Священный союз

      — Чтобы ни случилось — не реви.       Солнечные лучи игривыми зайчиками ползли по устланому циновками полу, злобно прогоняя тени. Тряпичные куклы, глиняные, несколько изящно раписаных керамических — всё небрежно разбрасано. Маленький хозяин ещё не решил, какие из них взять с собой, потому что хотелось всё, а всё нельзя. Что-то нужно оставить здесь.       — Я справлюсь, ка-сан, — мальчик кивнул, как учили его наставники.       Маленькие ручки дрожали.       Или не совсем так, как учили. Он должен держаться гордо, с идеально прямой спиной и гордо вскинутой головой. Он должен кивать медленно, снисходительно опускаясь на уровень собеседника. Мальчик пока плохо понимал, о чём шла речь, но знал, что ошибаться нельзя.       Замечаний от матушки, в любом случае, не последовало.       Такой хрупкий — маленькая вязаная из тряпицы куколка — в своей большой комнате, что, казалось, затеряется на фоне тяжёлых занавесей и ширм. Такого раздавишь, не заметив у себя под ногами. Как его отпустить в большой мир?       — Держись нянечек. Они сделают всё, чтобы тебя защитить.       Тяжёлая морщинки меж бровями Когаре разгладилась. Лицо ребёнка просветлело. Упоминание о заботливых женщинах, готовых прочитать на ночь сказку и поднести очередную игрушку, живительной силой наполнило маленькое тельце — цветочек из сада напоили свежей проточной водой.       Тяжёлый узел в животе начал распускаться.       — С тобой едут нянечки и брат. Я буду рядом.       Таро напрягается, — спина выпрямилась бамбуковым прутом, — стоило матери подойти ближе. Удушливые объятия пухлых ручек сжимали игрушку с такой силой, что наружу начала вылезать солома. Робкий взгляд почти что падает к циновками.       — А Мамору? Он обещал быть со мной!       — Он заболел, Таро. К сожалению, придётся ехать без него.       Камень разочарования падает в пруд его желудка.       Когаре садится перед ним на колени, призывая посмотреть ей в глаза. Свежий ветерок из приоткрытых сёдзи играет с распущенными волосами достопочтенной госпожи. Мальчик засмотрелся на чернильно-чёрное полотно с проблесками падающих звёзд.       — Ты справишься, ладно? — её тон смягчился. — Ты мой сын. Всё будет хорошо.       Таро поднимает взгляд выше, к грозовой завесе радужек матери. Маленькое сердце раненной патичкой бьётся об прутья из рёбер, грозясь вот-вот прорваться; тоненький голосок дрожит от страха.       — Вы верите в… — он запинается. — В меня?       — В кого же мне ещё верить, кроме своих детей?       Даже сейчас лицо матушки лишено тех нежных улыбок, которыми награждали его нянечки, лишь взгляд другой, с намёком на любовь. Сейчас этого достаточно. Ведь учили всегда его не ждать от достопочтенных власти ей мира сего эмоций ярких.       Его ручки разжимаются, освобождая игрушку из тисков.       Слова её греют. Таро с величайшей бережностью откладывает этот момент в памяти, зная, что он останется с ним навечно. Сколько это «навечно» он не знает, просто так взрослые говорят.       — Тебе нужно потерпеть, — говорит матушка. — Всего немного. Обещаю, станет легче. Потом вы вернётесь домой. Мамору будет здесь.       Мальчик закивал. Маленькая головка готова оторваться от тонкой тростинки шеи.       Таро ждёт. Руки матери лежат на её коленях.       — Ка-сан… Не хотите поиграть со мной? — он протягивает ей свою игрушку.       Солома выпадает из под его пальцев.       — Скоро выезжать, — она отворачивается. — Мне жаль.       — О… У-удачи, ка-сан…       Дождь внезапно спускается наземь без грохот, без вспышек молний; чистая лазурь неба за стенами родного дома распахнула свои объятия людям.

