Часть 1

Древняя Греция, с её величественными храмами, куполообразными колоннами и величественными статуями богов, место, где жизнь и вера переплетаются в непрерывном потоке. Этот мир наполнен мифами, которые живо существуют в каждом уголке, от величия Афин и их демократии до мистики Дельфийского оракула. Греки верят, что каждый аспект жизни — будь то война, искусство или любовь — неразрывно связано с волей богов. Тёмные тучи собирались на горизонте, а солнце медленно погружалось за линии земли, окрашивая небо в огненно-красные и золотые оттенки. Храм стоял на высоком утёсе, словно одинокий страж, смотрящий в лицо морю, он становился всё более темным, освещённым лишь одинокими факелами, которые горели вдоль его стен. Под кровом мудрой богини, Афины, живут и молятся, лишь нетронутые создания. Женщин, посвятивших свою короткую жизнь молитвам богам, называли жрицам. Все мирские потехи они преподносят богине в жертву за безопасность, плодородие и благополучие, мирной жизни на Афинах. Из других божьих созданий в этом храме можно, встретить лишь животных, как дары, и евнухов-служителей. Лёгкий ветер проносил запахи моря и ночи, когда юная жрица входила в святилище, её украшения тихо отзывались от холодных мраморных плит. В воздухе витала тишина, словно сама природа замерла в ожидании. Жрица стояла у статуи Афины, глаза закрыты, её сердце наполнилось молитвой, которую она должна была донести до своей богини. Она была облачена в тонкую, белую, хитонную тунику, платье облегала её фигуру, перевязывая ту золотым поясом. Ткань спадала лёгкими складками, открывая вид на такую же как у храма, мраморно-белую шеи, чётко выраженные ключицы, покатые плечи. Её медовые волосы, были заплетены с лентами в длинные потрепавшиеся косы, стекающие водопадом по вырезу на спине, защищённую лишь тонким, позолоченным шнурком. На запястьях — тонкие бронзовые браслеты, слегка звенящие при каждом порыве, тёплого ветра.Её босые ступни касались мрамора, на щиколотках изображены незамысловатые узоры, похожие на ветки оливкового дерева. Она почувствовала этот момент — когда день уходит, и ночное небо открывает свои объятия. Слабое пламя факела освещало её лицо, создавая тени, которые танцевали на стенах храма. Губы едва шевелятся шепча назубок выученные слова из молитвы. По пустующим залам храма эхом прошлись первые мелодии кефары. Она начала свою исповедь. Танец — это не просто движение, это молитва, это её душа, переданная в каждое движение. Каждый её шаг был частью призыва, каждый поворот — посвящением. Ткань туники мягко касалась её тела, плавно обвиваясь, её руки взмывали к небесам, словно желая донести её просьбы до богини, браслеты бились о друг друг, создавая звук бьющийся бронзы. В голове бегают слова из молитвы, повторяясь снова и снова, в глазах всё вертится: храм, волосы, шелка, барабаны, оценивающие взгляды других жриц и служителей. Сейчас это неважно. В этот момент она была не просто служительницей, она становилась воплощением самой Афины. Звуки барабанов, кефар и флейт, играющих в унисон, были лёгким эхом на фоне вечернего ветра. Закат постепенно угасал, небо становилось темнее, но в храме оставался свет факелов, отражающий её движения. Она не замечала, как время пролетало, её танец был вечностью. Когда последний луч солнца исчез за горизонтом, храм поглотила ночь. В этот момент на небе появилась первая звезда, и луна начала подниматься, заливая серебристым светом древние колонны храма. Спутница была полной, её взор проникал в самые тёмные уголки храма, создавая ложное чувство неприкосновенности. Игра инструментов, тихий шелест листьев, песни сверчков, шёпот сестёр со служителями. Всё сваливалось в единую симфонию. В симфонию тепла и уюта, дома Но тут раздался глухой удар барабана, слишком громкий и резкий, что бы быть частью спокойной игры служителей. Затем второй и третий. Симфония начала угасать, шелест затих, сверчки угасли, как если бы сама ночь решила поглотить свет — мирный и спокойный. Тихий смех и шёпот сестёр затих. Ветер принёс тревожные звуки, посторонние и такие