***

Дни в этом мире текли медленно, как смола, стекающая с сосновой коры в жаркий полдень. Они не имели счёта — утро, обед, вечер, ночь, и снова утро, — и эта бесконечная петля времени поначалу давила, но потом стала почти успокаивающей. Здесь не было часов, не было календарей, только движение солнца по небу и смена теней на стенах дома. Где-то за пределами их маленького огорода и реки, за лесом и холмами, лежал огромный, равнодушный мир, полный чужих судеб и чужих трагедий. Но они жили в своей собственной вселенной, размером в двадцать шагов от крыльца до калитки и ещё тридцать — вдоль берега, где вода тихо лизала корни ив, склонявшихся к ней, как старые усталые женщины.       Лололошка научился находить в этом покое что-то, отдалённо напоминающее покой. Он поливал грядки — хотя это делал и Джон, и делал это с такой сосредоточенностью, будто от каждого куста зависела судьба вселенной. Он чинил покосившуюся изгородь, забивая ржавые гвозди в сырое дерево, и каждый удар молотка отдавался в висках глухим, ритмичным эхом. Он собирал ягоды на опушке — мелкую, кислую лесную землянику, которая пахла детством и чем-то давно забытым, — и сушил мяту на зиму, которую они, скорее всего, не встретят в этом месте. Это было странное чувство — делать что-то без цели, без плана на завтра, без той постоянной гонки, которая всю жизнь вела его вперёд. Просто чтобы занять руки. Чтобы не думать. Но мысли находили его везде.       Он мог сидеть на берегу часами, глядя, как утки ныряют за водорослями, как их тела переворачиваются в воде с лёгкостью, которой он завидовал почти болезненно. И вдруг — без предупреждения, без причины — в такт их движениям в голове начинало пульсировать имя. Эграссель. Эграссель. Оно билось в висках, как второе сердце, как ритм чужого сердца, которое перестало биться, но оставило эхо — глубокое, резонирующее, которое не затихало даже в самые тихие часы. Каждое воспоминание отдавалось в груди тупой, ноющей болью, и Лололошка уже перестал пытаться от неё избавиться. Он просто принимал её, как принимают хроническую боль в старом шраме, — она была частью его, как дыхание, как цвет глаз, как тот факт, что он всё ещё ходит по этой земле.       Дом, в котором они поселились, был маленьким, но удивительно живым. Его стены помнили много зим — дерево потрескалось, кое-где отошло от каркаса, и в щели задувал ветер, особенно по ночам, когда река начинала дышать особенно глубоко. Пол скрипел под ногами, но не раздражающе, а уютно — как старый друг, который встречает тебя каждое утро одним и тем же приветственным звуком. В углах комнаты висела паутина, которую Лололошка не трогал — ему казалось, что пауки имеют такое же право на это место, как и они. На подоконнике стояла глиняная плошка с сухими цветами — кто-то из прежних хозяев оставил их, и они превратились в хрупкие, почти призрачные скелеты, которые при малейшем ветерке начинали шелестеть, как старые письма.       Запахи в этом доме были особенными. Старое дерево отдавало смолой и пылью, смешанной с влагой, которая просачивалась сквозь щели после дождей. Травы, развешанные под потолком, пахли горько и сладко одновременно — мята, зверобой, чабрец, какая-то ещё незнакомая Лололошке трава с мелкими сизыми листьями, которую Джон принёс из леса и сказал, что она помогает от тревоги. Она не помогала. Но запах её был приятным — густым, терпким, он заполнял комнату и оседал на одежде, на коже, на волосах, напоминая о том, что они живы, что они дышат, что мир вокруг не остановился.       За окном, за тонкой занавеской, которую Джон повесил специально, чтобы солнце не будило Лололошку по утрам, простирался огород. Он был их гордостью и их ежедневной рутиной. Помидоры, тяжелые и сочные, клонились к земле под собственным весом, и некоторые из них уже начинали трескаться, источая сладковатый, чуть кисловатый запах, который смешивался с ароматом укропа и петрушки. Пшеница, которую они посадили просто так, ради красоты, стояла золотой стеной, и ветер ходил по ней волнами, как по настоящему морю. Между грядками, назло всем усилиям, пробивались сорняки — цепкие, упрямые, с глубокими корнями, которые не выдёргивались до конца и напоминали Лололошке о том, как трудно избавиться от того, что пустило корни.       Джон часто заставал его стоящим посреди огорода с пустой лейкой в руках, глядящим в одну точку на горизонте, где лес встречался с небом и где вечерние тени начинали свой медленный танец. Он ничего не говорил. Он просто подходил, забирал лейку и уводил Лололошку в дом, где ждал чай, уже остывший, и тишина, которая была тяжелее любых слов. Лололошка позволял себя увести — как ребёнок, как старик, как тот, кто больше не хочет выбирать направление.       