Благословение

      Первый луч едва коснулся острых горных вершин, когда топот лошадиных копыт разогнал царящую в сонной деревне тишину. Ночного гостя возле окраины деревни встречал дряхлый старик, клонящийся к земле.       Лицо всадника скрывалось под тёплой, отделанной мехом накидкой.       — Мы были б рады вам… — старик потер морщинистые, покрытые старческими пятнами ладони друг о друга, — только вот деревня теперь не для гостей. Поселились в наших домах разбойники, выгоняют людей на мороз помирать.       Ласково всадник гладит коня по крепкой шее.       — Ответить, старик: где ж они? Смогу, быть может, я помочь.       — Неужто в одиночку собрались!? — старик качает головой. — Денно и нощно здесь стою, предупреждая путников об опасности. И ты, мил человек поворачивай назад, спасайся.       — Доброе дело, — едва заметно, в такт словам, кивает всадник. — И что же, помощь не придёт?       Старик руками разводит:       — Властители здешних земель прислать помощь обещали. Когда — знать не знаем, лишь молимся.       Взгляд всадника бродит по толстым стволам деревьев, укрывших их от маленького захваченного поселения. И взглядов грязных разбойников, пришедших растащить всё, нажитое тяжким честным трудом.       — Вот что я скажу, старик: Спасаться — моё дело, — он говорит твёрдо, но едва ли громче шелест листьев на ветру. — Император велит карать нечестивых, преступивших закон. Пройду мимо — предам данную клятву чтить божью власть небесного трона.       Вздыхает тяжко старик:       — Удача с тобой, благородный.       — Покажи дома, где укрылись нарушители, а сам спрячься. Невинные души пусть по домам сидят, тише озёрных вод.       Всадник спешивается. Конь беспокойно топчется на месте, перемешивая комья белоснежного снега с грязью. Привязанный к древесному стволу повод вынуждает животное остаться на месте. И всё же ни единого громкого звука. В блаженной тиши утопают маленькие людские домишки.       С устланных соломой покатых крыш жидким золотом стекали солнечные лучи, ослепительным блеском падая на неровный слой снега.       Каким бы быстрым ты не был, солнце всегда остаётся быстрее.       Петух молчит, пока утренняя синева пожирает мирриады звёзд — извели всю скотину, оставив людей без пропитания. Лишь громкий скрип под больными стариковскими ногами разгонял сонное царство захваченной неверными деревни, всадник тенью подстраивал свой широкий шаг под этот скрип.       Стоило лишь дрожащей руке упасть последний раз, отметив дома с поселившимся внутри недругами, как всадник замер.       — Спрячься, где можешь. На шум не выбегайте. Грязно будет.       — Боги тебя ведут, благородный.       Всадник молчит.       Проходит некоторое время, — счёт в уме идёт по втором кругу, — но подозрительно никто не выходит наружу. Свет уж вовсю рвётся сквозь плотную рисовую бумагу, нарушители императорской воли должны были проснуться. Нагината приятно тяжелит загрубевшую ладонь.       Счёт заканчивается на середине следующего круга.       Распахнувшиеся сёдзи впускают ледяной ветер с благословением Аматэрасу. Перед взором всадника предстают валяющие на циновках люди: пропитавшиеся тяжелым запахом алкоголя мужчины и плавающие в соли собственных слёз женщины. Обнаженные и не очень.       — Какого они… — один из мужчин просыпается, закрывая пьяную морду от солнца.       Женщина, которую он обнимал, отодвинулась, прижимая к обнажённой груди порванную ткань кимоно. Её лицо красное, опухшее от слёз, его — от выпитого сакэ.       Мужчина даже взглянуть на пришедшего не успевает — острое лезвие нагинаты проникает в его плоть, как писчий ножик в бумагу. Часть руки падает на пол вместе с головой, окунувшаяся в багрянец женщина прижимает ладонь ко рту, её горло судорожно дёргается. Сдерживает рвоту.       Спешно просыпаются другие обитатели дома.       Занятые разбойниками дома больше обычных, явно принадлежат уважаемым в деревушке семьям, нагината в чужих руках гибче бамбука, покорнее самой идеальной жены. Развернуться не трудно. Женщины бегут в глубь дома, покуда мелькает в воздухе острая сталь.       