***

      На выходе из детской госпожа Оомори ловит нянечку — низенькую женщину преклонных лет, вскормившую не одно поколение господ. Въедливая, вбитая тяжёлым обучением стать осталась при этой женщине, даже когда морщин стало больше, чем ровной кожи.       — Госпожа, — она низко кланяется.       — Побереги свои кости.       Женщина разгибается тот же час.       — Чем могу помочь, госпожа?       — До выезда почините игрушку Таро.       И она двинулись дальше. Сына непременно утешит нянечка, — для этого она здесь, — ей нужно подготовиться к собственной свадьбе. Имперские земли опоясала радуга после прошедших дождей, подошёл и назначенный срок.       Ожидание прервется сегодня.       Люди чудом держались. Бережливая где надо Когаре отправляла в разоренные деревни провиант из личных запасов, но это не могло продолжаться вечно. Скоро и ей придётся ограничить своё питание. Где это видано, чтобы глава клана питался словно нищий из полумертвой деревни?       Выгодный брак позволит есть вдоволь до следующего сбора урожая.       Слишком выгодный брак.       Госпожа Оомори выступала в опасную игру, полностью сознавая, что представлений о будущем поле боя мало. Никто не заключает брак без предварительной выгоды, для себя или тех, кто твоей жизнью управляет. О выгоде для себя отродье предпочёл умолчать.       Выбор маленький, из двух клеток — в одной тигры, в другом крутой утёс с острейшими скалами.       Можно было отказаться, однако людям нужно что-то помимо речной воды. Даже без прямых нападений извести принадлежащие клану Оомори земли легко. У тех, кто этого желал, ресурса, видимо, хватает.       Малый мужчина, обладающий достаточным богатством, согласится на её условия. Власть над кланом сохраняется при ней — иначе никак. Дорогие друзья решили затаиться, наблюдая со стороны за барахтующимся в тёмных водах человеком. А стоит ли его спасать вообще?       Король Проклятий подозрительно отказывается от претензий на её клан.       Всё что он хочет — получит, как получал всегда.       Сердце его должно остановиться сразу после, какую бы жажду он не уталял. В добрые намерения сеетеля скверны верилось с трудом, а человеческих власти и богатств он вряд ли искал. Подобные ему лелеют свой порочный, разрушительный инстинкт.       Другие пусть ошибаются, Когаре должна бить точно и чётко.       К свадьбе всё было готово.       Замуж Оомори Когаре вступает нищей, принёся с собой одно только таинственное семя. Иль может почву благодатную, в которую заложит проклятое семя Двуликое чудовище. Всё достаётся ей, все обещанные им богатства пойдут на укрепление земель Оомори.       Как мило.       Некоторые тропы манят своей скоростью, обещая быстрый путь домой, да жаль сгубит дерзнувших торопиться. Риск редко стоит того, чтобы пожертвовать жизнью, но в этот раз…       Сохранить бы свою собственную.       Конюх коней седлает.       Земли мерзости впервые открывают свои врата, для заключения священного союза под осуждающими взглядами богов. Хотэй стыдливо отведёт взгляд, лишая этот обречённый союз удачи.       Так говорил Великий Император, возложив свою ладонь на её плечо.       Уродливое чрево храма Двуликого поглотит её с головой, за ней потянутся и дети, слуги, стража. Оставить детей здесь равняется унизительно плевку в лицо их будущему «отцу». Когаре должна показаться лучшим цветком, какой возможно отыскать по свету.       Почтительность — добродетель невест прелестных.       Служанки собирают длинные волосы госпожи в сложную, многоуровневую причёску, испещреную разноцветными всполохами дорогих канзаши. Их заботливыми руками наносится глубокий слой макияжа, скрываюший под белилами недостатки замявшейся местами кожи. Многослойное кимоно тяжестью ложится на плечи, сковывая движения.       Защищаться по пути будет тяжело.       Нянечки сообщили о готовности детей.       — Пора.       К обеду в конюшни стекались люди, которым приказано было явиться к лику чудовища вместе со своими господами. Свадебный кортеж собирается с тихими шёпотками, за них кричит юный наследник. Его младший брат спит на руках нянечки, убаюканый колыбельной.       Вечер.       