Интерлюдия Альбуса Дамблдора

Дамблдор сидел в больничном крыле и неотрывно смотрел на мальчика, лежавшего на белоснежной постели. В воздухе витал лёгкий аромат лечебных зелий, а тонкие полосы солнечного света пробивались сквозь высокие стрельчатые окна. Гарри спал спокойно, почти безмятежно, но в глубине этих детских черт директор различал нечто трудноуловимое, не характерное для столь юного возраста. Может, всё это была лишь игра воображения, но тяжёлая мысль не отпускала. Дамблдор чуть склонил голову набок, позволяя рассеянному сиянию из окон скользить по его серебристой бороде. Он всегда верил, что дети должны расти в мире, наполненном играми и смехом, что им необходима безмятежность и забота. Но Гарри Поттер никогда не сможет познать эту простую радость в полной мере. Дамблдор опустил взгляд на сцепленные пальцы. Гарри Поттер — ребёнок, родившийся под светом доблестного наследия Гриффиндора, но оказавшийся в Слизерине. Директор снова спрашивал себя, каким образом шляпа позволила этому случиться? Джеймс славился своей смелостью, временами переходящей в дерзость, но всегда остававшейся в границах искренней верности и любви. Лили обладала не только ярким магическим потенциалом, но и редкостной душевной теплотой, способной исцелять и примирять. Пусть и они имели слабости, как все люди, но в основе их жизни лежали чистые идеалы: стремление к добру и уверенность в важности семьи. Дамблдор все чаще думал о том, что решение отдать Гарри Дурслям могло стать роковым фактором, который исказил дальнейший путь мальчика. Когда-то он считал этот выбор единственно возможным способом уберечь Гарри от врагов и опасностей внешнего мира. Но сейчас он думал, что сам стал причиной бед, от которых хотел защитить. Взгляд директора вернулся к Гарри, который спал все так же безмятежно. Дамблдор вспомнил, насколько мучительным оказался разговор с Джеймсом — разговор, в котором ему пришлось убеждать несчастного отца оставить сына в семье, не способной дать ни тепла, ни любви. Джеймс дрожал от отчаяния. Но Дамблдор с тяжёлым сердцем настаивал на своём. Он говорил о жертве Лили и кровной защите, о долге перед ее памятью. И когда понял, что Джеймс всё ещё не может смириться с этой идеей, пошёл на крайние меры — давил на самые уязвимые точки. Он напомнил, что Джеймс уже не смог уберечь семью от трагедии. Даже сейчас, спустя столько лет, воспоминание об этом разговоре лежало на нём тяжёлым бременем. Джеймс, бледный и сломленный, опустил голову, признавая свое поражение. Дамблдор долго верил в правильность своих слов. Ирония была в том, что он, убеждая Гарри, что нельзя идти к благородной цели путём обмана или жестокости, сам поступил именно так. Он смотрел на ребёнка, размеренно дышащего во сне. Для мира волшебников Гарри был символом надежды и возрождённой веры в победу над тьмой, но Дамблдор знал, какой высокой ценой досталась эта надежда. Он закрыл глаза, воспоминания нахлынули волной. Гарри… тот самый момент, когда мальчик спросил его о тёмной магии. В этом возрасте дети должны грезить о квиддиче, о магических шалостях и случайных проказах, а не думать о том, где заканчивается свет и начинается тьма. В Гарри уже тогда сквозило что-то болезненно взрослое, какой-то глубокий надлом, несвойственный его юному возрасту. Между тем всё оказалось намного серьёзнее. Мальчик доверился профессору Квирреллу — тихому, скромному, казалось бы, робкому учителю Защиты от Тёмных искусств. Такой поворот был самой жестокой насмешкой судьбы. Гарри тянулся к знаниям, а Квиррелл — на самом деле Волдеморт — лишь умело использовал любознательность и одиночество мальчика. Какие именно знания профессор Квиррелл мог передавать Гарри во время их тайных занятий? Тяжесть