Мужики ответить не успевают, но и криков хватает. Нависшая дымка сна рассеивается, словно ветром согнанная, вот уже вся деревня на ногах.       Не все пьяны. Неотёсанные свиньи достаточно владеют собственными конечностями, чтобы вывалиться на мороз с оружием наизготовку. Всадник мчится по самой широкой тропе деревни, встречая поднимающихся на ноги бандитов. Нагината с жадностью рассекает чужую плоть.       — Ловите ублюдка!       Лучники успели выпустить всего пару стрел прежде, чем остались без рук. Всадник не останавливается, сами помру от кровотери. Иль, при удаче большой, от голода. Нет рук — нет еды. Тёмные кляксы растеклись по небесному своду — взметнулись в небеса потревоженные шумом битвы птицы.       Нагината в руках его вращается; теряется в алеющих брызгах отражение. У смерти нет лица. Деревянный конец болезненно врезается в живот подбежавшего мужчины, с другой стороны лезвие разрубает плоть вместе с костями. Оба валятся наземь, под ногами с хрустом давится череп выжившего.              Некоторые бегут. В суете битвы самые трусливые чают надежду спасти свои жалкие шкуры, лес манит своей шириной. Плотно растущие стволы таким длинными оружием помахать не позволят. Лошадей здесь не осталось тоже.       Расстояние между ними сокращается несколькими длинными прыжками. Стекло глаз отражает перевернувшийся мир, корни деревьям тянутся из самих небес, под низом раскинулись объятия милостивой богини солнца. Головы на земле множатся собранным урожаем.       От резких движений спадает меховая накидка с головы, всего на мгновение обнажая лицо благородного мужа, испещреное лёгкими морщинами. Собранные в гульку волосы вновь скрываются под тканью одежды.       Жизнь узревших врага своего проносится стремительно, увядание приходит последними вздохами. Всадник никого не жалеет.       Настоящих самураев здесь нет — это ясно.       Закалённые тяжёлой жизнью в нищете мужики, овладевшие несколькими оружейными приёмами. Такого достаточно, чтобы защитить своё жилище при нападении дикого животного или зарезать свинью к обеду. Много ли надо, дабы затравить простой народ в маленьких деревушках на отшибе мира, куда не доберётся имперская власть?       До города они бы не дошли, ещё на подходе бы вывесили их тела сушиться под солнцем.       Первое утро муцуки встречают разлитые реки крови, Аматэрасу должно оскорбиться видом вывалившихся под златом остывающих внутренностей. Уродство алого очернило снежную чистоту. Дрожит измученный чужим вторжением простой люд.       Последнего, оставленного в живых ублюдка всадник грубо тянет за волосы вверх.       — Пощади, мужик! Я всё расскажу! Искуплю свою карму!       — Посмотрим, — всадник тянет сильнее. — Вас кто-то нанял? Вы одни? Откуда взялись?       Лицо мужика искажается болью, но он говорит, сдерживаю жалобный скулёж:       — Одни мы, благородный! Одни! Пришли из разорённой деревушки у моря, господин! Кому ж нужны такие бедняки, великий?       Гад в обращения путается. Видит по дорогим одеждам, — подбитая мехами чёрная кожа с опоясывающей позолотой линий, — что прибыл сюда знатный господин. Одно хаори стоит больше всех их жизней, потерянных за считаные мгновения. Вынашивает веру умаслить господина, дабы спасти прогнившую душонку.       — Трусишь отправиться следом за своими товарищами? — слышится ядовитая насмешка.       Всадник осматривает его: давит на челюсть, вынуждая показать зубы, проверяет розовеющими на холоде пальцами состояние кожи, даже давит на искривленный нос. У мужика слезятся глаза. Вероятно, больно. Сломан давно.       Мало для выводов.       Неправильно сросшиеся кости говорят об отсутствии должного ухода, кимоно из грубой ткани — о деньгах. Точнее их отсутствии. Немытый мужик с неровно растущей, сальной бородой. В глаза не видел бритв иль сэнто, лекари ему лишь снились.       Всадник отпускает волосы, позволяя ему упасть лицом в окровавленный снег.       — Может и не врешь.       — Не вру, конечно, господин! Не посмел бы!       — Какой богобоязненный, ты посмотри, — подошва тяжёлого кожаного сапога давит на щёку бандиту. — Чего тебе бояться-то? С такой кармой ты вырвешься из круга перерождений!       — Дак это! Я…       Всадник изучает одну из катан, потерявшую хозяина. Грубая ковка и хрупкий метал менее страшны, чем покрывающая лезвие ржавчина. Ухаживать за мечами этих идиотов учил глухонемой мертвец, видимо. Такое оружие оскорбляет взор.       Металл разбивается под сильными пальцами.       Холодный ветер треплет полы утеплённых хакама, стремится проникнуть под меховую накидку и скинуть капюшон. Осколки лезвия попадают цветочным лепестками.       — Господин, молю вас, пощадите!       Всадник раздражается. Давление ноги усиливается, — всего ничего! — прерывая его жалкие прощения треском ломающейся челюсти.       — Выживешь, хватит хныкать. Ты мне ещё нужен.       Благородный господин легко взваливает на широкое плечо дрожащую тушу, удерживая одной рукой, вторая же отягощается древком нагинаты. Он проникает в ближайший дом с открытыми сёдзи, находя там жавшихся друг к другу женщин.       — Ты, — он лезвием указывает на одну из них, — Зови старейшину.       Женщина вздрагивает, отползая чуть дальше от оружия.       Терпение у всадника иссякает, а может понимает он, что та видит лишь острие нагинаты, слыша лишь шум сердца собственого. Рявкает злобно:       — Старейшину зови!       Тот самый старик, встречающий путников благодарит всей широтой души, темы изуродованных трупов не касаясь. Вороны слетались на запах смерти, покуда свежее мясо не промёрзло. Отгонять их кинулось несколько здоровых мужчин, сумевших выжить под гнётом разбойников.       Предпочли прятаться за чужими спинами. Те, кто отпор дал, давно гниёт под землёй, души их стремятся к перерождению.       Девки старались держаться. В этой маленькой деревеньке на пятьдесят домов некуда было податься, испорченная честь мало кого будет интересовать, когда обнаружится отсутствие завидных невест. Замолчать — единственный выход. Все всё знают, никто ничего не скажет.       — Оставайся, благородный. Для нас честь дать тебе приют, — старик глубоко поклонился.       — Поберегите запасы провианта для себя, — ответных любезностей не последовало. — Мне пора отправлять.       — Пусть боги устелят твой путь цветами, добрый человек.

***

      — С возвращением, — служанка принимает промокшую накидку.       Собравшая волосы шелковая лента развязывается, позволив длинным волосам расспыться по широкой спине. Между бровями пролегает глубокая морщинка — признак терзающих ум тяжких мыслей.       — Я распоряжусь о подготовке сэнто, госпожа, — служанка отклоняется.       Мужчины-слуги отвязали разбойника от коня, стоит поскорее передать его в руки пыточных дел мастера. Золотые руки, способные разговорить даже самый костлявый язык — за то ценила его уважаемая госпожа Оомори. Чудесным образом зажила сломленная челюсть — ничто не помешает беседе по душам.       Услужливые женщины помогают переодеться в домашнее, пока готовится горячая вода и топится баня.       — Не желаете ли посетить юных господ? Молодой мастер Таро совершает успехи…       Госпожа Оомори вскидывает ладонь, призывая к молчанию. Служанка закрывает свой большой рот, более не смея касаться этой темы — не сейчас. Словоблудие никому почёта не принесёт, молчание чище серебра, молчаливые доживают до седин.       Дети обождут. Мужчина, находящийся в сердце синдэн-дзукури лишь маленький огонёк курильных благовоний в огромном храмовом зале. Если распалить — всё загорится праведным пламенем, побегут крысы.       Слуги сбивались с ног, подготавливая господскую спальню и сэнто. Повара вновь на ногах, растапливаются печи для готовки, зажигаются масляные лампы в хозяйском крыле. Всего одно мгновение сгоняет нависший над домом Оомори сон.       Сэнто встречает её важным паром.       Осиный рой мыслей давит на череп изнутри, беспрестанно жужжа даже при омовении. Тугая струна внутри порвётся, стоит только до её ушей дойти известиям от грязного оборванца. Ожидание липким мёдом растекается.       Всё рушилось.              