Свадьба состоится поздно вечером.       В густом, пышущем жизнью лесу, невеста выделяется белым пятном — идеальная мишень, нападай сколь хочешь. Разом можно было избавиться от главы клана вместе с кровными наследниками. Преданные самураи едут с ними для этого, защищая хозяев своих.       Лес обширен. Припрятаться меж толстыми стволами легко, кроны деревьев укроют лучника, которого не услышишь за стуком копыт.       О намечающемся союзе с нечестивым старались распространяться как можно меньше, дабы всё прошло мирно… Насколько то возможно с Королём Проклятий. Лишних жертв надобно избегать.       Сказки пожаром разростаются средь знатных домов, хватит одной крошечный искорки. Уши есть даже у стен.       Пальцы Когаре белеют, сдавливая повод.       Ближе к землям проклятого отродья лес начинает редеть, позволяя разглядеть изумрудные волны травянных полей. На широких просторах напающим укрыться было негде. Возможность нападения со стороны проклятого исключалась… Пока что.       — Госпожа, пригнитесь!       Когаре без сомнений прижимается к телу коня, насколько позволяет узость свадебного кимоно. Острие стрелы пронзает ткань ватабоси, деревянное основание болезненно упирается в макушку. Ватабоси приходится скинуть.       Небесная чистота дорогой ткани под мощными копытами обращается взбитой грязью земли.       Дерзкое нападение. Рассчитывали закончить одним ударом аль напугать?       Когаре дёргает узду возмущённо фыркнувшего коня: крепкого и рослого, подстать хозяйке. Первыми уносятся нянечки, спасая разволновашихся детей, сразу за ними благородная госпожа. Шум битвы следует за ними по пятам. Смелые преследователи, жизни не жалеющие.       Тень по правую руку почти настигнет уносящихся к бескрайним просторам полей женщин. Колосящаяся на ветру трава вспыхивает, пугая животных — лошади преследователей встают на дыбы, скидывая всадников.       Проскочив открытую местность, они наконец останавливаются. Три женщины с детьми на руках — всё, что осталось от пышной свадебной процессии.       — Ваш макияж…       В реке Сару-Кава, начало берущей с высоких гор, отражается изурудованная смазанным макияжем госпожа: посыпались кривыми пятнами белила, алая краска с губ растянулась к носу и щекам, зачернил лоб уголь рисованных бровей. Спутались при скаче длинные волосы.       Маленький Ивао прячет заплаканное лицо в груди нянечки.       Боится.       Таро ещё пытается держаться.       — Придётся ехать без макияжа.       — Да как же это, госпожа!? Можно так разве?       — Красивой не была, нечего начинать, — отмахивается Когаре. — В другом мои сильные стороны.       Не лучшее первое впечатление произведёт она своими розовыми щеками и бледным изгибом губ, да другого нет пути. Примет, раз уж так нужна. Откуда бы взялось предложение, коли не нужна?       Нянечки тяжело вздохнула, укачивая детей на руках.       Спутанные волосы пришлось расчесывать пальцами. Все захваченные вещи остались со слугами, а те, в свою очередь, с бравыми самураями.       — Дурной то знак, госпожа. Этот брак обречён на беды, стоит нам развернуться назад.       Под тяжёлым взглядом нянечка замолкает.       — Договорённости должны быть исполнены, — сакэ ложится ложь на уста.       Богатства манят её, тревожа самую алчную сторону души. Как вцепится в чужое золото — не вытащить даже из её мёртвых когтей. Любую цену за то готова уплатить благородная госпожа из клана Оомори, даже если неподьемной та окажется.       Своё слово она нарушит — множество раз позор сей ляжет на ширь плеч её.       Клятвы верности заранее ядом пропитаны.       Оставшаяся часть свадебной процессии догоняет их на горной тропе, сужавшейся к выси. Служанки, какие смогли выжить, самураи верные, везли за собой спасённые хозяйки вещи. Доброе дело, пусть даже то не от света душевного совершенно.       Прохладный ветер обжигает омытое речной водой лицо.       Крыша храма нечестивого царапала небесный свод изогнутым острием, оскорбляляя людей вместе с их божествами. Не так высоко для бесконечных льдов со снегом, зато скидывать пришельцев столь удобно. У подножья даже помочь некому.       Земля, где живёт зло.