придавила Дамлбдора к креслу. Как теперь вытащить Гарри из тьмы, в которую тот начал погружаться? Его взгляд вернулся к мальчику, чьи очертания на постели сейчас казались особо хрупкими и уязвимыми. Гарри говорил о матери с такими болью и отчаянием, что Дамблдор ощущал на губах привкус горечи. Как же отчаянно одинок был этот ребенок! В этом и заключался страшный парадокс: если кто-то обещал осуществить невозможную мечту, разве отказался бы мальчик от опасной сделки? Уже тогда Дамблдор понимал, что необходимо действовать быстро и решительно. Мальчику требовался наставник, которому он бы доверял не меньше, чем доверился Квирреллу. Но где найти человека, способного отвести Гарри от ложной надежды на воскрешение матери, от заманчивых, но гибельных предложений тёмной магии? Если Волдеморт начал действовать, то в мире оставалось лишь одно место помимо Хогвартса, где Гарри мог быть в безопасности: дом его родственников. Кровная защита Лили, её последняя жертва, была единственным, что могло удержать Волдеморта на расстоянии. Но одной физической безопасности было мало: ребёнку, чьё сердце уже пробовали увести в темноту, недоставало любви и понимания. Дамблдор всегда знал, что Джеймс скучал по мальчику и мучился тем, что не мог воспитывать его. Если бы Гарри обрёл возможность жить с отцом, может, он сумел бы обрести крепкую семью, куда не проникло бы зло. Но мысль о таком воссоединении рождала в душе Дамблдора противоречивый страх — мальчик мог потерять покровительство магического ритуала, исполненного любовью Лили. Гарри начал просыпаться. Его веки дрогнули, и он медленно приподнял голову, морщась, будто от слабой боли в висках. Его рука машинально потянулась в сторону тумбочки, где обычно лежали его очки, но нащупала только пустоту. Гарри нахмурился и прикрыл глаза ладонью, стараясь защититься от мягкого света. — Вот твои очки, Гарри. Мальчик сразу затаился и осторожно взял очки из рук Дамблдора. Его взгляд метнулся по стенам, словно он искал свидетельства, что все это не сон. В глазах Гарри директор заметил что-то большее, чем страх — слишком тонкая, едва уловимая паника. Это нельзя было объяснить воспоминанием о недавних событиях. Дамблдор помнил, что успел в самый последний момент. Холодный пол и силуэт, склонившегося над Гарри Волдеморта. Он уже произнес заклинание, способное вытягивать жизненные силы. Дамблдор не успел вмешаться, он признавал очевидное — Волдеморт сам остановил заклинание и покинул тело профессора Квиррелла. Эта неожиданность до сих пор оставалась без объяснения. — Профессор? — голос мальчика был охрипшим после сна. Дамблдор отреагировал лишь коротким кивком, не торопясь с ответом. Он внимательно наблюдал, даст ли Гарри сам какую-то подсказку о том, что его тяготило. Дети, не умея скрывать свои эмоции, иногда невольно выдавали, о чём не решались рассказать словами. Гарри откинулся на подушку, поджав губы, а Дамблдор перевёл взгляд на руку мальчика, где на пальце сверкнуло серебряное кольцо. Директор отдавал себе отчёт, что это была вовсе не безделушка. Кольцо являлось тонко зачарованной защитой, призванной уберечь разум от прямого магического вмешательства. Тому, кто вложил этот артефакт в руки Гарри, явно не хотелось, чтобы кто-то легко проник в его мысли. Дамблдор наблюдал, как Гарри беспокойно оглядывался по сторонам. Свет из высоких окон падал на белоснежные простыни и ряд аккуратно заправленных коек, придавая помещению почти стерильную ясность. Но мальчик, казалось, не чувствовал этого покоя. — Что случилось? — вырвалось у Гарри прерывистым голосом. — Где Те… — он внезапно прикусил язык, словно осознав, что допустил ошибку. — Волдеморт. Дамблдор на миг уловил, как губы мальчика сжались, а взгляд метнулся