В последнее время Лололошка перестал вздрагивать по ночам. Перестал просыпаться в холодном поту, хватая ртом воздух, перестал ворочаться до рассвета, пытаясь обмануть бессонницу. Теперь сны приходили тихие — слишком реальные, слишком тёплые, чтобы быть снами, и слишком болезненные, чтобы быть настоящими. Ему снились руки — сильные, с длинными пальцами, покрытые тонкими шрамами, которые он когда-то знал наизусть. Руки, которые держали его плечи, когда он учился стоять на своих ногах в мире, где всё вращалось вокруг Искры и где каждое движение могло стать последним. Ему снились глаза — янтарные, с вертикальными зрачками, узкими, как лезвия, но смотревшие с такой теплотой, что дух захватывало. Они смотрели на него так, будто видели сквозь все его маски, сквозь всю ту ложь, которую он носил, чтобы казаться сильнее, чем был.       И снился голос. Спокойный, чуть хриплый, с теми нотками, которые появлялись только тогда, когда эльф говорил о чём-то действительно важном. Голос, который говорил: «Ты справишься. Ты всегда справлялся, солнце моё». И в этом голосе не было ни капли сомнения, ни тени лжи. Только вера — такая глубокая, такая безрассудная, что Лололошке хотелось кричать от отчаяния, потому что он не мог оправдать эту веру. Он не мог быть тем, кем его видел Эграссель. Он не мог быть сильным. Он не мог быть целым.       Лололошка просыпался с этим голосом в ушах и лежал неподвижно, глядя в потолок, где ночные тени рисовали причудливые карты несуществующих миров. Он не плакал. Слёзы кончились где-то на второй неделе после того, как они осели здесь, в этом доме у реки. Вместо них пришла странная, сухая тяжесть — как камень, который положили на грудь, и он прирос, сросся с рёбрами, стал частью скелета. Иногда Лололошке казалось, что если он вдохнёт слишком глубоко, этот камень сдвинется и проткнёт лёгкое. Поэтому он дышал поверхностно, мелкими глотками, и Джон замечал это, но не говорил ни слова.       Джон молчал об этом. Молчал, когда Лололошка смотрел в стену часами, не мигая, не двигаясь, — просто сидел и ждал, когда время пройдёт. Молчал, когда тот забывал поесть, и ему приходилось ставить тарелку прямо перед носом, чтобы Лололошка машинально начинал жевать, даже не чувствуя вкуса. Молчал, когда они сидели на крыльце, и ветер трепал их одинаковые волосы, а между ними висела фраза, которую никто не решался произнести вслух: «Я всё ещё чувствую его». Джон чувствовал это по-своему — не как присутствие, а как отсутствие, зияющую дыру, которая с каждым днём становилась чуть больше, чуть темнее. И он не знал, как её залатать, потому что сам был полон таких же дыр.       Однажды вечером, когда закат окрасил небо в цвет старой меди — густой, почти осязаемой, как расплавленный металл, — Лололошка внезапно заговорил. Джон возился с заваркой на крошечной кухне, пропахшей дымом и сушёными травами, где помещались только плита и стол, на котором не хватало места даже для локтей. Запах кипятка смешивался с ароматом мяты и липы, и этот запах вдруг показался Лололошке невыносимо родным — как будто он вдыхал его всю жизнь, как будто он был частью того, что он потерял.       — Джон, — сказал Лололошка, и голос его прозвучал странно звонко, как у человека, который решил что-то сказать раз и навсегда, перерубить узел, который затягивался слишком долго.       — М? — отозвался учёный, не оборачиваясь, продолжая помешивать чай. Ложка звенела о глиняные стенки кружки, и этот звук был единственным, что нарушало тишину комнаты.       — Эграссель знал, что умрёт.       Джон замер. Ложка застыла в его руке на мгновение, звякнув о край кружки, но он не повернулся, не прервал молчания. Он просто стоял, прислушиваясь, и даже со спины было видно, как напряглись его плечи.       — Он знал с самого начала, — продолжил Лололошка, не отрывая взгляда от потолка, где тени от листвы за окном дрожали и переливались, как водная рябь. — Когда я попал в прошлое и встретил его — молодого, неопытного, ещё не того, кем он стал, — он уже тогда понимал. Он видел мою амнезию, мою боль, мою потерю. Он видел, как я смотрю на него, и знал, что однажды я буду стоять над его телом и держать его за руку. Он всё просчитал. Каждый шаг. Каждое слово. Каждую улыбку, которой он меня одаривал. Он выстраивал мою любовь к нему, как стратегическую карту, чтобы я не сломался, когда он уйдёт. Но он просчитался.       Голос Лололошки дрогнул — впервые за несколько недель. В нём появилась та хрипотца, которая появлялась всегда, когда он пытался сдержать то, что уже не держалось.       — Он не хотел, чтобы я винил себя. Он хотел, чтобы я был готов. Но ты не можешь быть готов, Джон. Ты не можешь быть готов к тому, что кто-то, кто был для тебя светом, выберет уйти именно через тебя. Это не честно. Это… это… Он замолк, подбирая слово, но в голове была только пустота — та самая, что разрасталась внутри него с каждым днём.       — Жестоко, — тихо закончил Джон, и теперь он обернулся. В его руках была кружка с тёплым травяным чаем — с мятой и липой, которую Лололошка так любил. Пар поднимался над поверхностью, сворачиваясь в причудливые спирали, и пахло от него детством и безопасностью, которой больше не существовало.       — Жестоко, — выдохнул Лололошка, принимая кружку. Их пальцы на миг соприкоснулись, и он почувствовал, как руки Джона слегка дрожат — от усталости, от напряжения, от той же самой бесконечной ночи, что длилась уже несколько месяцев.       — Но он не был жестоким, — вдруг сказал Джон, и это было так неожиданно, что Лололошка поднял на него глаза. — Он был эльфом. Они все немного безумны. Но он любил тебя, Ло. По-своему. До конца. И он знал, что ты выживешь. Что ты продолжишь. Даже если сам не веришь в это. Он не хотел, чтобы ты нёс его смерть как груз, Ло. Он хотел, чтобы ты нёс его жизнь. Его память. Всё то, что он тебе дал.       Лололошка долго смотрел на брата. Смотрел на его уставшее лицо, на тени под глазами, на прядь волос, упавшую на лоб, на едва заметную дрожь в уголках губ, которую Джон пытался скрыть, но не мог. И впервые за долгое время его губы тронула лёгкая — почти настоящая — улыбка. Она была похожа на лучик света, пробившийся сквозь густую крону, — слабый, почти неуловимый, но живой.       — Ты становишься мудрым, Джон. Это пугает.       — Я всегда был мудрым. Просто ты не замечал.       — Нет. Ты всегда был умным. Это разные вещи. Ум — это когда знаешь ответы. А мудрость — когда знаешь, что ответов не бывает. И принимаешь это.       Джон фыркнул, но глаза его потеплели. Он подошёл ближе, взял свою кружку — вторую, такую же глиняную, с отбитым краем, — и сел на пол, прислонившись спиной к старой деревянной кровати. Пол скрипнул под его весом, и в этом звуке было что-то уютное, почти живое, как вздох старого друга. Лололошка, не сговариваясь, спустился к нему, и они сидели рядом, почти касаясь плечами. Тёплый свет светлячка освещал только их руки и край кружек, всё остальное оставалось в мягком полумраке, где тени смешивались с реальностью. За окном стрекотали сверчки — их песня была такой же бесконечной, как их собственное ожидание. Где-то в реке плескалась рыба, и этот звук был ровным, спокойным, как дыхание спящего мира. Лёгкий ветер доносил запах влажной земли и прелой листвы, смешанный с ароматом трав, которые они сушили под крышей. Лололошка вдруг почувствовал, как плечи его расслабляются — впервые за долгое время. Не полностью, не до конца, но достаточно, чтобы почувствовать, что мышцы всё ещё могут отпускать напряжение.       — Спасибо, — тихо сказал он, глядя в свою кружку, где на поверхности чая плавал одинокий листочек мяты.       — За что? — Джон не повернул головы, но в голосе его не было равнодушия.       — Что остаёшься.       Джон молчал. Потом его рука легла поверх руки Лололошки — коротко, почти незаметно, но достаточно, чтобы тот понял. Пальцы учёного были сухими и тёплыми от кружки, и они накрыли его ладонь с той же осторожностью, с какой человек прикасается к больному месту, проверяя, не стало ли хуже.       — Ты — это всё, что у меня есть, Ло, — сказал Джон, и в голосе его не было ни капли наигранности, ни той привычной высокомерной нотки, которую он так любил надевать как маску. — Я никуда не денусь. Даже если ты решишь прорастить здесь целое поле пшеницы и стать отшельником. Даже если ты решишь уйти — я пойду за тобой. Потому что я уже выбрал. И я не отступаю.              — Это был твой выбор — этот мир.       — Да, — Джон повернулся к нему, и в серых глазах мелькнула та искра — острая, живая, почти болезненная, — которая когда-то делала его одним из самых опасных существ во вселенной. — И я выбрал тебя. Не место. Не реку. Не огород. Тебя. Запомни это, Лололошка. Запомни, потому что больше я не скажу этого вслух.       Лололошка не нашёл, что ответить. Он просто отпил чай — горьковатый, чуть сладкий, с мятным послевкусием, — и почувствовал, как в груди, поверх того камня, прорастает что-то маленькое. Тонкое. Едва заметное. Как росток, пробивающийся сквозь сухую землю после долгой засухи. Оно не обещало урожая, не сулило тепла. Но оно было живым. И этого было достаточно.       Они сидели в тишине до самой ночи, пока чай не остыл, а звёзды не зажглись над рекой, отражаясь в её тёмной глади, как забытые надежды, которым всё ещё можно доверять. И в этой тишине, тягучей и глубокой, как вода, Лололошка впервые за долгое время почувствовал, что, возможно, он не один. Что Джон — не просто брат, не просто двойник, не просто свидетель его боли. Что он — то самое место, куда можно вернуться, когда все дороги кончаются.       Река журчала за окном, ветер шевелил занавески, и где-то далеко, за лесом, начинался новый день. Но им не нужно было знать, что он принесёт. Им достаточно было знать, что они встретят его вместе.