Глава первая, в которой Макс удивляется и понимает что он больше не в Канзасе

«Тото, у меня такое чувство, что мы больше не в Канзасе» — Волшебник страны Оз (фильм 1939) Солнце лениво уходило за горизонт, заливая старую брусчатку густым, почти сиропным золотисто-красноватым светом. В траве у реки уже начинали заводиться сверчки, их стрёкот вплетался в приглушённый гул города и далёкий смех прогуливающихся парочек. Макс шёл, едва ощущая вес рюкзака за плечами. Внутри, между тетрадями и старым ноутбуком, лежал контракт. Настоящий, с печатями. Если бы не Марина, которая втайне от него отправила рукопись в издательство, он бы так и сидел над ней, бесконечно правя запятые. «А теперь… вторая книга. Да я сам себе не верю», — думал он, жмурясь от удовольствия. Мимо пронёсся запыхавшийся бегун, обдав его запахом пота и разогретого асфальта, и Макс невольно вернулся в реальность. Он миновал яркие туристические ловушки с их неоновыми вывесками и навязчивой музыкой, направляясь к «Тихой Гавани». Это место было его личным убежищем. Узкий вход, заросший плющом, вёл в зал, где время застревало в книжных полках. Запах старой бумаги, свежего кофе и негромкий джаз — здесь можно было дышать. Марина и Андрей уже ждали его на их обычном месте у окна. Марина, маленькая, черноволосая и вечно энергичная, расплылась в улыбке, едва он показался в дверях. Андрей же, как всегда, полулежал на стуле с таким видом, будто познал дзен и теперь ему просто немного скучно. — Опять заставил нас ждать! — притворно возмутилась Марина. — Это писательский приём: появиться в тот момент, когда «сюжетно» выгодно, — Макс отодвинул стул и сел. — Нужно же было дать вам время перемыть мои косточки. — Ну-ну, мастер сюжетов, — фыркнула она. — Хватит суеверий, колись! Что там во второй книге? Фантастика? Макс на мгновение замялся, подбирая слова. — Да, фантастика. С элементами триллера. Главный герой — талантливый мошенник. Он притворяется офицером межзвёздной полиции в одной… скажем так, космической империи. Хочет обчистить местного губернатора, но потихоньку втягивается. Начинает играть роль не для прикрытия, а потому что… ну, люди там в беде. Сначала ради выгоды, а потом становится героем поневоле. — Волк в шкуре овчарки, — подал голос Андрей, не меняя позы. — Почему сразу волк? — Марина нахмурилась. Андрей вздохнул, глядя в окно, словно читал невидимую лекцию: — Всё просто. Люди делятся на три типа. Овцы — мирные и беззащитные. Волки — хищники, которые на них охотятся. И овчарки, которые защищают стадо. Мошенник — это чистый эгоист. Он не овчарка, ему плевать на стадо, пока оно не приносит прибыль. — Он не убивает, — тихо возразил Макс. — Просто берет у тех, у кого и так много. Это не делает его волком. Андрей посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Безразличие — это тоже зло, Макс. Можно просто стоять и смотреть, как другим рвут глотки, и утешать себя тем, что ты «просто мошенник». В итоге ты такой же хищник. Макс отвёл глаза. В памяти, как старая заноза, шевельнулось воспоминание. Школьный двор. Марина на скамейке, сжимающаяся под градом издевательств двух старшеклассников. Он тогда стоял в десяти метрах. Смотрел. Делал вид, что это его не касается. Не из страха — просто не видел смысла ввязываться. А потом был хлопок. Ведро с мусором, надетое ей на голову. Ошмётки еды, грязная вода, брызнувшая на его новые, вчера купленные кроссовки. В ту секунду в нём что-то лопнуло. Не из-за неё — из-за испорченной вещи. Он помнил вкус адреналина и то, как хрустнула челюсть одного