в сторону, будто он боялся признать, что едва не произнёс имя, употреблявшееся чаще всего в узком кругу слизеринцев. — Всё в порядке, Гарри. Ты в Больничном крыле. А Волдеморт… исчез, — он старался, чтобы голос звучал ободряюще. Мальчик приподнялся повыше, опираясь на подушки. Его взгляд обратился к директору, но выражение лица казалось не только растерянным. В его зрачках промелькнуло нечто такое, что заставило Дамблдора насторожиться. — Он… умер? — вопрос прозвучал с хрипотцой, словно Гарри опасался ответа. — Боюсь, что нет. Он покинул тело профессора Квиррелла, — директор чуть заметно нахмурился, но продолжал говорить ровно и мягко. — Значит… это был не профессор… весь год? — Гарри выглядел так, будто ему приходилось с трудом осмысливать действительность. — Боюсь, что так, Гарри, — ответ был дан все с тем же спокойствием. Дамблдор ожидал увидеть на лице мальчика панику или ужас, ведь осознание того, что грозный враг скрывался в стенах школы целый год, могло потрясти любого ребенка, но… Гарри не боялся. Тишину Больничного крыла подчёркивало тихое покашливание мадам Помфри за стеной. Дамблдор заметил, как Гарри невольно сжался, и в его взгляде мелькнула тень, которая на мгновение сделала лицо мальчика по-взрослому серьёзным. Волдеморт первым добрался до души Гарри. Он не вторгался в его разум напрямую, но сумел оказать влияние словами и намеками. Тишина висела глухая. Дамблдор скользнул взглядом по серебряному кольцу на руке Гарри и решил сделать аккуратный шаг. Ему нужно было незаметно понимать мысли мальчика. — Гарри, — голос звучал ровно, но в нём присутствовала некоторая настойчивость. — Это кольцо… Мне кажется, лучше снять его. Оно может быть опасным. И потом, ты ведь знаешь, кто его подарил? Мальчик перевёл взгляд на кольцо, разглядывая блестящую серебряную поверхность. Его рука не пошевелилась, и было заметно, как он колеблется. Любой ребёнок после всего, что узнал о Волдеморте, сорвал бы с пальца этот артефакт немедленно. Но Гарри не спешил. — Волдеморт редко делает подарки просто так, — осторожно добавил Дамблдор, стараясь не звучать слишком резко. Гарри словно застыл, внимательно глядя на собеседника. Лёгкий проблеск сомнения отразился в его глазах: казалось, он разрывался между неприязнью к тому, кто убил его мать, и привязанностью к наставнику. — Гарри, — голос Дамблдора оставался мягким, и в нём скользнуло тёплое участие. — Почему ты не доверяешь мне? На лице мальчика появилась неуверенность. Глаза метнулись к серебряной окружности, и пальцы непроизвольно сжались на кольце, словно охраняя его от посягательств. — Я… я не знаю, — признал Гарри тихим шёпотом, будто сам пугался своих слов. На мгновение в его глазах блеснули слёзы, и он с трудом удержался, чтобы не разрыдаться. Казалось, он прилагал невероятные усилия, чтобы выглядеть сильным. — Гарри, мне нужно лишь проверить это кольцо. Убедиться, что в нём нет никакой угрозы для тебя. А потом я верну его обратно, обещаю, — Дамблдор старался не давить слишком сильно, но он не мог оставить кольцо ребенку. Гарри осторожно снял кольцо и протянул директору, избегая его взгляда. Эта уступка говорила, что часть защиты, которую мальчик воздвиг вокруг себя, дрогнула, но борьба между доверием и сомнением продолжалась. Гарри не удержал слез. Они потекли по щекам, а плечи мелко задрожали. Это был не короткий всплеск эмоций, а глубокое освобождение. — Простите… — вырвалось у Гарри, прежде чем он окончательно расплакался. — Простите. Мне было так страшно… Мальчик словно обвинил себя в чём-то непостижимом. Дамблдор тут же склонился к нему, мягко обняв хрупкие, напряжённые плечи. Его объятие было осторожным и бережным, словно он боялся невзначай причинить боль. — Всё в