Часть 2

Жрицa и другие пленницы въезжали в город через одни из самых массивных ворот Рима — Porta Capena, древний проход, ведущий к центру могущества империи. Громада стен высилась над ними, давя своей тяжестью, словно сами боги смотрели сверху на тех, кто осмелился бросить им вызов. Камень был серым и холодным, чуждым её глазам, привыкшим к белизне мрамора и гармонии греческих храмов. Воздух в Риме был тяжёлым и тёплым, напоённым запахами, которых гречанка никогда не ощущала прежде. Пот, кровь, дым от кузниц и ароматы иностранных пряностей сливались в удушающий коктейль. Девушка обернулась, пытаясь вдохнуть глоток свободы, но за спиной уже ничего не было — только солдаты и дорога, ведущая к прошлому, которого не вернуть. «Богиня отвернулась от меня,» — пронеслось в голове. Проехав дальше, она увидела вечный город во всём его величии: Рим, сердце империи. Улицы кипели жизнью, но для рабынь это был не город, а кошмары из детства, из-за которых было страшно закрывать глаза по ночам. Дома тянулись ввысь, выцветшие, потрёпанные временем и пылью, окна которых смотрели на неё пустыми чёрными глазницами. Крики торговцев сливались с хохотом и воплями рабов, а где-то вдалеке ревела толпа — вероятно, на арене, где снова кто-то проливал кровь для развлечения. Люди в римских тогах, богатые и гордые, ходили по мостовым, не глядя под ноги, где сплошным потоком тянулись рабы — мужчины, женщины и дети с пустыми глазами. — Смотри вперёд, — прошипел солдат, толкнув её в спину. Гречанка вздрогнула, но подчинилась. Однако её взгляд поймал сцену, от которой мороз прошёл по коже: мужчина, наверняка раб, не успевший отойти с пути колесницы, был сбит и отброшен в сторону, как ненужный мусор. Его тело осталось лежать на обочине, и ни у кого не было желания помочь. «О богиня, жизнь для них ничего не стоит» — подумала девушка, и её сердце сжалось от страха. Когда их колонна миновала центральный Форум, жрице открылось куда большее безумие. Политики, философы и купцы спорили у подножия каменных зданий, украшенных статуями римских богов. Пышные золотые доспехи Марса, блеск Юпитера — всё это вызывало у неё чувство глубокого отторжения. Это были чужие боги, и их мир был для неё чужд и враждебен. Толпа, заметив новый товар, начала перешёптываться. Девушки чувствовали их взгляды на себе — хищные, голодные. Один из мужчина, что-то выкрикнул и шлёпнул африканку по ягодице, громко хохоча. Смех разлился по всему народу, африканка же молча опустила голову. Они не понимали слов, но их смысл был ясен по интонации — они видели в них лишь товар, призванный развлекать их грязные желания. Жрица стиснула зубы, пытаясь не заплакать, не выдать ни страха, ни боли. Но внутри всё сжималось. Когда их привели к императорскому дворцу, жрица ощутила себя мышью, загнанной в нору. Дворец Геты сиял белизной мрамора, как в её доме, но отличие было в том, что его красота была холодной и бездушной. Громадные колонны словно сдавливали воздух. Зал блистал золотом, для девушек же он был мрачнее любой темницы. Пламя факелов плясало на стенах, отбрасывая длинные тени, будто подглядывающие чудовища. Она стояла среди других девушек — красивых, напуганных, но смирившихся. Когда император Гета встал со своего трона, Каллиста ощутила, как внутри всё сжалось. Он был молод, красив в своей жестокости и властности — в нём не было ни тени слабости или сомнения. Его взгляд скользил по ним, и каждый шаг, каждый взгляд казался прикосновением, оставляющим след. — Маркус под моей короной пала ещё одна величественная империя, став частью Рима, и всё благодаря моему генералу. — Гета кончиками пальцев приподнимал головы рабынь, дабы заглянуть в их глаза. Он хотел увидеть и прочувствовать этот страх перед его величием и властью над ними. — Вы преувеличиваете мой император — Маркус стоял ближе к колонном величественного зала, и с особой брезгливостью осматривал стол с вином и фруктами. «Люди на улицах о крошке хлеба мечтают, а он от царских подношений голову свою воротит, тиран.» Жрице хотелось наплевать на всех и каждого, на короля-садиста, стражу, то что её могут тут же убить за лишнее мановение пальцев, на всё. Потому что здесь был он, человек по чьей вине осадили их город, по его заслуге Афины пали и осквернились её земли жестокими солдатами этой проклятой империи, по его вине она лишилась дома и семьи, единственного родного человека. Желание взять эту манежницу с фруктами, и размазать его лицо царскими соками, росло как их же собственное государство. Но всё что гречанка могла сделать — это покрепче сжать свои кулаки. «Да что б эти ягоды у тебя из глаз выпали, проклятый римлян.» — Она, — голос Геты был мягким, но в нём звучало что-то змеиное. «Что?» Гречанка так увлеклась проклятиями в сторону своего тирана, что забыла перед кем стоит. Она почувствовала, как сердце её упало в