Нападений на земли клана Оомори не счесть. Пропадает запасённый на зиму провиант, умирают люди, оставляя маленькие деревенские дома призрачно мелькать меж толстых лесных стволов. Людей для защиты всех и каждого не хватает. Пустеют владения.       Меньше людей — меньше деревень. Меньше деревень — меньше запасов. Меньше запасов — меньше денег. Меньше денег — меньше людей. Источником власти всегда будут служить слабые и ничтожные, рождённые под чужими ногами.       Благородная госпожа Оомори Когаре сама разъезжала по границам своих владений, пробираясь через такие дебри, через которые иной мужчина пробраться не осмелился бы. К самым бедняцким поселениям, о которых при распределении бюджета вспоминала в последнюю очередь.       Все эти нападения не могли быть случайностью, много уж случилось за такой короткий отрезок времени. Только вот попадались всё отребье без рода и племени — идеальные безликие инструменты, куколки на ниточка тонких. Велика вероятность, что знали такие мало. Из уст их мало чего можно добиться, как не старался бы трудолюбивый мастер.       Задавят.       Рано или поздно задавят её.       Добродетельны все и каждый, но кто же ответ на призыв о помощи бескорыстно, взамен не потребовав продать частичку души? Россыпь друзей по белому свету, только теряется в пустоте любезных обещаний всё. Своих овец защищать надобно.       Малый дом шатает безудержной бурей. Должен он устоять.       Дом страданий хранил молчание в быстротечном беге времени, начала затухать людская суета поддаваясь ночному спокойствию снаружи. Госпожа же всё бодрствовала, ожидая вестей.       По широким плечам Когаре растекается нежнейший шёлк цвета пиона, едва прикрывая белёсую кожу. Пояс на талии ослаб, любовным касанием собираясь на сложенных коленях. Спальня заполнялась тяжёлым дымным запахом табака, как заполнялись лёгкие. Кисэру утешала ноющие суставы, точно касания ледяной горной воды.       Известие приходит, когда усталость налившаяся смелостью персика усталость закрывает тяжелеющие веки. Едва только госпожа Оомори начала клевать носом, дуновением ветра разносится громкий стук. То слуга, с добрыми аль не очень вестями.       Богиня ещё не погнала ночь дальше, за море, земля заливалась мрачноватым серебристым светом луны. Во дворе Омори тёплые огни фонарей разгоняли мертвенное сияние полночного солнца, направляя людей во мраке.       Табак в кисэру догорел полностью, зато успокаивающий запах дыма всё ещё витал в воздухе. Масляные лампы погасли, зато в жаровне, согревающей тонкие стены спальни, весело потрескивали дрова.       Когаре усилием воли отрывает своё уставшее тело от футона и плотно запоясывает юкату, прежде чем открыть сёдзи.       Слуга кланяется.       — Госпожа, прибыл гонец, желающий вас увидеть.       Глубокая тень падает на её лицо.       Известие, да не то.       — От кого?       — Он будет говорить только с госпожой Оомори, — слуга не осмелился поднять взгляда.       Её короткий ноготок мерно постукивал по деревянной раме, то особый ритм сердца был. Стоило звуку прерваться, слуга едва заметно вздрогнул.       — Веди.       Госпожа выходит на мороз вот так — в тонкой спальной юкате и в деревянных гэтто.       На улице, перед самими воротами в смирении ждал человек, почти что растворившийся в чистейшем белом покрове снега. Маленькая фигурка средь ночных просторов. Углядеть следы ездового животного не способен даже самый острый взгляд.       — Чьим посланником будешь? — низкий голос госпожи Оомори разносится кличем боевых барабанов.       Тёплый пар облачками вырывается из распахнутых губ. Ночными часами больших холодов надобно греться у жаровни в спальных комнатах покуда солнце не зажжёт землю. Так изнеженная придворной жизнью знать и поступает, оставляя слуг своих обращаться синим льдом.       Когаре бы поступить так должно. Почему ей должно волноваться о чужих душах?       Запечатаные уста скрывают тайны. И всё же госпожа не почтила их — странных не добрых вестников — обращением.       — Я здесь, чтобы передать послание, — их взгляд скользнул к слуге. — Лишь госпоже Оомори.       Чаша огненого чрева переворачивается от лёгкого касания; над голыми ветвями деревьев разносится злобно еарканье, эхом отдаваясь в суевернных сердцах. Трещина в горной породе — сжавщиеся под длинными рукавами пальцы.       Ах, где же ты, прекрасная нагината?       Подушечки пальцев покалывает от жгучего, невыразимого желания сжать чужую голову до сладокого хруста.       Госпожа отмахивается от слуги, как от мошки.       — Пошёл вон.       Посланцы упрямо сохраняют молчание, пока сёдзи с глухим стуком не захлопнутся за сбежавшим мужчиной. Зато после они раскрывают запечатанное верными устами послание, даже не дождавшись вопроса:       — У благословенного Короля Проклятий есть предложение для достопочтенной госпожи Оомори.       Стук копыт.       Лошадиное ржание.       Крики.       Кожа на её лице натягивается.       — Оскорбить меня вздумало, отродье?       Унизительно заминки молчания достаточно, чтобы отрубить чуждой этим землям погани голову. Разносимая ими сквера стремится отравить земли её клана, заполнить её проклятыми тварями.       Посланцы низко кланяются.       — Никак нет, достопочтенная госпожа.       — К рассвету же твоё прогнившее тело догорит.       — Я сожалею, если смел нанести вам обиду, госпожа, — его спина разгибается. — Мой мастер не хотел бы, чтобы религиозные… Разногласия встали у вас на пути.       Смех шелковицей рождается в грудном сплетении, и там же гаснет, догнивая в удушающем дыме.       — Моя вера велит разорвать тебя лошадями, мерзость. Ты ещё жив.       — Мы, — говорит он от лица себя и своего мастера, — Благодарны за то, достопочтенная.       — Говори, за чем послали!       — Его Величество предлагает вам Священный союз, госпожа Оомори.       В серых глазах госпожи отразилось жгучее пламя уличного фонаря, словно разгорающийсч в грозу пожар.       — Какая вульгарная дерзость.       Опороченая сим предложением честь требовала немедленно омовения в крови нечестивых. Лишь это способно очистить светлое, благословленное его Императорским Величеством имя. Иль позор отбросит тень на многие поколения вперёд.       Госпожа говорит:       — Что твой господин может предложить?       Какую мерзость ей предлагают занести в дом?       Из широких рукавов белого кимоно посланца выскальзывает свернутый в трубу свиток, на котором виднеется оттиск личной печати. Посланец приближается вплотную к деревянному проёму открытых врат, протягивая украшенный лентами свиток.       — Прошу, достопочтенная госпожа.       В чернильной тьме неба драгоценными камнями сверкали далёкие звёзды.       Говорят, боги наблюдают за ними. Тогда она навечно прокляла себя под божественным взорами, посмев раскрыть свиток, написанный рукой Двуликого Духа. Прокляла и весь свой род, лишив покровительства Великих.       Взгляд её заскользил по плавным, изящным линиям иероглифов.       Стук копыт.       Лошадиное ржание.       Крики.       И смысл письма, медленно просачивающийся в растревоженный разум ядовитой рекой. Каждое писанное слово выжигается раскалённым клеймо на внутренней стороне век, навечно оставаясь с ней. До самой могилы.       — Ни капли почтения у твоего господина.       Само присутствие посланца здесь — страшное оскорбление, но письмо с предложением — плевок в лицо верноподанным империи. Скрытого свитка хватит, чтобы приговорить её к казни за государственную измену и оскорбление богов.       — Мастер не желал бы, чтобы вы воспринимали его предложение так, достопочтенная.       Злая усмешка уродует её лицо.       — Да неужели?       Шумный вздох разрезает повисшую между ними тишину. Отрасываемый фонаря и свет пятнами скользит по деревянным столбам врат, не касаясь пришлого своим теплом. Даже одного шага за пределы достаточно, чтобы утонуть в темноте.       — Я дам свой ответ, — говорит она. — Когда богиня поцелует вершины гор семь раз. А до тех пор ты останешься здесь, гонец.       Посланец кланяется.       — Да будет так, достопочтенная.       За своего господина он больше не говорить.