порядке, Гарри, — раз за разом повторял Дамблдор. — Всё в порядке. Это моя вина, что Волдеморт смог так близко подобраться к тебе. Гарри прижался к директору, зарываясь лицом в складки его мантии, и перехватил ткань с недетской силой. Плач продолжался неровными волнами — то затухал, то возвращался с новой горечью. Дамблдор осторожно покачивал мальчика, словно надеясь, что ритм этих движений сможет убаюкать его испуганную душу и вернуть чувство безопасности. Когда дрожь постепенно начала утихать, директор не спешил разжимать объятия, продолжая мягко покачивать Гарри. Только когда мальчик наконец успокоился и перестал всхлипывать, он отстранился и чуть наклонил голову, чтобы встретиться с Гарриным взглядом. В его глазах не было осуждения, только мягкая настойчивость — желание понять, что именно произошло и почему. — Гарри, — произнёс он негромко, стараясь не напугать мальчика своими вопросами. — Что случилось в Запретном коридоре? В ответ на этот осторожный вопрос Гарри немедленно закрылся в себе, будто поставил невидимую стену между своим сознанием и внешним миром. Плечи его приподнялись, а глаза потускнели, точно он ждал нового удара. Дамблдор не стал повторять вопрос, не желая ломать защиту ребенка. Он просто смотрел, внимательно и терпеливо, ожидая, когда Гарри решится говорить. — Профессор… — Гарри начал неуверенно, его голос звучал осипшим после долгих слёз. — Он позвал меня. Сказал прийти, чтобы никто не заметил. Я не знал, куда мы пойдём. — Почему ты пошёл за ним? — Дамблдор кивнул, давая мальчику понять, что он слушает и не торопит его. — Я… я не знаю, — Гарри поднял взгляд, в его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность, смешанную с чувством вины. Дамблдор видел правду, которую Гарри ещё не мог её осознать. Мальчик пошёл не за Волдемортом, но за профессором Квирреллом, потому что верил ему. Верил тому образу наставника, который Квиррелл умело выстроил за год их общения. И в этом заключалась ошибка Дамблдора. — А что было в коридоре, Гарри? — тихо продолжил директор. Гарри вздрогнул. Пальцы его чуть сильнее сжались на ткани одеяла, взгляд метался от директора к полу, словно он тщетно пытался найти уклончивый ответ. Но, похоже, у него не оставалось сил молчать о том, что произошло. — Профессор Квиррел… он… он убил трёхголовую собаку, — наконец выдавил Гарри, будто человек, рассказывающий о приснившемся кошмаре. Его рука начала теребить ткань, а глаза были устремлены в одну точку на стене. — Он использовал… смертельное проклятие, — мальчик замолчал, прежде чем произнести то, что казалось болезненно неизбежным. — Ведь… так погибла мама? На миг в больничном крыле, залитом мягким светом, стало особенно тихо, точно всё вокруг замерло. Дамблдор ощутил горечь. Он не думал, что когда-нибудь будет обсуждать такие вопросы с одиннадцатилетним ребёнком. — Да, — коротко, почти со стоном произнёс директор. — Это то самое заклинание, которое Волдеморт использовал… Гарри вздрогнул, но не сказал больше ни слова. Он смотрел вперёд, словно пытался понять, как справиться с болью — эта ноша была слишком тяжела для мальчика. — Волдеморт… — Гарри произнёс негромко, с неуловимо изменившейся интонацией, которая заставила Дамблдора тревожно выпрямиться. — Он легко прошёл все испытания. Он был таким сильным. Очень сильным. Сердце директора сжалось в предчувствии. В этих словах скользнуло не обычное детское “ужасно” или “страшно”, а другой подтекст — нечто, близкое к восхищению. Мальчик, казалось, не осознавал, какое впечатление его слова произвели на директора. Он повернул голову так медленно, словно шея болела, и его зелёные глаза, слегка покрасневшие, встретились с пронзительно-голубыми глазами Дамблдора. — Что… что он