Глава VII

             

***

      В кубке плескалось вино, облизывало бронзовые стенки, оставляя после себя полупрозрачный бордовый след. Сколько таких кубков испил он за свою жизнь? Не счесть… Не раз он вкушал эти темные капли с чужих губ, грудей, откуда только можно, но отчего только теперь вкус, прежде едва отличный от воды, казался другим? Столь много хмельных ночей могли отпечатать в его сознании воспоминания, но удалось только одной — и хмельной она вовсе и не была, как бы Эйгон ни желал верить в обратное. Отчего-то только теперь арборское казалось как-то по-особенному теплым, пахнущим цветами, разливающим томительную терпкость на языке, а под пальцами словно до сих пор скользил тот шелк, и те острые плечи… Эйгон качнул головой, осушив кубок до дна, и перевел взгляд на раскинутый лагерь.       Повсюду дымились костры, кухарки сновали с полнящимися репой и луком корзинами, лаяли в нетерпении псы, юнцы освежевывали первых пойманных кроликов, густо пахло гарью, потрохами и лошадьми. Эйгон никогда не любил охоту — что толку высиживать верхом меж замшелых деревьев, в протухшей тишине выслеживая старого, покрытого бородавками кабана, если то же могут сделать слуги? Теперь ему бы откинуться на разложенных на кресле шкурах, пить арборское да смотреть на суетно — совершенно случайно и потрясающе часто — мелькавших то тут, то там, хорошеньких высокородных девиц, одна больше другой охочих до его взгляда. Ничуть не хуже (не лучше?) блестящих глаз шлюх самых скверных, пропахших кислым элем и тушеной ягнятиной — некогда его самых любимых — кабаков Блошиного. Было почти упоительно-забавно — насколько он вообще мог бы найти что-то забавным. И все же все казалось лишь россыпью цветастых шелков — или из чего наперебой отшивали придворные дамы свои наряды? Мастер над монетой вроде бы говорил о том, что в последние седмицы портнихи Королевской гавани озолотились как никогда.       Он почти мог слышать глумящийся голос дорогого брата где-то на краю сознания:       «Неужто никто не по вкусу, братец?»       «Давно ли высунул язык из-под юбок бастардки-ведьмы Харренхолла, братец?» — бросил бы он в ответ, даром, что Эймонд, уже с десяток лет покоящийся на дне озера, не ответил бы…       И все же тот как всегда был прав. Даже мертвый, с пронзенной Темной сестрой глазницей — дорогой братец был прав. Отрада их почившей матушки. Не по вкусу… И тут бы получить очередную ее пощечину. О, Алисента звонко и отрывисто впечатала бы свою сухую, изящную и пахнущую ладаном ладонь в его щеку, узнай только, о чем он думал. В слезах обняла бы растерявшуюся Хелейну, не в силах вынести стыд — порок — что был порожден их вынужденным браком. Эйгон искал — видят Боги, в которых он никогда, впрочем, не верил — искал в Нейрис черты его странной, тихой, нежной и доброй сестры.       И не находил.       Ни разворот острых плеч; ни тихая, томительная грусть на юном лице; ни тонкие пальцы, покорно и тут же призывно — ведала ли она, что делала? — касавшиеся его коленей; ни блестящее где-то в глубине фиолетовых глаз нечто, что прочие назвали бы таргариеновским безумием — ничто в ней не походило на ее мать. Говорила ли Хелейна о чем-то подобном? Быть может, извечно сторонившийся ее странных смятых предсказаний — он и не расслышал?       Она боялась крыс… может, боялась и Нейрис (за Нейрис?)… и оттого указала на нее?       Во рту тут же прокатилась горечь, сделалось мерзко — от самого себя. Ни в чем он не мог упрекнуть сестру, однажды ставшую матерью его детей, но никогда — его женой — разве что перед людьми. Хелейна любила их детей отчаянно, изо всех сил — и та надрывная любовь стоила ей жизни. Вина снедала Эйгона все десять лет, но теперь казалось, что виноват он был куда больше, чем прежде думал. Явилось ли сестре в видениях и это?       