***

      Сумерки наполняют пространство мягким шёпотом природы: где-то вдали слышен треск веток под лапами лесных жителей, а вечерние птицы поют свои прощальные песни. Этот маленький домик у реки становится настоящим оазисом спокойствия и гармонии, где каждый может найти укрытие от суеты мира и насладиться простыми радостями жизни. В сумерках, когда небо окутывается мягким персиковым светом, небольшой деревянный домик у реки словно оживает в тени вечерних теней. Его стены, покрытые грубой корой, отражают последние лучи солнца, придавая им теплый золотистый оттенок. Крыша, устланная мхом, кажется, сливается с окружающей природой, будто домик сам вырос из земли. Река, тихо журча, обнимает домик с одной стороны, её поверхность отражает блики вечернего света. Вода играет, словно живое существо, переливаясь и искрясь в сумеречном полумраке. На берегу, среди высоких трав, можно увидеть пару уток, мирно покачивающихся на волнах.       Окна дома светятся тусклым светом, отражая последние лучи давно зашедшего солнца, излучая уют и тепло, словно приглашая путников остановиться и насладиться мгновением. У порога раскинулся большой огород, где грядки полны зелени: пряные травы и яркие овощи щедро тянутся к небу, но больше всего пространства всё же занимает пшеница со своими золотистыми колосками. В воздухе витает сладковатый аромат спелых помидоров и свежей зелени, смешиваясь с легким запахом речной воды. Впрочем, между культурами проглядывали с трудом проросшие сорняки. А некоторые кусты уже клонились к земле под весом перезревающих плодов.       В небольшом деревянном домишке, окруженном речушкой и довольно внушительным по размерам и содержимым огородом, несмотря на уже нечестивый в этих краях час горел свет. Один из хозяинов этого убежища тишины, уюта и одиночества сидел за столом на бумагами при слабом освещении наколдованного светлячка. В его руках была кружка с недавно сделанным чёрным чаем с тремя ложками сахара. Периодически взгляд человека отрывался от прочтения уже много раз выверенных расчётов для того, чтобы посмотреть на второго хозяина этого маленького домишки, что спал на кровати в углу комнаты — подальше от занавешенного окна, чтобы солнце не смело обрывать с таким трудом достигнутого на недолгие минуты или — если повезёт — часы.       Если бы в этом всеми богами позабытом мирке на краю вселенной было бы больше разумной жизни, то всех давно бы замучил вопрос о практически полной внешней идентичности двух парней. Оба были шатенами и имели одинаковый рост, телосложение и черты лица, даже шрамы на лице — и те были идентичны. Но будь в этом мире больше жителей, то и этих мироходцев бы тут не было.       В очередной раз Джон оторвал свой взгляд от бумаг и бросил его на неспокойно спящего двойника. Его очки давно уже лежали на столе среди ручек и книг, а всегда идеальный, как иголочки вид уже не был столь идеальным: пиджак висел на спинке стула. Местами мятый и запачканный наряд, отсутствие пиджака и огромные синяки под глазами, а так же слегка сгорбленная спина намекали на огромную усталость. Не смотря на то, что у каждого из них есть своё личное пространство, в последнее время Джон почти полностью перебрался в комнату к Лололошке. С тех пор, как его брат побывал в прошлом, его мучают его собственные забытые воспоминания. Иногда они весёлые, иногда не очень, над какими-то хочется погрустить подольше, а какие-то забыть, как страшный сон.       Джон признается — только себе и ни за что не вслух, — что иногда завидовал амнезии Лололошки; его лёгкости с которой он научился отпускать всё былое, и его стремлению познать новое, ранее забытое, но знакомое. Сам Джон хотя и стремился к знаниям, но это никогда не было его конечной целью. Изначально он искал способ продлить Саше жизнь и путешествовать по мирам вместе с ней, потом — способом заглушить потерю, а дальше — просто развеять скуку длинного бытия.       