Кнут

Слово за словом. Нотация за нотацией. Вздох за вздохом. Порицание за порицанием. Бестолковое слово, бесполезное действие — так по кругу. И как же быть?

***

Мерзкий, мерзкий, совершенно мерзкий… В названном совершенстве такой, что видеть его просто отвратительно, настолько тошно слышать этот голос, что сводит живот и так больно-больно…

— Соичи-кун?

Проклинаю! Проклинаю! Проклинаю!

Я сделаю так, чтобы твоя собственная тьма в голове, в твоей чёртовой тупой и безмозглой голове, сожрала тебя; облепила своими теневыми путами, потянула так, чтобы захрустели кости, натянулась кожа, полопались сосуды и хлынула кровь. Ты будешь рыдать, звать на помощь, просить пощады, но нет-нет-нет! Никто тебе не поможет, всем абсолютно всё равно! Мерзкие смешки, каких ты никогда не слышал, будут витать вокруг тебя.

— Ты меня вообще слушаешь?

Ты умрёшь в таких муках, какие представить невозможно: в таких, какие испытывают смертники, норовящие оторвать свои грёбаные конечности и разорвать грудную клетку во имя своего маленького божка; в таких, какие переживают в последние секунды люди, приговорённые к смерти, когда растворяются в бурлящем кипятке; в таких, какие чувствует жалкий, беззащитный человечишка, когда вокруг него пляшут черти с изогнутыми клыками и уродливыми рожами, желая предать того земле.