***

      Величайший позор можно смыть кровью — своей или чужой.       — Как поживают твои дети, Когаре-сан?       — Сыты и довольный, Великий.       — Это хорошо, — император Камму улыбается. — Выпей со мной чаю. Буду рад послушать о твоей жизни.       — Почту за честь, Великий.       Если кто и может благословить её, так это Император — исполнитель воли божественной. Без его Священного дозоволения не может быть исполнен ни один дерзкий план, ведь то будет противно ками.       Только он избавит клан Оомори от позора.       — Твой любимый сорт, я помню, — Император поглаживает свою длинную бороду.       — Благодарю вас, Великий, её пальцы сжимают гладкие стенки стакана.       Снаружи императорского дворца ещё не сошли большие холода, — имперские просторы устелены белоснежный ковром, — как внутри цвели деревья. Что в самые жаркие дни, что в самые холодные зелень не сходила из внутренного императорского сада. Обман природы аль божественное благословение?       — Ширятся ли твои владения, Когаре-сан?       Горечь зелёного чая растекается по языку.       — Конечно, Великий. Вашим благословением живут мои земли.       Даже если бы хотел, то всё равно не прислал бы помощь.       Ей нечего предложить взамен.       — Прими мою радость.       Когаре склоняет голову.       — Всегда, Великий.       Простые слова в плавно текущей беседе расцветают в изящное кружево паутины; сталью сверкает дивное плетение. На безмятежной глади вечно бодрствующего пруда плавают изумрудные кувшинки.       Снаружи трескаются льды.       Поле битвы не заканчивается никогда — одно орудие сменяется другим, доспехи падают листвой, обнажая разноцветные шёлка, а цель всегда одна. Кости везде закрыты, сколь землю носом не рыщи. Цветение вишни тем больнее, чем горче сие осознание.       У золотых ли гор, у бедняцких ли поселений на краю мира — всё об одном.       Когда проходит время пустых любезностей, Когаре падает на колени, челом ударясь о земь:       — Великий, смею я просить дозволения совершить, быть может, дело исторической важности.       Под взглядом холоднее скалистых вершин гор, она рассказывает о своём дерзком плане сочитаться священным союзом с Королём Проклятий. Шанса подобраться ближе, в самое лоно существа, больше не будет.       — И что же, не боишься божественного гнева, Когаре-сан? Велико наказание за предательство.       Боги…       — Я верно служу богам, Великий. Изгонять зло, любой ценой, мой долг.       Разве же можно упустить такую возможность?       — Милостивые боги спрлсобны оценить твою жеотву… Коли голова мерзости окажется на пике.       Распахнутся житницы и амбары Короля Проклятий — золотом потечёт пшено, разольется серебром рис и продовольствия будет вдоволь. Отбить нападки неизвестного врага станет так просто…       О цене изобилия стоит умолчать.       Где-то чирикает запоздало птица, ветер кружит опавшую листву. Император сохраняет молчание.       Сколько раз касались её губы полов мантии Его Императорского Величества, божественного наместника на земле? Казалось, столько листьев на деревьях не растёт. Часы тогда пролетали незаметно.       Земля пахнет влажными червями и травой.       — Слушай моё решение, Когаре-из-большого-леса.       По голубом небу комьями пуха скользили белоснежные облака — противоположность горящему, пылающему в своих страстям нижнему миру. Перед глазами у Когаре лишь протоптаная императорской семьей пыльная земля.       Император говорит.       Мир слушает.

***

      В начале седьмого дня, пока крутые утёсы встречали сияние нового дня, возвратилась и госпожа Оомори из императорского дворца. С высоты лошидеой разглядела средь тёмных макушек слуг одну единственную белёсую, будто материнское молоко.       Глаза в глаза.       Состоится священный союз под благими сиянием радуги.