не смог получить из зеркала? — его голос выдавал внутреннее смятение. Дамблдор застыл. Волдеморт пытался заполучить философский камень. Но куда более важно было понять — видел ли этот камень сам Гарри? Зеркало имело особое зачарование, благодаря которому получить артефакт мог лишь тот, кто не желал его использовать. — Что ты видел в зеркале, Гарри? — спросил Дамблдор, не выдавая собственных опасений. Гарри на миг замолчал, напряжение достигло высшей точки. Затем он произнёс то, чего Дамблдор так боялся. — Маму, себя и… красный камень. У Дамблдора внутри словно оборвалась тонкая нить. Если мальчик увидел в зеркале камень, но не получил его — значит Волдеморт сумел коснуться самой уязвимой части его души. Гарри отчаянно хотел вернуть мать — такое чистое и болезненное желание, которое Волдеморт хотел использовать. — Волдеморт хотел получить философский камень, Гарри, — Дамблдор сделал глубокий вдох и собрался с мыслями. — Камень обладает способностью создавать эликсир жизни — магический напиток, который продлевает жизнь. Он искал камень, чтобы вернуть себе тело, — директор сделал паузу, наблюдая за мальчиком. Он не хотел перегружать его, но также понимал, что тот заслуживал знать правду. — Философский камень — это мощнейший магический артефакт. Его сила позволяет не только продлевать жизнь, но и трансформировать металлы в золото. Однако главной целью Волдеморта было не золото, а именно жизнь. — Значит… он не вернётся? — Гарри приподнял голову. В этом движении чувствовалась смесь надежды и страха. Дамблдор посмотрел на мальчика, пытаясь разгадать, почему он задал этот вопрос. Он был напуган или разочарован такой возможностью? — К сожалению, нет, Гарри, — директор с горечью качнул головой. — Он потерял тело, но его душа всё ещё существует. Он не может умереть, потому что однажды сделал выбор, который позволил ему уйти дальше, чем большинство волшебников осмеливаются даже подумать. — Значит… Волдеморт говорил правду? — Гарри задал следующий вопрос, от которого внутри Дамблдора все похолодело. Эта простая и тихая фраза ранила сильнее любого заклинания. Гарри, сам того не понимая, проявил искру доверия к злейшему врагу, который когда-либо ступал по коридорам Хогвартса. — Волдеморт никогда не произносит правду просто так, Гарри, — негромко заговорил Дамблдор. — Слова для него — орудие. Он обращается с ними не для того, чтобы дарить истину, а чтобы запутать, подчинить себе, навязать своё видение мира. Даже если в его речах кроется искорка правды, она существует лишь для служения его собственным, тёмным целям. Ты можешь мне рассказать, что именно он сказал тебе? Гарри задумался. Его взгляд стал отстранённым, словно он вспоминал о чем-то важном и болезненном. Было видно, что мыслями он всё ещё там — в той самой комнате, где слова Волдеморта звучали для него так убедительно. — Он говорил… — голос Гарри был осторожным, словно он тщательно подбирал каждое слово. — Он говорил, что я жив, потому что он сам не понимает, почему я выжил, — пальцы мальчика машинально сжимали и расправляли край одеяла. — Он сказал, что убил мою маму. И… что он не жалеет об этом. Но он убил её не потому, что она была сильной волшебницей, — Гарри дрогнул. — Он… он не объяснил почему. Тишина, которая повисла на несколько мгновений, казалась почти осязаемой, её нарушали лишь неровное дыхание Гарри и тихий шорох ткани в его руках. Затем мальчик поднял глаза на Дамблдора; в этих зелёных зрачках сияла глубокая, отчаянная мольба. — Почему? Глухое отчаяние рождалось в Дамблдоре. Гарри поведал ему многое — больше, чем он ожидал услышать. Но ещё больше осталось невысказанным. Директор видел, как в душе мальчика бушуют страх, гнев и смятение, переплетаясь в водоворот, сквозь