— Соичи!       Коичи сжал его предплечье до сильной, просто невыносимо сильной боли, а потом, словно извиняясь, огладил по руке, но Соичи с новой силой задёргался подобно выброшенной на сушу рыбине. — Отпусти! Не трогай меня! Уйди-уйди! Дурак! Паршивец!       За несколько секунд нескончаемого потока оскорблений последовал отрезвляющий удар ладонью чуть ниже спины — прямо по заднице.       Соичи зажмурился, застонал, пытаясь выдернуть ноги из стальной хватки брата, но тот держал так крепко, что первому казалось, что кровь из ног отольёт обратно в остальное тело, наполнит его, сосуды полопаются, глаза выкатятся глазными яблоками из черепушки и всё это наконец закончится. — Соичи-кун, хватит.       Коичи устало протёр свободной рукой лицо, положил ладонь на лопатки и надавил, вынуждая брата лежать смирно. — Если ты просто извинишься, то я обещаю, — Коичи попытался скрыть раздражение и усталость в тоне, смягчаясь с каждым произнесённым словом: — Что потом ты просто несколько минут постоишь в углу. Я перестану, только признай свою неправоту и извинись перед родителями и Саюри-чан.       Поставить в угол на колени с поднятыми руками вверх и оставить так на четверть часа после того, что он собирается сделать, называется сознательным издевательством. Я, с горечью думает Коичи, не такой.       Соичи завозился, и старший брат кожей почувствовал, что тот ни за что не сознается. Ещё несколько томительно долгих минут ожидания прошли даром. Коичи, мысленно готовящий себя к неизбежному, сжал пальцами рукоять трости. — Будет по-твоему, Соичи-кун.       Старший брат рывком стянул с младшего трусы, фиксируя его положение на своих коленях.       Воспитывать детей так абсолютно нельзя. Даже приходивший однажды школьный учитель Соичи, Янагида-сенсей, об этом говорил, однако… Коичи не мог иначе. Младшенький равнодушен к замечаниям, коллективное отчуждение для него — своеобразное облегчение и шанс отделиться от несносной толпы. У него совсем нет друзей, а большая часть одноклассников считают его диким и пугающим, а все учителя — странным и жутким.       В детстве это ещё было терпимо и максимум, которому тот подвергался, то есть позорному стоянию в углу, был практически бесполезен. Сейчас то, что происходит между ними, называется отчаянием.       Мама и папа никогда не уделяли должного внимания Соичи, уповая на бабушку и дедушку. Когда бабушка покинула их мир, Соичи, подобный волчонку, окончательно отдалился от остальной семьи: эти странные ночные прогулки по лесу, извечное таскание мёртвых пауков, склизких жаб и японских ужиков со двора, увлекательные разговоры с пугающе похожими на человека куклами и непрекращающаяся попытка возвыситься, принижая остальных родственников.       Коичи почувствовал лёгкую дрожь по телу при воспоминании об этих злогребучих куклах: удивительно похожие на настоящие людские, но при этом абсолютно пустые глаза… Его из раза в раз сотрясала дрожь, ведь куклы, как в полный рост, так и совсем крохотные, являлись простыми, невзрачными, чёрт побери, куклами, однако ощущения вызывали довольно двоякие, словно-таки в любую секунду эти глаза могли наполнится тем самым блеском, что отличает живых людей от мёртвых.       Бамбуковая трость дедушки, неудачно для Соичи завалявшаяся на чердаке и попавшая в поле зрения искавшего по всему дому младшенького Коичи, пришлась кстати. Сегодняшняя сцена, когда Соичи чуть не задушил Саюри подушкой за то, что та взяла без разрешения одну из его жутких самодельных масок для представления в школьном театре, стала последней каплей.       Так нельзя, совсем-совсем нельзя, но он не может уже закрывать на это глаза. Бедная, перепуганная сестрёнка, отрывисто вдыхающая спасительный кислород, мать и отец, на чьих лицах играет воистину неподдельный ужас, тревожное осознание, насколько всё плохо, реально плохо, и он, полуулыбающийся Соичи, замерший с подушкой в руках и, кажется, абсолютно не понимающий, почему все так напуганы… Эта сцена всё ещё перед глазами.       Коичи — не сторонник насилия, но ни мать, ни отец не хотят приструнять Соичи, а Саюри здесь тем более бессильна. Слова не будут услышаны, доводы не будут поняты, но, может быть, действия запомнятся?       Когда ему вновь взбредёт в голову сделать очередную гадость, то пусть лучше фантомная боль в области ниже спины напомнит о том, чем чреваты данные действия — даже говоря не столько о моральной окраске возможной шалости, а тем, что за ней последует. Один точный удар точно запомнится лучше всех прочитанных нотаций. Тем более — Соичи никогда нормально никого не слушал.       Коичи, опять-таки, несмотря на все выходки брата и его из ряда вон выходящее поведение, не ненавидит его. Раздражает ли? Да, частенько. Не понимает его? Да, разумеется. Любит? Коичи не может достоверно ответить. Соичи — часть семьи, его младший брат, который просто… просто… немного не такой.       Коичи вновь заносит трость и короткими ударами сначала бьёт того по правой ягодице, а затем по левой, не забывая напоминать, за какие заслуги тому досталась такая судьба: — Твоё поведение просто ужасно. Я говорю не только о Саюри, — продолжает Коичи, наращивая частоту и силу ударов, говоря всё громче и громче: — В школе учителя жалуются на твоё отвратительное поведение в отношении одноклассников. За последнюю неделю только ты закинул муравьёв в женскую раздевалку, опять плевался гвоздями в одноклассников и чуть не попал одному из них в глаз, так ещё разбил окно школы на втором этаже.       Первые удары менее точны и неприятны, последующие — частые, быстрые и реально болезненные — по мере того, как он переходит от более-менее безобидных шалостей к по-настоящему вопиющим и непростительным. Коичи держит сопротивляющееся тело крепко и бьёт точечно, пристально наблюдает за тем, как расползаются алые пятна на ягодицах. На невозможно бледной коже младшенького эти краснеющие отметины, которые в скором времени посинеют, особенно заметны.       Коичи одёргивает себя, понимая, что слишком зациклился на неприятной составляющей наказания. Избить, конечно же, может каждый, но наставить — как бы это не было неприятно — не всякий. — Соичи, зачем же? Зачем тебе всё это? Почему ты не можешь быть обычным, нормальным ребёнком? — старший вдруг замолкает, понимая, что, кроме учащённого дыхания, слышит ещё кое-что… нечто, похожее на задушенные всхлипы. — Соичи, прошу, просто признай, что ты поступил плохо. Я всё прекращу, если ты наконец сделаешь это.       Младшенький громко вздыхает — навзрыд, будто вот-вот готов расплакаться, свешивая голову ещё ниже так, что разглядеть его лицо становится невозможно. Беспорядочно отросшая чёлка до этого закрывала лишь выступившую на лбу испарину, но никак не глаза, в которых угадывались бессилие и страх. Его до этого дрожащее, застывшее в нервном напряжении тело расслабилось и обмякло подобно растаявшему на майской жаре мороженому, давая понять, что большего он не вытерпит. Дыхание у него по-прежнему тяжёлое, и в голове старшего проносится шальная мысль: «не перестарался ли?».       Коичи осторожно гладит брата по голове, и в сердце болезненно щемит от понимания того, насколько огромная пропасть между ними. Соичи, издевающийся над животными и показывающий свои самые худшие качества чужим людям и самым близким, по-прежнему остаётся его братом. Страдания любимых — его страдания в частности. — Мы ещё об этом поговорим.       Коичи с тягостью ослабляет хватку, давай младшему свободу действий, на которую тот реагирует… в принципе, ожидаемо. Неуклюже привстаёт и, всё ещё отвернувшись, всхлипывая от каждого неловкого движения, невольно обнимает себя за плечи и отползает.       Трусы у него по-прежнему спущены; Коичи прямо-таки видит, как начинают темнеть некоторые особенно яркие пятна. Соичи, ощутив на себе дотошный взгляд, подтягивает их вместе с шортами и окончательно, чуть ли не заваливаясь вперёд, встаёт.

«Ненавижу»

      И Соичи, прихрамывая, бормоча нечто невнятное, незамедлительно уходит прочь из комнаты. Коичи остаётся совсем один, смотря ему вслед.