чуждые для Афин: бряцание оружия, крики, шум тяжёлых шагов, резкий, как прорезавший ночь клинок. Один за другим, солдаты в римских доспехах, огнём и кровью поглощали всё на своём пути, их оружие блестело, как бездушные звезды. Юная жрица остановилась, её взгляд поднялся на небо, зрачки были расширены, пальцы ещё дрожали от танца. В тени статуи Афины, её губы шептали последнюю молитву, надеясь на защиту, которую она больше не могла получить. Шум шагов становился всё громче. Кто-то снаружи приближался. Но служительницы, сосредоточенные сейчас на молитве Афине, ещё не до конца могли понять, что их мир уже рушится, превращаясь в ад. Когда первые удары по дверям прогремели, все замерли. Глухие, мощные, словно молот по каменной наковальне. Сердца забились быстрее, а в воздухе пронзила тревога. Пахло кровью и пеклом, как в преисподней. Один за другим, удары по воротом разрывали тишину, заставляя трескаться древние вырезки на стенах, осыпая в воздух пыль. Служители, мгновенно осознав, что пришёл конец их священному убежищу, метнулись к дверям, пытаясь остановить их. Но ни их руки, ни слёзные молитвы жриц, ни божественная сила не могли противостоять жестокости войны за пределами храма. Девушки захлёбывались в собственных слезах, но молились. — Не допустим этого! Не дадим этим варварам, не знающих благословения богини, завладеть нами! — кричала одна из жриц, и с усилием поддерживала, хрупким телом древние баррикады, которые должны были защитить храм. Но её голос утопал в бездне, где не было ни милосердия, ни надежды на былой свет. Когда ворвавшиеся солдаты заключающим рывком ударили дверь, она поддалась с треском, и храм охватил темный, холодный ветер, который ворвался внутрь вместе со смертью, задув пламя факелов, свет освещающий святилище, внезапно погас. Храм оказался окутан тенью. Служители стояли, вооружённые только своей верой и решимостью. Лишь слабый свет луны, проникающий через большие пустые рамы храма, освещал их лица, полные страха и отчаяния. Одна из старших жриц встала перед вестниками смерти, расправив плечи. Она воздела руки, произнося громкий призыв к Афине, но ответом ей был смех. Они все смеялись над их верой, положением и тем что они переживут. Воин вонзил стрелу в грудь жрицы, выплёвывая на не знающем ими языке. — Сдохни уже карга старая. Танцовщица стояла в тени колонны, наблюдая, как римляне, не жалея святынь, срывали украшения и шелка с ревущих жриц, опрокидывали подношения богине, перерезали старым евнухам глотки, отрывали головы с их плеч. Самое страшное было то, что они убивали, лишь тех кто был стар, а молодых хватали, играясь, как с щенятами в догонялки. А когда ловили, сдирали всё с тела, несмотря на то мальчик или девочка, юноша или девушка. Всё это сопровождалось смехом, бранью и грязными шутками. Содрав одеяния они сажали их на колени в ряд, некоторых не сдерживаясь насиловали на ходу, по пять шесть солдатов на жрицу. Все до одного хотели попробовать заморские плоды. Храм, некогда наполненный звуками флейт и трепетом молитв, теперь стал ареной хаоса. Крики, мольбы и бряцание металла разносились эхом под высоким сводам Афин. Девушка прижалась к холодному камню, пытаясь слиться с ним, но её сердце колотилось слишком громко. Какофония звуков исходящих из сливающихся тел, стука железа и мерзкого мужского смеха, сводил с ума. Она наблюдала, как её сестёр по вере тащили к разломанным воротам, как они пытались вырваться, умоляя богиню о помощи. Но богиня не сжалилась. Акрополь полыхал пламенем. Жрица скатилась по колонне вниз и не знала куда бежать, что бы не разделить судьбу старших сестёр. Рядом упал стенд с факелом, всё ещё горячие углы рассыпались по грязным плитам. — ПУСТИТЕ! НЕ СМЕЙТЕ! НЕ СМЕЙТЕ МЕНЯ КАСАТЬСЯ! — в голове вспыхнуло: «Мирена!». Прятавшаяся девушка резко обернулась и встретилась с сестрой глазами. Рот заполнила подступающая тошнота, глаза сестры были распахнуты, капилляры лопнули, губы дрожали, немо проговорив «не выходи», по щекам потекли слёзы, из носа текла кровь слившаяся с соплями. «не смей показываться». Только