из придурков под его кулаком. Быстро, грязно и эффективно. После этого Марину больше не трогали. Никогда. — Может, и так, — глухо произнёс Макс. — Но я верю, что люди сложнее. Волк может стать овчаркой, если стимул будет правильный. Всё живое меняется. — В книгах — может быть, — Андрей качнул головой. — В жизни волки остаются волками. Их либо ломают, либо уничтожают. Так безопаснее. Марина, чувствуя, что разговор заходит в опасные дебри, подняла бокал. — А давайте выпьем за овчарок и нашу новую литературную звезду! — За вторую книгу, — улыбнулся Макс. — За волка в овечьей шкуре, — усмехнулся Андрей. Они ещё долго сидели, болтая о чепухе, пока сумерки окончательно не поглотили набережную. А потом они вышли на улицу. Свежий ветер, мигание фар… и резкий хлопок. Как петарда, только тяжелее. — Ребят, что это?.. Мир раскололся. Взрывная волна была физически ощутимой стеной боли. Стекло витрин превратилось в шрапнель. Макс упал, оглушённый, видя, как по улице бегут люди в чёрном с жёлтыми повязками. В руках у них было что-то, изрыгающее сполохи света. — За мной! — Андрей втащил его и Марину за массивную колонну. Рядом на мостовой рыдал мальчик. Марина дернулась было к нему, но Андрей прижал её к камню: — Сиди здесь! Я сам! Макс смотрел, как его друг, почти касаясь грудью асфальта, ползёт к ребёнку. Один из нападавших вскинул своё странное оружие. Очередь. Взрыв где-то совсем рядом. — Макс! Забери его! — крикнул Андрей, закрывая собой мальчика. Его лицо исказилось. Макс рванулся вперёд, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, но не успел сделать и шага. Ослепительная вспышка, удар, выбивший воздух из лёгких, и бесконечная, липкая тьма. Сознание возвращалось так, словно он выныривал из глубокого колодца, наполненного киселём. Шум в ушах напоминал мерное шипение неисправного радио. Макс чувствовал тепло. Густое, давящее тепло, обволакивающее всё тело. Он попытался вздохнуть и похолодел: на лице была маска, а в горло уходила трубка. Но паники не было — лёгкие работали ритмично, качая какой-то странный, насыщенный воздух. Он приоткрыл глаза. Вокруг была зелёная, мерцающая взвесь. Сквозь неё тускло светились лампы. Макс попробовал пошевелить рукой и наткнулся на прохладное стекло. Но то, что он увидел, заставило его сердце зайтись в безумном ритме. Рука. Тонкая, изящная, с длинными пальцами и светлой кожей. Совсем не та широкая, мозолистая ладонь, к которой он привык за тридцать лет. Он поднял обе руки, глядя на них через толщу жидкости. Хрупкие предплечья, отсутствие волос, плавные линии… Взгляд скользнул ниже. Под слоем бинтов угадывались очертания груди. Тонкая талия, изгиб бёдер… «Господи… это не моё тело. Что это за бред?! Где я?!» За стеклом послышался механический звук. Перед «аквариумом» замер угловатый металлический скелет. Нескладный, с множеством тонких манипуляторов вместо пальцев, он напоминал кошмарный сон инженера. Глаза-датчики дроида мигнули красным. — Пациент, прошу сохранять спокойствие, — голос робота был сухим и монотонным, он доносился словно из-под воды. — Вы находитесь в бакта-капсуле. Состояние стабилизировано. Показатели регенерации в пределах нормы. Резкие движения нежелательны. «Бакта?» Слово казалось смутно знакомым, будто из старого кино, которое он смотрел в детстве, но смысл ускользал. Макс зажмурился, пытаясь вспомнить. Взрыв. Андрей. Марина. Где они? Какая еще больница купает людей в зелёной жиже? Послышались тяжёлые, уверенные шаги. К капсуле подошёл высокий темнокожий мужчина. На нём была строгая форма, в