Быть может, в день, когда его привели — едва ли Эйгон, окутанный тогда пологом вина, сам мог осилить бесконечные коридоры замка — в пропахшие травами и кровью покои, водрузили на руки теплый, вроде бы непривычно тихий сверток и замолкли, ожидая от него имени — шептала ли что-то Хелейна? Теперь уже и не узнать. А он бы, пожалуй, хотел…       Мелькнула очередная изумрудная юбка, словно в насмешку тому, что сам он был облачен почти что в черное. Улыбка и делано скромный взгляд из-под ресниц очередной девицы. Едва мазнув по румяным щекам, Эйгон скользнул взором дальше. Блеснул топор гвардейца, позже с жадностью впившийся в сухо хрустнувшее полено. Заржали кони в наспех организованном стойле… и будто что-то замерло. Послышалось… гром? В пору бы разгневаться на мейстера — старик Манкан прочил ладную погоду, да, выходило, не годился уже и на это. Надо бы велеть отправить ворона в Цитадель…       «Дракон! Прячьтесь!»       Кубок — Эйгон и не заметил, как мальчишка-виночерпий наполнил его вновь — был забыт, отброшен на примятую тут же поднявшейся суетой траву. Он встал и вскинул голову вверх — над рваными вершинами сосен мелькнул игольчатый хвост и острые когти. Рев повторился, завесу тяжелых облаков озарило беснующееся пламя.       Что-то заворочалось — нетерпеливо и тоскливо дернулось в груди от вида венчавших шею острых шипов да перепончатых, легко парящих в небесах крыльев. Блеклое солнце отразилось от бурого чешуйчатого бока. Овцекрад.       Следя за кружившим неподалеку драконом, Эйгон поучаствовал странное — давным-давно забытое — зовущее.       Пламя и кровь…       Таргариены ближе к Богам, чем к людям, верно? Он почти забыл о том… забыл бы, и лишь Нейрис своими вопросами, своей тихой и опасливой, затаенной в глубине глаз решимостью, своей вдруг сплетенной косой напомнила ему об этом. Откуда взялось в ней это? Когда? Вся она была словно единственным, что не давало памяти о его доме истлеть: ни корона Завоевателя, ни железный трон, ни покоящиеся в подземельях черепа — только тонкие пальцы, раз за разом вышивающие на тканях его дублетов золотые разверзнутые крылья.       Взгляд упал на лагерь, скользнул по людям — кто-то застыл, прочие же мельтешили в бесплодных попытках найти укрытие. Среди всех он не видел того единственного, что искал: нигде среди них не было Ее.       Кровь застыла в жилах, обрушилось вдруг ужасающее осознание. Он повернулся к жавшимся кучей служанкам.       — Где Нейрис?! — голос разнесся эхом, точно гром.       Они отпрянули в страхе, никто не решался встретиться с ним взглядом, лишь одна особенно смелая — или глупая — выступила вперед.       Он узнал в ней ту, что прислуживала Нейрис. Подняв руку, Эйгон резко схватил ее за собранные на затылке волосы, заставив посмотреть в глаза.       — ГДЕ МОЯ ДОЧЬ?!       Чепец сбился на бок, в больших зеленых глазах плескался страх, по лицу текли слезы — но она не скулила, подобно прочим, что попусту причитали и суетились за ее спиной.       — В-ваше Величество! Принцесса отдыхала в шатре, а когда проснулась, ей нездоровилось. Я отправилась за сливками, но, вернувшись, не застала ее…       Эйгон резко отпустил ее, и девушка отшатнулась, едва не упав. Мысли лихорадочно метались, тошнотворный, животный страх поднялся к глотке. Лес сотряс новый рев — кружащий над кронами Овцекрад вдруг завис в воздухе, и, взмахнув крыльями, рванул вниз.       Нейрис…       — Коня! Быстрее, черт вас побери! — прорычал он в чистом, первобытном ужасе.       Вскочив на седло, пришпорил жеребца, направляя того в лес, опережая прочих, что уже отправились к поляне. Взмыленный конь огибал стволы и поваленные бревна, ветви хлестали по лицу, мышцы с тянущей болью отзывались на резкие движения — но то было не важно. Ничто не будет важно, если он не успеет… Мелькали образы прилаженной к крошечному телу окровавленной головы, и отвратительно-сочувственные вздохи при виде вспоротого пиками платья Джейхеры, и самые живые — фиолетовые глаза, полнящиеся страха, и протянутые к нему руки… Разум вдруг сделался холодным и пустым. Были лишь стук копыт, руки, сжимающие поводья, биение сердца — набатом, и виднеющаяся вдалеке пятно света. А позади все слышалось:       «Защищайте короля!»       «Не отставать!»       «Луки на изготовку!»       «Ищите принцессу!»       Не найдут. Эйгон знал — чувствовал — что Она — там — за завесой намертво сплетенных сосновых ветвей. С истошным ржанием конь вырвался на поляну. Шуршала листва, стучали копыта — все не важно — раздался рев. Она стояла, казавшаяся теперь совсем крошечной, перед разверзнутой пастью напротив. Когти Овцекрада вспарывали землю, хвост бил по стволам, сминая кроны деревьев. Дикий. Смертельно-опасный.       «Дракон растерзал с десяток людей» — вспомнился лоснящийся голос Стронга, докладывавшего о попытках суки с Драконьего камня найти всадника.       Эйгон пришпорил коня, но тот, проскакав всего с десяток футов, встал на дыбы, остановленный взметнувшимся немногим выше пламенем, лишь чудом не сбросив наездника.       «Вперед!» — выкрикнул кто-то, чтобы мгновением позже с истошным криком едва увернуться от выпущенного в его сторону огня. То лишь раззадорило дракона. Спешившись, Эйгон вскинул руку, приказывая людям ждать.       Взгляд не оставлял тонкую фигуру впереди. Ноги, будто и не помня старых потревоженных ран, несли его вперед. Мгновения или вечность — он смог схватить ее запястье, оттеснив за спину. Пасть напротив разверзлась, обнажая ряды клыков, в глотке полыхало занимавшееся пламя. Он помнил — живо, до дрожи — помнил как оно чувствуется — как облизывает кости, впечатывает ткань в плоть так, что не разделить, лакает и рвет жилы, обезумевши жрет тело, превращая то в переправленное запекшееся месиво. Он помнил, и помнил то, что никогда не был храбрецом… и все же нырнул бы в пекло только ради того, чтобы Она осталась жива.       — Уходи, — сухо, холодно.       Тонкие пальцы все еще хватались за его спину — почти можно было почувствовать тот легкий, пьянящий запах цветов.       — Назад. Сейчас же. Это приказ, Нейрис! — совсем не те слова, которые, он хотел бы, чтобы стали последними.       Пальцы разомкнулись. Шаг, два, еще — по сочной, беззвучно поддающейся траве. Он почти выдохнул. Почти подумал, что она в безопасности…       — Нет, отец! — прозвучал ее надрывный, залитый слезами голос.       Глупец, разве мог он надеяться, что Нейрис не ринется назад? Прежде думавший, что то все — чушь — теперь он ясно осознал: Боги и впрямь кидают монету, и шестнадцать лет назад та приземлилась безумием вверх…       Прежде, чем Эйгон успел бы обернуться, чтобы оттолкнуть ее, прежде, чем вырвалась бы очередная команда — небо прорезал новый рев. Другой. Черный, гигантский — он показался из-за небес, тут же спикировав вниз. Когтистая лапа Каннибала подхватила хрупкую фигуру, тут же взмыв с ней вверх…       — Нет… — слетело с губ.       Всполошились лучники, несколько стрел отправились вслед удаляющимся крыльям.       «Матерь, смилуйся!»       «Не стрелять! Попадете в принцессу!»       «Да помогут ей Семеро…»       Мир рушился, с истошным гулом распадался на части — или то шумела его собственная кровь? Ярость затопила сознание, добела раскаленной стеной встала пред глазами. Он лично выпотрошит каждого, каждого, кто посмел открыть свой рот в мольбах, будто то был конец…       В пекло богов. В пекло семерых.       Он едва видел пасть, все так же кривившуюся в яростном оскале, едва обратил внимание на гигантские когти, разворошившие землю поодаль. Эйгон посмотрел в желтые глаза.       — Dohaeras! — древний, с десяток лет не слышимый и не произносимый им язык вырвался дико, яростно, наотмашь. Шипящий в венах страх был совсем не страхом перед драконом напротив. Тот оскалился пуще прежнего, черные зрачки сузились в гигантских аметистовых радужках, отражая человека напротив.       — Dohaeras, будь ты проклят, — вновь прорычал Эйгон. Проклят, должно быть, будет он сам…       «Дракон — не раб» — назидательно твердили драконоблюстители когда-то давно. «Дракон сам выбирает наездника…»       Что же, такой милости им двоим не представлялось.       