***

      — Какая страшная, — толстые пальцы сжали её щеки до болезненного покраснения. Острый ноготь почти ласково вдавливался в кожу, почти что прорывая насквозь.       Стук копыт.       Заволоченное тяжёлыми, будто чёрными тучами небо, низко нависающими над головами.       Дым.       Так много дыма.       Когаре терпеливо ожидала, сложив руки на животе.       Многообещающе.       — Очень жаль, что я вам не по нраву, господин.       Поддатлива в чужих руках госпожа Оомори, разве что не ластится с кошачьей нежностью. Смотрит из под полуопущенных ресниц, трогать себя позволяя — дорогая ваза, пусть и без нанесённый талантливым мастером узоров.       Кислота прожигает желудок.       Кто бы говорил.       Двуликий оправдывает прозвище: четыре глаза, разделённое странной маской лицо, один рот украшает голову, но второй уродует неестественной линией крепкий живот. Одной рукой прикасается к ней, три другие заняты. Цветам внимание особое нужно.       «Миленькие» — думается госпоже.       Все стройны, свежи, игривы, будто всего вчера оторвались от молочной сиськи.        Один сорняк да повредит ли просторам сада хрустального, где цветов не счесть? Да разве ж Когаре юным красавица враг? Не быть ей прелестницей, притягивающей высший свет — так на роду написано судьбой. А может богами. Иль никем вообще.       Возвышается настолько, что даже благородной госпоже приходится голову задрать.       Глаза — кострище. Сгорает в нём тёмное отражение благородной госпожи, попадает мясо с костей плавленным воском. То самый добрый взгляд, какого может смертный удостоился? Заслуживает счастливая невеста иного?       Сукуна отпускает её лицо резко, казалось, с отвращением.       — Приведи себя в порядок, — и это всё, что говорит он.       Этот брак обречён на успех.       Одна из наложниц выскальзывает — текучестью реки — из под руки господа, одаривая будущую господу нежнейшей улыбкой. Ей голову приходится задирать вверх.       — Прошу, за мной.       Чёрные волосы льются водопадом почти до самых пят. Велико её богатство, а сколь насыщен и молод цвет!       Когаре с умеренным любопытством оглядывается тёмные коридоры. Ночь медленно вступает в свои права, солнце скрылось за горным пиками, погрузив храм зла во тьму чуть раньше остального мира. Укрыты от врагов в горах, и от богов, конечно, тоже.       Они доходят до сэнто.       — Благодарю.       Вежливость порой любого меча опасней.       Горячий пар, окутавший пространство, согревает кожу, помогает расслабить уставшие после долгой дороги мышцы. Длинные волосы завиваются, прилипают к вспотевшей шее и обжигают кипящей лавой.       Пахло чем-то сладковато-горьким, с землистыми оттенками пряностей.       Запах, знакомый до слёз.       Наложница с жутковатой добротой помогает умыть обветренное лицо. Меж тонких пальцев мелькает маленький бутылёк сладко пахнущего масла; из столь красивых рук можно и яд принять.       Такую смелую даму ещё поискать, какая поднесёт яду новоприбывшей госпоже. Высший свет дур держит секунды три, пока голова по доскам священным не покатится. Когаре меньше всего боится именно отравы.       — Ты очень мила.       Нежные руки мягко втирают масло.       — Мне то за радость, госпожа.       Длинная чёлка закрывает лоб юной леди.       — И на языке золото хранишь.       Наложница помогает ополоснуть тело после хорошей парки, бадью приходится вытягивать выше головы дрожащими руками. Того гляди переломится тонкий стебелёк, уронив красу бутона.       — Свадебное кимоно готово, госпожа.       Чистое и белое встречает её за расписной ширмой, с глубоким ватабоси, скрывающим рога. Ощупь — что плоть божественная, крыльями бабочки ложась на плечи.       