пятки. Девушка никогда прежде не ощущала себя настолько беспомощной. Посмотреть императору-садисту в глаза сил не хватало, больно они у него хищные. — Я не видел такой ярости в глазах давно. Каллиста молчала, но внутри её пронзил холод от его голоса — змеиный, полный удовольствия от чужого страдания. — Прекрасная гречанка, словно дикая львица, — продолжил Гета, откидываясь на трон. — Но львиц нужно приручать. Он бросил взгляд в сторону генерала — командира, чей успех в завоевании Греции вознёс его к вершине славы. — Маркус, — голос Геты зазвучал лениво, но с лёгким намёком на насмешку, — ты всегда был равнодушен к моим наградам, но сегодня ты поставил перед моими ногами Грецию, как император я должен достойно наградить своего генерала. Дай мне порадовать тебя. Маркус стоял чуть в стороне, спокоен, как камень. Его тёмные глаза не дрогнули, когда император указал на Каллисту. — Эта девушка — твоя. Забери её на службу. Подарок за твоё триумфальное возвращение. Каллиста резко обернулась, впиваясь взглядом в римлянина, который теперь, по их словам, был её “господином”. При их следующей встрече жрица желала увидеть первый мёртвый блеск в его глазах, но никак не этот высокомерный взгляд. Он стоял с таким же равнодушием, как если бы ему вручили меч или кусок ткани. «Мраморная колонна своего любимого императора, хах.» — Благодарю, император, — его голос прозвучал низко и сухо, как скрип металла. Гета усмехнулся: — Холоден, как всегда. Но не сомневаюсь, она доставит тебе…удовольствие. Маркус не ответил, лишь коротко кивнул и развернулся к выходу, не удостоив рабыни ни одного взгляда. Сухо. Безразлично. Она для него — не более чем вещь, трофей, о котором он не просил. Внутри всё кричало: “Беги! Делай что-нибудь!” Но её ноги не двигались. Она смотрела на этого тирана, пытаясь понять, чего от него ждать. “Я не стану вещью в доме этого дьявола. Не стану.” — мысль пронзила её разум, как последнее спасение. Но глубокий, липкий страх всё ещё тянулся за ней. Позади жрицы появились два высоченных амбала в доспехах с копьями. Не успела девушка испугаться, как её схватили за верёвку на шее и куда то поволокли. Как лисёнка за шкирку. Гречанка шла, окружённая массивными стражниками, их шаги гулко отдавались в каменных коридорах дворца. Оковы на её руках, хоть и не затянутые слишком туго, всё же холодили кожу, напоминая о её положении. Каждый их шаг словно отмерял её петлю на шее. Дворец, столь роскошный с утра, с наступлением ночи мрачен словно одинокое увядающее дерево. Тусклое освещение от факелов на стенах отбрасывало длинные тени, которые, как ей казалось, оживали, наблюдая за её страданиями. Запах ладана и воска смешивался с металлическим привкусом страха, наполняя её грудь удушьем. Стражники молчали, их лица оставались безучастными, будто они были не людьми, а частью этого бесчеловечного места. Иногда один из них толкал её вперёд, если её шаги замедлялись, но слова не произносили. “Куда вы меня ведёте на сей раз демоны?” — размышляла гречанка, стараясь не выдавать дрожь в коленях. Она видела на стенах мозаики, рассказывающие о подвигах римских богов, но ей они казались высмеиванием её собственной веры. Когда они достигли тяжёлой двери, один из стражников открыл её, и перед девушкой предстала чья-то комната. Простая кровать, кувшин с водой, небольшой столик — всё выглядело холодным и чужим, как и весь этот дворец. Позже, когда стража оставила её в комнате, Каллиста, обессиленная, но не сломленная, бросилась к дверям, проверяя их. Заперто. Она била кулаками, пока не услышала шаги — размеренные, тяжёлые. Дверь распахнулась, и в проёме появился он. — Ты! — прошипела она, глаза вспыхнули ненавистью. — Я? — Маркус лишь поднял бровь в вопросе. Генерал не помнил ту чью жизнь сломал. Он медленно шагнул вперёд. — Если ты надеешься сломить меня, римлянин, — её голос дрожал, но не от страха, а от ярости, — то знай: я скорее сожгу этот дворец, чем дам тебе себя коснутся. Маркус остановился. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах промелькнула тень… удивления? Или насмешки? Он произнёс спокойно, словно не заметив её слов: — Ты выживешь здесь, только если перестанешь биться о стены. — Лучше умереть, чем быть игрушкой такого тирана! Он не ответил, лишь усмехнулся. — Перед тем как открыть рот, вспомни то, что ты рабыня, власть имею я. Мне нечего не стоит оторвать крылья такого насекомого как ты. Имя. Слов нет, что бы описать то как это унизительно. Но с этим ничего ей уже не сделать, это реальность и она, как поняла жрица, теперь отдана ему. — Каллиста, — оно отдавалась эхом из прошлого, светлого и тёплого. — Каллиста, значит. Завтра с утра тебя привезут на мои земли пчёлка, —развернулся и вышел, оставив её одну. Дверь захлопнулась. В груди Каллисты пылала ненависть, такая сильная, что её дыхание сбивалось. — Изверг.