Осклабившийся, изгибающий бурую чешуйчатую шею, прежде подчинившийся лишь неотесанной дикарке — он был безмерно далек от другого, самого прекрасного, лучшего, что было в Эйгоне, помимо его детей. Овцекрад никогда не сравнился бы с Солнечным Огнем.       «Ты — не мой дракон, но ты мне нужен» — надрывно пронеслось в мыслях.       Не находя в желтых глазах никакого смирения, Эйгон бесстрашно шагнул вперед, готовый оседлать зверя и так. Он опустил раскрытую ладонь на каменную чешую, хотя это и едва ли походило на ласку. В охочей до крови глотке перекатился рев. Гигантское тело подобралось, движения мышц рябью прокатились под чешуей, из пасти вырвалось горячее дыхание. Обнажились опутанные слюной темные клыки. Бурое, с рваными прорезами крыло вытянулось в сторону… Эйгону хватило нескольких мгновений, чтобы вскарабкаться по нему. Он едва коснулся лук увешанного пучками сухих трав и невесть чьих прилаженных на веревках костей седла, когда, не заботясь о цепях и ремнях, произнес показавшееся теперь совсем незнакомым:       — Sōvēs!       Мир пошатнулся, крылья вгрызались в землю, когда Овцекрад грузно двинулся вперед, уничтожая все на пути, чтобы спустя мгновения оттолкнуться и взлететь. Порыв воздуха ударил в лицо, и то давно забытое ощущение, лизнувшее спину… Эйгон припал всем телом к седлу, направляя дракона вслед удаляющейся черной точке. Ему бы коснуться ладонью бурой чешуи, скользнуть в благодарности по горячему боку, но все, о чем он только и мог думать — мелькающие впереди крылья. С каждым мгновением они были все ближе, казалось, Овцекраду не стоило особых усилий нагнать Каннибала. Тот летел, то и дело оборачиваясь, едва не шипя, будто в лапах была добыча, которой он не хотел делиться, а не… Сцепив зубы, Эйгон не выпускал из виду светлую точку, весь мир сузился до вида развевавшегося в порывах ветра платья. Как ни старался, он не мог рассмотреть ничего более.       Он направил дракона ниже. Подлететь, нырнуть под брюхо… Эйгон, должно быть, успел бы обхватить ее одной рукой, перетягивая на свое седло, если бы в то же время Овцекрад вцепился бы в крыло пастью. А после… Едва ли он найдет в себе силы взглянуть на свое дитя. Что, если она будет такой же тихой, как и в тот день, когда он впервые взял ее на руки? Нет, он тут же помчится в замок, подставит кинжал к шее Манкана, заклиная того сделать что-то, хотя бы что-то…        Соленая влага обожгла щеки, и Эйгон сжал челюсть, воспаленным взглядом следя за Каннибалом, готовый направить Овцекрада вперед. Лучший момент представился всего через пару мгновений… Но прежде, чем Эйгон выкрикнул бы очередную команду, прежде, чем покрепче взялся за луку одной рукой, вторую оставляя свободной, ветер вдруг донес до него звонкое:       — Lykiri!       Из груди вырвался хриплый, сдавленный выдох, больше походивший на вопль раненого животного. Мир исчез, схлопнулся до сцены, происходившей впереди.       Она была жива.       А вот насчет себя Эйгон не был уверен.       Его глаза — не он! — видели, как замедлился вдруг Каннибал, как изогнул шею, проревев, как распрямились и расслабились его крылья, когда рядом показался острый утес. Зависший в воздухе, он снизился, замер на мгновение над землей — расцепил когти.       Почувствовав желание наездника, с недовольным рыком Овцекрад приземлился рядом. Ощутив под ногами твердость скалы, Эйгон двигался вперед, одновременно желая и страшась оказаться ближе. Быстрее… Вот пошевелилась перепачканная пылью белая юбка, оцарапанные тонкие руки уперлись в землю, приподнимаясь…       Эйгон рухнул на колени, ладони скользнули по ее плечам, ребрам, голове — цела! Прижав Нейрис к себе, он коснулся губами макушки, зажмурился, позволяя слезам падать на серебристые волосы.       — Он подчинился, — тихо всхлипывая, прошептала она, уткнувшись в его дублет. — Он подчинился мне, отец.