Смотря же на Лололошку сейчас, Джон не прекратил ему завидовать: Первый не смотря на все обстоятельства принимает все свои прошлые воспоминания с благоговением, и старается казаться сильным перед всем остальным миром. Джон бы так не смог. Он разобрал бы каждое воспоминание на молекулы, те на атомы, а атомы на кварки. Постарался бы извлечь из них максимум информации и отчитать себя за каждую ошибку. Он отложил бы каждое из них в свой персональный ящик в измерении снов. Лололошка в противовес Джону — не зря их считают противоположностями — заинтересован в воспоминаниях ровно на столько, чтобы знать кто он.       Точнее должен был.       Всё так и было и продолжает быть. С теми, давними воспоминаниями. Сейчас его мучают не воспоминания о смерти Невера, Шангрина или всего Архея. Лололошка легко привязывается, но не то чтобы долго горевал, если судить по меркам мироходцев. Чтобы выстроить столь близкие отношения с кем-то, так, чтобы рана на сердце после потери кровоточила долгое время, нужно приложить много усилий и времени. Время… Столь серьёзная величина, которую почти невозможно измерить, как бы все живые существа не старались. И у Лололошки было его очень-очень много.       В тишине комнаты, куда даже отголоски звуков с улицы доносились с большим трудом, раздался шорох. А за ним и тихий сдавленный всхлип. Джон не теряя не мгновения тихо поднялся со своего места и подошёл к кровати, на которой возился его брат. Мутные синие, почти чёрные, глаза открылись и пробежались по всей комнате, не осознавая, что они видят. Сильный воин, но такой хрупкий в этот момент, плотнее укутался в тонкое одеяло.       Джон присел на край кровати, тем самым обращая взгляд мутных глаз на себя. Он сидел и молчал, ждал, пока во взгляде появятся первые искры осознания и первые слёзы, что каждый раз приходят на смену наваждению из сна.       — Джон… — шёпотом прохрипел Лололошка, протягивая руку, чтобы убедиться, что это не очередной сон, после перерастающий в кошмар.        Ледяная рука коснулась прохладных рук Джона и сжала их сильно, но аккуратно, давая понять, что не собирается отпускать, но и боль причинять не намерена. Учёный мог бы вырваться из этой хватки, если бы приложил достаточно сил, но вместо этого он ногами стянул с себя обувь и полностью забрался на кровать.       — Двигайся, так и быть, Красотка, я полежу рядом с тобой, пока ты не заснёшь — хотя слова и пытались быть сказанными в привычной, немного высокомерной манере, но усталость, та же, что прослеживалась во всём его теле, та же, что и в глазах напротив, сквозила в каждой букве.       Лололошка вместо того, чтобы привычно закатить глаза, проигнорировать или даже огрызнуться на поддразнивание, лишь отодвинулся к стенке и приподнял одеяло свободной рукой в приглашении. Его альтер-эго без слов приняло уже привычное приглашение, прижимая дрожащего Лололошку ближе. В такие моменты они уже не нуждались в словах, слишком уж часто за последние месяцы повторялась эта сцена.       Джон уставился на лохматую макушку, что выглядывала из-под одеяла и подрагивала из-за хлынувших эмоций. Ни одного из них уже не хватало на яркие эмоции и истерики. Они перегорели уже давно. И Джону бы бросить всё, самому отдохнуть наконец, его-то кошмары не мучают. Но почему-то он из раза в раз оказывает в чужой кровати, копается в чужом огороде и сторожит чужой — очень уж хрупкий и мимолётный — сон.       Лололошка наконец начал успокаиваться. С каждым разом у него это получается всё быстрее и быстрее: в первые недели он мог истерить часами, потом истерики сменили горькие слёзы, а сейчас даже на это уже не хватает сил и чувств. Выгорание в его лучшем — худшем — проявление.       О как Джон сейчас ненавидел Эграсселя!       — Джон… — пробормотал куда-то в шею учёному Лололошка. — Извини… Эграсса…он… — и замолк.       Все слова давно были сказаны. И слёз не осталось. Лишь бесконечно большая пустошь на душе. И доставшее его имя — Эграссель. Эльф. Близкий друг, брат, семья для Лололошки. И от того Джон ненавидит его ещё сильнее.