который было непросто пробиться. И всё же он уловил, что Гарри отчаянно старался скрыть часть своих мыслей. Он делал это неумело, но его попытки возвести слабые ментальные барьеры не могли не встревожить. — Увы, Гарри, я не могу сейчас ответить тебе на этот вопрос, — Дамблдор глубоко вздохнул. — Не потому, что не хочу. Просто есть вещи, которые ты должен узнать лишь тогда, когда сможешь их принять. С этими словами он немного подался вперёд, стараясь удержать взгляд мальчика, чтобы тот прочувствовал всю искренность его слов. — Это несправедливо, — вдруг вырвалось у Гарри, и в этой вспышке легко было распознать не просто злость, а копившуюся годами обиду. — Все знают обо мне больше, чем я сам. Наступила короткая пауза. Взгляд Дамблдора затуманился болью: он знал, что мальчик рос в неведении, окружённый тайнами и молчанием, и сейчас он чувствовал себя преданным. — Я лишь хотел сохранить твоё детство как можно дольше, Гарри, — прошептал Дамблдор, и в его голосе была горечь, которой он не ожидал от себя самого. — У меня никогда не было детства, — Гарри посмотрел на него прямо, и Дамблдор увидел в этом взгляде тихое обвинение, от которого сердце сжималось сильнее, чем от любого другого упрёка. Слова мальчика ранили его куда сильнее, чем вспышка гнева. Это была простая истина, которую Дамблдор знал всё это время, но боялся признать. Как уберечь Гарри от боли, если она уже глубоко въелась в его жизнь? Ответы, которыми он так уверенно руководствовался прежде, теперь ускользали, оставляя после себя лишь смутные сомнения. Решения, что казались верными, внезапно обернулись цепочкой ошибок, уводящих Гарри всё дальше от света. — Прости меня, Гарри… *** Дамблдор сидел в кабинете, глубоко погрузившись в высокую спинку резного кресла. Невидимая тяжесть давила на него со всех сторон, проникая в каждую мысль и каждую клеточку его уставшего тела. В последние дни он словно прожил не одну, а сразу несколько жизней, и усталость напоминала об этом с пугающей ясностью. Тишину нарушало лишь редкое потрескивание пламени в камине, а на стенах молчаливо возвышались портреты прежних директоров Хогвартса. Они обычно были оживлёнными, постоянно перешёптывались или перебрасывались колкими комментариями, но сейчас казались застывшими в немом укоре. На массивном, потемневшем от времени столе лежало кольцо Волдеморта. Его серебристая поверхность блестела в свете лампы, словно насмехаясь над переживаниями Дамблдора. Для него оно стало символом вины, напоминанием о том, как близко Волдеморт смог подобраться к Гарри. Мудрёный орнамент на коврах скручивался в замысловатые узоры, будто дразня его сложностью выбора. Даже величественные золотые механизмы, обычно издающие успокаивающее тикание, теперь звучали тревожно и режуще. Дамблдор наклонился вперёд, сцепив пальцы и сосредоточив взгляд на зловещем кольце. И тут в сознании вспыхнула мысль, пугающая своей дерзостью: стоит ли стереть память Гарри? Если мальчик забудет весь ужас, что ему пришлось пережить, возможно, он сможет начать заново. Но Дамблдор понимал: Гарри уже начал изучать основы окклюменции, и даже слабая защита мыслей может оставить трещины, из которых рано или поздно всплывут воспоминания. А если эти фрагменты однажды вернутся? Гарри почувствует предательство так остро, что уже не простит и не поверит ему никогда. Он прикрыл глаза, позволяя усталости захлестнуть себя новой волной. Это самый тяжёлый выбор за всю его долгую жизнь. Но думать об этом дальше он не успел. Пламя в камине вдруг вспыхнуло ярче, прорезая напряжённую тишину, и из огненных языков вышли двое мужчин. Их появление буквально встряхнуло атмосферу комнаты. Первым был Джеймс Поттер. Его тёмные волосы, как всегда, торчали во