руке — фуражка. Он смотрел на Макса — или на того, кто был в этом теле — с явным облегчением. — Привет, Сола. Я уже думал, мы тебя потеряли. Макс застыл. Сола? Это имя? Мужчина повернулся к дроиду: — Как она? — Пациент Сола Тапало стабильна, капитан Панака. Повреждения тканей устранены, но восстановление нейросвязей требует времени. Капитан — Панака, если Макс правильно расслышал — вплотную подошёл к стеклу. — Ясно. Сола, объясни, что за ситховщина там случилась? Тебя нашли почти мёртвой. Ожоги от бластера, голова разбита… Ты ведь шла на встречу с информатором. Неужели «Черное Солнце» решило играть по-крупному? Макс сглотнул, чувствуя, как трубка в горле мешает дышать. Ситховщина? Бластеры? Чёрное солнце? Это звучало как бред сумасшедшего фаната научной фантастики. Но боль в теле была слишком настоящей. Вдруг в голове, за пределами слуха, прошелестел негромкий голос: «Просто скажи, что ничего не помнишь… так будет лучше для всех». Макс вздрогнул. У него ещё и галлюцинации? Но совет был дельным. Что он скажет? «Извините, я писатель из Москвы, верните мне мои джинсы и кроссовки»? Он с трудом разлепил губы. — Я… не помню, — его собственный голос, ставший высоким и мелодичным, прозвучал через динамики капсулы, испугав его самого. — Не помнишь? — Панака нахмурился. — После такого удара неудивительно. Отдыхай. Как только вспомнишь хоть что-то о заговоре — сообщи мне лично. Эти уроды вздумали нападать на моих людей прямо в Тиде… Пора им напомнить, кто здесь закон. Капитан вышел, и Макс остался один на один с дроидом. Он осторожно коснулся бинтов на груди. Шок постепенно сменялся тупым оцепенением. Если это сон, то он слишком детальный. Если безумие — то слишком логичное. Время потекло рваными кусками. Жидкость то нагревалась, то остывала. Макс проваливался в тяжёлый сон без сновидений и снова просыпался. Дроид-медик (FX-7, как было написано на его корпусе, что Максу ни о чём не говорило) иногда подходил, проверяя приборы и бормоча что-то о «регенеративных функциях». Спустя вечность — или несколько часов — появилась девушка. В такой же форме, как у Панаки, весёлая и шумная. Она прижалась лицом к стеклу, улыбаясь. — Привет, сестрёнка! Живая! Я же говорила этим жестянкам, что тебя так просто не прикончишь. Весь эскадрон за тебя болеет. Мы тут даже пирог испекли… правда, парни его уже почти сожрали, так что поторапливайся! Кстати, Хак вчера такое выдал… Макс просто смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова. «Сестрёнка». Значит, у этой Солы есть семья. Есть жизнь, в которой он теперь заперт. Девушка — Эссара, как её назвал дроид — ещё немного поболтала и ушла, оставив его в гнетущей тишине. Наконец, дроид объявил, что процедура закончена. Жидкость с хлюпаньем ушла вниз, и Макса пробрал ледяной холод. Когда крышка капсулы откинулась, он едва не упал — ноги казались ватными, лишёнными костей. Дроид ловко размотал бинты, обнажив исцелённое, но совершенно чужое женское тело, и набросил на плечи Макса лёгкий халат. Снова появилась Эссара. Она сияла. — Ну что, боец, на выход! Врачи говорят — чудо, а я говорю — порода! Давай, одевайся и загляни к органику на осмотр. А потом — домой. Хак уже ждёт внизу с нашим аэрокаром. Макс взял протянутый сверток с одеждой. Тонкие пальцы, светлая кожа, аккуратные ногти… Эта рука могла принадлежать скрипачке или модели, но не ему. «Домой», — повторил он про себя, чувствуя, как сердце сжимается от страха. Это слово звучало как обещание безопасности, но для него оно было началом самой опасной игры в его жизни.