не это. Она не переживёт изнасилование сестры. Пресекая предупреждение сестры, танцовщица взревела, схватила уголь, обжёгший молодую плоть и кинулась на римлян. Но не успела она ударить как мужская рука заломила её руки за спину, девушка завыла от боли. Руки будто стужей пробило. — ТВАРИ! ОТПУСТИТЕ, НЕ СМЕЙТЕ ТРОГАТЬ ЕЁ! ДА КАКИЕ ИЗ ВАС МУЖЧИНЫ! МЫ ЖЕ ВАМ НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛИ! Я ПРОКЛИНАЮ ВАС! ПРОКЛИНАЮ ВЕСЬ РИМ! ПУСТЬ БУДЕТ ПРОКЛЯТ ЧЕЛОВЕК КОТОРЫЙ ПОВЁЛ ВАС! — в ответ был лишь смех и мужские посвистывания. Голосовые связки сорваны, жрица не может больше выкрикнуть ни буквы, но все слова она прокручивает раз за разом в своей голове, место некогда чистой молитвы, заняло корявое проклятье. Лишь им она могла хоть как-то отомстить за завывания младшей сестры. — Повали её! Да, да, бери прям за бёдра эту кобылу! — грязные руки скользили по невинному телу, хотелось провалится к самому богу Аиду от несправедливости. Медовые полные гнева глаза, встретились с бездушными высеченным на камне взором богини. «Молю, молю богиня защити нас, лишь одной тебе мы уповали, сжалься над нам! Сжалься перед своими рабами! Спаси мой дом! Пусть увидят твой гнев!» — Вот жешь, ЗАДОЛБАЛА! — в ожидании чуда жрица не заметила, как крики затихали, казалось тишина лишь в голове. Не хотелось верить в то, что произошло, нет, нет это неправда. Она не может, она ведь не может, правда? Богиня не позволила бы, не дала бы в обиду её сестру. она видела,как лезвие меча вспыхнуло в лучах факелов и вонзилось в грудь её сестры. Мирена боролась, кусалась пытаясь убрать с себя лапы монстра, но силы покидали юное тело, она выла как убойное животное. Ударов было несметное количество, от грудной клетки осталось лишь название, всё превратилось в кровавый фарш, лишь хлюпанье, смех и хрипы. Кровь хлыстала потоком и не желала останавливаться окрашивая всё в алый оттенок закатного солнца, такого же прекрасного как и её сестра. Жрица сидела на окровавленном, мраморном полу, задыхаясь от смеси боли и ярости. Тело её сестры — юной и прекрасной — лежало неподалёку, опороченное и брошенное, как ненужный груз. Её кожа, когда-то тёплая и живая, теперь казалось мраморно-бледной сливаясь с плитами храма, а глаза, всегда светившиеся нежностью, остались открытыми, пустыми. Её когда-то стройное тело, сейчас похоже на мясную субстанцию. Девушка чувствовала, как мир рушится внутри неё. Смерть сестры была словно нож в сердце, медленно поворачивающийся, раздирающий её изнутри. Она стиснула зубы, чтобы не закричать — солдаты не услышат её боли, не получат удовольствия от её слабости. Но крики звучали у неё в голове: её собственный голос, полный бессилия, проклинал всё, что окружало её. Римлян. Их жестокость. Их ненасытную жажду власти. Тяжёлые шаги заглушили весь шум, превращая всех солдат в каменные изваяния. Римляне прекратили свои действия, жрицы прерывисто переводили дух, жадно глотая воздух, даже треск горящих факелов казался менее громким. Тишина будто поглотило это место, но в ней не было ощущения надежды, а нечто гораздо более пугающее, чем от солдат. В этот момент он и появился, воплощение силы и власти Рима. Генерал — Маркус Акаций. Высокий, облачённый в бронзовые доспехи, со всё ещё незапекшейся кровью на лице. Генерал выглядит так, будто был вырезан из камня. Его шлем с гребнем из алого пера отбрасывает длинную тень, а его тёмный плащ скользит по мраморному полу, словно тёмный след разрушения. Ступая через сломанные двери, его фигура величественно вырисовывается на фоне окровавленных плит оскверненного храма. Его взгляд холоден и полон власти, в нём читается неизбежность. Он смотрел на этих женщин, на их борьбу, но не было ни сожаления, ни эмоций — только пустое осознание того, что храм пал, а императорская цель —достигнута. Он остановился у входа, обвивая холодным безразличием всё помещение. Это не просто человек — это сама судьба, вошедшая в храм. Его взгляд встретился с измученными лицами жриц, одна за другой они опускали головы, не в силах выдержать этого натиска. Даже