все стороны, а обычно лукавые карие глаза сейчас были полны беспокойства и гневного огня. На нём была простая мантия, запылённая и помятая, словно он мчался сюда без остановки. За ним вошёл Сириус Блэк — высокий, с густой чёрной шевелюрой, обрамляющей бледное, но решительное лицо. Его серые глаза, обычно смеющиеся и искрящиеся озорством, теперь поблёскивали хмурой угрозой. Мантия, небрежно накинутая на плечи, лишь подчёркивала его готовность действовать немедленно. — Какого Мордреда, Альбус?! — выпалил Сириус, сверля директора пронзительным взглядом. Его низкий голос прозвучал с яростной отрывистостью, не оставляя сомнений в его состоянии. — Волдеморт… здесь, в Хогвартсе? Как он вообще мог добраться до Гарри? Как ты мог это допустить? Он сделал шаг вперёд, почти заслоняя собой свет от камина. В то же мгновение Джеймс подошёл ближе к Сириусу. Он не произнёс ни слова, но напряжённость, с которой он сжимал кулаки, и сдвинутые брови говорили громче любых фраз. — С мальчиком всё в порядке, — Дамблдор распрямил плечи, стараясь придать своему облику видимость спокойствия, которого на самом деле не чувствовал. — Он в безопасности. Однако, даже произнося эти слова, он осознавал их фальшь. Гарри был не в порядке — и это неоспоримый факт. Перед его мысленным взором вновь встала та минута, когда он заглянул в глаза мальчику: полные боли, гнева и чего-то другого, не поддающегося точному определению. Тень Волдеморта, тянущаяся теперь за Гарри, была реальнее, чем хотелось бы признать. — Ты обещал, Альбус, — тишину нарушил голос Джеймса, и в нём звучала сталь, которой Дамблдор никогда не слышал прежде. — Ты поклялся, что Гарри будет в безопасности, — его карие глаза сверкнули сдерживаемым гневом. — Единственное, чего я хотел, — чтобы мой сын рос под защитой. Я отстранился от него ради этого. Я… Я позволил себе верить, что ты справишься. Что ты защитишь его, — Джеймс сделал шаг вперёд. — А теперь Волдеморт проникает в Хогвартсе. В замок. К моему сыну. Можешь ли ты представить, что я сейчас чувствую? Слова Джеймса звучали как удары плетью, а Дамблдор лишь молча держал его взгляд. Каждая сказанная фраза была справедлива, и он не мог этого отрицать. Боль, с которой Джеймс говорил, обжигала ещё сильнее от того, что была заслуженной. Он подвёл Гарри. Он подвёл Джеймса. — Ты прав, Джеймс, — произнёс он негромко, стараясь сохранить остатки самообладания. Ему требовалось по-прежнему держать всё под контролем, каким бы призрачным он ни казался. — Это моя ошибка. Я признаю свою ответственность… Но прошу тебя, поверь: я действительно делал всё возможное, чтобы защитить Гарри. — Твои слова бесполезны, словно сломанная палочка, Альбус, — оборвал его Джеймс, не сводя с него обжигающего взгляда. — Я потерял своего ребёнка! Эта короткая, но страшная фраза застыла в воздухе и парализовала все вокруг. Тишина, наполненная гневом и болью, продлилась всего секунду, прежде чем её прервал Сириус. — Что Волдеморт вообще искал в Хогвартсе? — в его низком голосе слышалась угроза, готовая прорваться наружу. — Это всё твои вечные тайны и игры! Сколько ещё жизней они заберут? Ты хотел заманить Волдеморта в ловушку здесь, в замке, верно? Надеялся, что сумеешь переиграть его. Но в итоге проиграл! Взгляд Дамблдора скользнул от сурового лица Сириуса к Джеймсу. Они оба смотрели на него, ожидая объяснений, и Дамблдор вдруг подумал, что чувствует себя мальчишкой, поставленным к стенке за непозволительные выходки. Они не ведали, какой груз лежал у него на плечах. Они не видели всей картины и не подозревали, на что способен Волдеморт, если ему удастся вернуться во всей своей силе. Это грозило новой волной ужаса и страдания во всём магическом мире. Дамблдор сжал подлокотники