Наложница молча опускает кисточки в алую краску.       Яснее чем день этот намёк.       — Имя твоё от роду какое, краса?       Всё с той же улыбкой Наложница наносит новый макияж, словно правду сказала о радости служения своего. Впрочем, маски при дворе носятся столь долго, что снять их порой бывает тяжело. Они становятся твоей частью вместе с данным матерью именем, вместе с первым словом, шагом.       Глаза обманывают часто. Люди — ещё чаще.       — Ёмигаэри, госпожа.       — Матушка тебя любила, да?       Ёмигаэри хоть и не отвечает, но улыбка её становится шире, образуются очаровательные ямочки на щеках, какие есть у Таро и Ивао. Совсем юна ещё наложница, а уж в ублажении другим равных не найти.       Куда спешить? Когаре предпочтет понаблюдать за милой девочкой подольше.       Теперь, по крайней мере, можно людям показаться — в дорогих одеждах, с макияжем целостным. Такой должна она была прибыть ко двору будущего мужа, порадовать его ухоженностью выбранной им спутница жизни. Как жалко, хотя и мало.       Дурное начало у данного союза. Священность его грубая иллюзия.       В украшенном цветами — яркими хризантемами и камелиями — произносят перед алтарём клятвы верности, не значащие ровным счётом ничего. Уж перед алтарём лжебожества за ложь её осудит лишь безумец, истинный глупец.       Наверное, внутри смеялись все, когда клятву свою произносил Двуликий Дух. Сейчас бы они что-то о верности говорить, оскверняя столь священный союз. Самое смехотворное в своей извращенной порочности зрелище, каким насладиться можно раз в жизни.       Когаре смешно до колик.       Вкус сакэ — пепел домов сожжёных.       Банкет, быть может, лучшей частью станет, наполнит людские сердца толикой счастья, позволит забыться скоротечностью мирских благ. Гостей мало, лишние свидетели вольны принести с собой беды.       Наложниц должно хватить для удовлетворения дорогого супруга.       Пусть бойня останется за дверьми нечестивого храма. Пусть дети порадуются — радостному для них — празднику.       Уста Когаре самим серебром присыпаны, покуда молчит она; девицы одна другой чудесный вьются возле Короля изнывающими без ласки собачками. Прикажи — падут к его ногам, лбы разбивая о пол. Порвут друг друга за возможность целовать подолы свадебной юкаты.       Верны своим страхам и алчным желаниям.       — Жена не смотрит на меня, — в одной из рук Сукуны плещется сакэ.       Когаре прикладывать ладонь к своей груди:       — Боюсь смутить своим лицом вас, дорогой супруг.       Он ухмыляться едко.       — Заботливая супружница попалась.       — Если рады вы, то рада и я.       Язык, по правде, произнести желал другое. Гадости должно при себе держать, тем лучше для всех.       — Само очарование.       Дивной красы женщина целует его в шею, внимание привлекая.       — Всё для вас, мой господин.       Расстроился аль нет — то дело заботливых наложниц, украсивших сиё праздничное застолье шелестом одежд расписных. Заботы Когаре начнутся позже, глубокой ночью за плотным бумажными дверями.       Ёмигаэри средь разнообразных лиц не разглядеть, будто почтить брачующегося хозяина обязанностью на плечах лежит других.       Ладонь Когаре скользит по волосам чужим; детская головка клонится к столу устало. Таро старается держаться, как настоящий мужчина, наравне с другими гостями, хотя реснички настойчиво слипались.       — Тебе пора спать, мой храбрый ястреб.       Детей ближе всех усадили к молодожёнам, прежде чем засопевшего на руках нянечки Ивао унесли. Путь долгим был до сюда, и церемонии украли последние крупицы сил. Дневной дрёмы маловато оказалось.       — Я справлюсь, ка-сан.       Когаре едва заметным жестом руки призывает нянечку унести ребёнка. Новые покои ожидают маленького хозяина, распахивая сёдзи, словно материнские объятия. Иль пасти уродливого монстра.       Мальчишка обижался, насколько хватило ещё решимости держать глаза открытыми.       Тихо прошло застолье, молчалива пара супругов, и гости нарушали плавное завывание сямисэна редкими шепотками. Так и сидели, покуда ододеваемый хозяин мест этих не поднялся из-за стола. Остались женщины мягкие подушки греть.       Достаточно одного взгляда, дабы понять: он ждёт.       Жена счастливая встаёт с колен послушно.       Их провожают взгляды. Со спины увидеть невозможно, какими эмоциями одаряют удаляющуюся супружескую пару, зато догадаться легко. Зависть, сожаление, страх и толика сочувствия, раскрывшая тонкие крылышки средь опарышей.       Эта зала — праздничная, приёмная — единственное место в храме с тяжёлыми, деревянными дверями, раскрывались кои сильными руками отдавшихся в служение душами.       Плотная бумага сёдзи скрывает остальные комнаты.       У Сукуны размашистый шаг, за которым даже высокой госпоже поспеть — задача сложная. Слова здесь нужны только юным девицам, ввскользнувшим из лона родного дома навстречу таинству брака. Известно ей, куда ведёт дорога.       Господское ложе встречает холодом.       Клубящаяся по углам тьма пугливо отступает пред тёплым светом маслянистых ламп; слуги так старательно осветили хозяйскую спальню.       Когаре само внимание.       — Я вся для вас, мой господин.       Ватабоси стекает к женским ногам разлитым из перевернутой тары сакэ — нет рогов. Облачаясь в самый первородный наряд человечества, она выдерживала паузу, придавая союзу хоть вид приличия. И пусть боги стыдливо взор отведут.       Без страха.       Она развязывает пояс оби, позволяя кимоно распахнуться.       Без сомнений.       Обнажённая кожа покрывается мурашками. Госпожа словно смущенно, опускает свой взгляд, но сердце обрастает плотной корочкой льда. Спокойнее неё сейчас будет притаившийся в кустах удав.       Ухмылка лезвием заморского кинжала разрезает его лицо.       — Красиво говоришь, душа моя.       Прозвище угрозой нависает.       — Рада стараться, — она дарит ему улыбку.       Соски болезненно твердеют.       Найти в Когаре искру смущения так сложно, что уж о Двуликом говорить тогда?       Не яростный совсем он здесь, снимает нижним руками пояс и откладывает деяние подальше от футона. Позволяет насладиться двигающейся под кожей твердыни мышц. Западающие тени в рельефных изгибах большого тела, широкая спина и бёдра крепкие, так зовущие рукой коснуться.       Ладони чешутся.       Приходится признать, найдётся даже в чудовищах краса. Мужчин ему подобных тяжело найти, то разговор не о природе прочной вовсе. Был бы хорошим мужем, собой жаль является.       Для восхищения порой достойно другой красоты, исходящей извне — блеск золота, зов шёлка и мир, колени преклоняющий. Всё это найдётся у Сукуны, и даже больше.       Язык её почти что жадно во рту шевелится, о зубы бьётся.       Такой вот Король Проклятий: рожа слеплена из грязи деревенской, но тело выточено из редчайшего металла.       Любая маска состоит из множества граней и завитков, для гармонии надобно соблюдать идеальный баланс. Вдова с двумя детьми невинной быть не может, о таинственно супружество известно ей. И всё же скромность лучше блестящих жемчужным отливом кандзаши.       Мера во всём.       Сукуна поворачивается к ней, богатство всей своей души являя.       Вздох застывает где-то в горле.       Два их, два.