солдаты, привыкшие к его присутствию, стоят в напряжении, словно сама тень его фигуры может заставить их исчезнуть. Свет луны, проникающий через разбитые окна, освещал его испачканное лицо. Оно лишено эмоций — лишь безразличие. Этот человек не пришёл молиться, он пришёл брать. Когда Маркус делает первый шаг вперёд, звук его сапог по мрамору отдаётся в храме, как раскат грома. Никто не двигается. Медленно пересекая колонны, осматривая храм, словно оценивая добычу. Раздаётся, хрипловатый и спокойный голос: — Отныне этот город принадлежит Риму. Vae victis. — Он умеет говорить на греческом! Его слова звучали, как проклятие, мягко и уверенно. Последние мужчина произнёс на латыни, он чужд для этого священного города. Жрицы, не знающие языка победителей могли, лишь обмениваться взглядом, полным страха, да они не поняли ни одной буквы, но всю тяжесть смысла выражения ощутить смогли. Это приговор. Его слова резонировали в сердцах всех присутствующих. Для солдат они являются знаком конца, для служительниц — началом страданий. Девушка стояла неподвижно, её спина выпрямилась, а глаза смотрящие прямо на генерала, полны ярости и гнева. Заметив это мужчина задержал взгляд на её фигуре, сколько же высокомерия в этих глазах. Но генерал лишь сделал ещё один шаг вперёд сказав: — Всех женщин и евнухов погрузите на один корабль, не трогайте их сейчас, они принадлежат короне. — солдаты же хором ответили: — Будет сделано, Генерал Акаций, — как ни в чём ни бывало солдаты стали приводить себя в порядок. Измученная жрица стояла на коленях, руки вывернуты назад и связаны грубой верёвкой, впивающейся в кожу. Вокруг неё царил хаос: плач её сестёр-жриц, грубый смех римских солдат и глухой гул корабля, к которому их вели. Земля под ногами была залита кровью её народа, и воздух пропах смертью. Её взгляд блуждал по солдатам, и она видела лишь жестокость, равнодушие и алчность. Они уничтожили всё, что было священно. Храм, где она молилась, стал грудой камней; их святые реликвии были растоптаны, а символы богов — поруганы. Жрецы и жрицы, которых римляне называли “отродьями”, теперь для них не более чем товар. Девушка чувствовала то, как ненависть впивается в её сердце, словно раскалённый клинок. Это было чувство не мгновенного гнева, а глубокой, едкой ярости, которая, казалось, прожгла её изнутри. Она смотрела на лица солдат, равнодушных к страданиям её сестёр, и думала о том, как каждый из них заслуживает смерти. Один из них, массивный воин с шрамом на лице, грубо подтолкнул её вперёд, шепнув что-то на своём проклятом языке. Гречанка не знает языка, но прекрасно видит в его глазах насмешку, злорадство, удовольствие от её унижения. Она едва удержалась от того, чтобы плюнуть ему в лицо, но понимала — её время ещё не пришло. Её желание отомстить сильнее страха. Она поклялась себе, что эти люди заплатят за то, что сделали с её народом. Каждый солдат, каждый римлян, каждый, кто смеялся, когда её сестёр волокли к кораблю, в особенности их генерал, который превратил стены Акрополя в руины, — падёт. Падёт под её праведным гневом. — Я буду твоей карой, — шептала она про себя, глядя на уходящие вдаль фигуры солдат. — Ваши цепи не удержат меня, как не удержат вашу кровь. На борту корабля, под звуки криков и плеск волн, её ярость только росла. Она смотрела на свои связанные руки и видела не оковы, а напоминание. Напоминание о том, что её жизнь теперь принадлежит лишь одному — мести. Бывшая жрица смотрела на то, как волны разбиваются о борт корабля, и видела в этом лишь отражение своей ярости. Каждая капля морской воды напоминала ей о крови, пролитой этими людьми. Слёзы текли по её лицу, но это были не только слёзы горя — это слёзы ненависти, пылающей в её душе. — Я клянусь, — прошептала она, глядя в горизонт, где солнце тонуло в море, словно его тоже поглощала тьма. — Я заставлю его заплатить. За каждого, кто погиб. За каждую душу, которую они забрали. За неё. Её пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в кожу, и тонкая струйка крови закапала на деревянную палубу. Она не чувствовала боли.