кресла так сильно, что костяшки пальцев почти побелели. Он не раз задавал себе вопрос: стоит ли мир жизни ребёнка? Каждая часть его существа восставала против такого выбора, но он знал, что, когда речь идёт о противостоянии с Волдемортом, иногда приходится жертвовать самым дорогим. Ради общего блага. Цена, которую он платил, с каждым разом становилась тяжелее. Она уродовала душу, превращала его в того, кто готов принести любую жертву. Дамблдор не хотел, чтобы Джеймс или Сириус хоть на мгновение почувствовали эту страшную ответственность. — Я понимаю ваш гнев, — сказал он негромко. — И искренне разделяю вашу боль. Но вы переходите те границы, которые даже в ярости не стоит пересекать. Я не для того сижу сейчас перед вами, чтобы вы могли обрушить на меня все обвинения мира. Я не буду оправдываться, но если мы и дальше будем разрывать друг друга взаимными упрёками, мы рискуем забыть о самом главном и погубить то, что ещё можно спасти. Джеймс и Сириус остановились на полуслове, растерянность скользнула на их лицах, словно ярость, что кипела секунду назад, вдруг потеряла почву. Джеймс первым отступил — его плечи внезапно утратили твёрдость, а глаза на миг потускнели. Сириус всё ещё хмурил брови, но его поза перестала быть столь угрожающей. Теперь они слушали. — Я заберу мальчика, — внезапно произнёс Джеймс, и в его голосе звучала решимость человека, готового защищать то, что ему дорого, любой ценой. — Гарри будет в полной безопасности со мной. — Этого нельзя делать, Джеймс, — Дамблдор покачал головой. Его лицо оставалось спокойным, но в выверенной чёткости каждой фразы сквозила твёрдая убеждённость. — Волдеморт пытается вернуться к прежней силе — значит, угроза только вырастет. В такой момент забирать Гарри опаснее всего. — Опаснее? — почти выкрикнул Джеймс — его нервы были натянуты до предела. — Тут, в школе, он уже подвергся нападению Волдеморта! Я могу защитить Гарри, даже если придётся использовать чары Фиделиус. На мгновение в комнате воцарилась жгучая тишина. Дамблдор поймал взгляд Джеймса и понял, что должен сказать то, чего никогда не хотел произносить вслух. — Джеймс, однажды эти чары уже подвели тебя, — тихо проговорил он. Слова, звучавшие почти шёпотом, отозвались гулким эхом в стенах кабинета. Они зазвенели и замерли в пронзительной тишине. Джеймс остановился, будто в него попала стрела. Казалось, он сжался всем телом, плечи опустились, а лицо в одно мгновение стало смертельно бледным. Дамблдор видел, как в его глазах вспыхнула страшная боль — та самая, что тлела в нём все эти годы, с момента роковой трагедии. Директор невольно побледнел: он понимал, что сделал. Разорвал незаживающую рану заново. Ком ужаса подкатил к горлу — ведь эти слова были той самой манипуляцией, к которой он прибегал когда-то давным-давно… и вот снова. — Это… несправедливо, — прошептал Джеймс, еле слышно, словно боясь выговорить эти слова громче. Боль, отразившаяся на его лице, была не просто душевной раной, а настоящим крахом. Дамблдор понимал: его слова были крайне жестокими. Но он также знал, что будет ещё более жестоко позволить Джеймсу забрать Гарри. Несправедливо. Да, именно так. Всё это безумно несправедливо. Дамблдор еще не видел всю картину. Но с каждым днём он всё больше убеждался в страшной правде. Ценой этой войны будет жизнь мальчика. Именно поэтому Дамблдор не мог отдать Гарри в руки Джеймса. Родительская любовь — это величайшая сила, но она может стать величайшей слабостью. Джеймс не отступит. Он пожертвует всем, чтобы защитить мальчика, даже если этой ценой будет мир. Дамблдор не хотел, чтобы Джеймсу пришлось принимать такое решение. Он делал выбор за него, за Гарри, за всех, и этот выбор был ужасен. — Прости меня, Джеймс…