16. Тень сомнения

В кабинете Куона пахло дорогим табаком и застарелым гневом. Свет был выключен, и только алый кончик сигареты Куона мерцал в темноте, как глаза хищника. Куон сидел неподвижно, его рука в бинтах - результат ночного срыва - покоилась на подлокотнике. На столе лежал отчет о передвижениях Рины. За последние три дня она не выходила из дома, кроме как на работу. Никаких встреч с полицией. Никаких звонков. Только пустота. - Она всё еще молчит? - голос Куона был хриплым, лишенным всяких эмоций. - Молчит, господин. Она выглядит... разбитой. Наши люди говорят, что она почти не ест. Куон издал короткий, сухой смешок, больше похожий на кашель. - Разбитой? Это я должен быть разбит, Юки. Она водила меня за нос. Она выбрала сторону закона. Ты знаешь правила. За такое... - За такое полагается смерть, - спокойно закончил Юкитеру, повернувшись к нему. - Но мы оба знаем, что вы этого не сделаете. Не потому, что не можете. А потому, что вы уже проиграли эту битву самому себе. Куон резко поднял голову. Его взгляд впился в Юкитеру, как два лезвия. - Ты забываешься, Юки. За годы службы он стал для Куона больше, чем тенью. Ему нравилась прямота Рины, её неумение носить маски - в их мире, где каждый второй был двуличным, она казалась глотком чистого воздуха. Юкитеру боялся, что Куон, в порыве своей фамильной ярости, просто раздавит этот цветок, о чем потом будет жалеть всю оставшуюся жизнь. - Возможно, - Юкитеру не отвел взгляда, когда Куон резко повернулся к нему. - Но я часто замечал, господин, что когда человек смотрит на солнце слишком долго, он начинает видеть черные пятна там, где их нет. Ваша ярость сейчас - это то самое солнце. Она ослепляет. В глазах Куона блеснул опасный огонек,- К чему ты клонишь? - К тому, что предательство обычно пахнет деньгами или амбициями, - спокойно продолжал Юкитеру. - А от того, что я видел в том баре, пахло только старыми долгами и... отчаянием. Вы ненавидите не её поступок, Куон-сан. Вы ненавидите то, что у неё есть кто-то из той жизни, где вы не властны. Вы судите её по законам клана, но она никогда не присягала клану. Она присягала вам. Куон вскочил, опрокинув стул. Он подошел к Юкитеру вплотную, его лицо было в сантиметре от лица помощника. - Она лгала мне в лицо! - А вы спросили её - почему? - Юкитеру оставался непоколебим. - Вы хоть на секунду допустили мысль, что Рина-тян, при всей её наивности, не дура? Она знает, кто вы и на что способны. Что, если она встречалась с этим Ито не ради него, а ради вас? Чтобы увести ищейку со следа? Куон замер. Эта мысль, как капля кислоты, начала разъедать его уверенность в её виновности. - Вы давите на неё так, будто она - одна из подчиненных, - продолжал Юкитеру, и в его голосе проскользнула несвойственная ему мягкость. - Но она - просто девушка. Если вы продолжите в том же духе, господин... если вы будете требовать от неё верности через страх, вы её убьете. Не физически, так морально. Куон отвернулся, тяжело дыша. Его кулаки сжимались и разжимались. - Сбавьте обороты, Куон-сан, - тихо добавил Юкитеру. - Вы же любите ее. Если бы действительно считали ее предательницей, она бы уже не дышала. Если вы хотите её вернуть - перестаньте вести себя как глава клана. Попробуйте хотя бы раз быть просто мужчиной, который боится потерять любимую женщину. Куон долго молчал. Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Наконец, он подошел к столу и взял ту самую бархатную коробочку с рождественским подарком. - Она меня боится, Юки, - прошептал он, и в этом шепоте было столько боли, что Юкитеру на секунду отвел глаза. - Она вас любит, - ответил Юкитеру, направляясь к выходу, - Но любовь не живет там, где нет доверия. Вы дали ей повод сомневаться в вас. Теперь ваша очередь доказать, что вы заслуживаете её правды. Дверь закрылась. Куон остался один. Он посмотрел на свои забинтованные руки и впервые за долгое время почувствовал не ярость, а пугающую, щемящую пустоту. Юкитеру был прав. Он вел себя как тиран, забыв, что Рина - единственное живое сердце в его мертвом мире. Он взял телефон и долго смотрел на её номер. Доверие было разрушено, но где-то под обломками всё еще теплилась надежда.