Отдадим сердца

Над истерзанным Тростом неслась густая, удушающая завеса дыма, клубясь между развалинами домов и зияющими провалами крыш. Он обволакивал улицы, словно саван, вбирая в себя отчаянные крики раненых, сотрясающий землю топот гигантских шагов и жуткий лязг мечей, сталкивающихся с плотью где-то вдали. Воздух был невыносим — тяжёлый, горячий, насыщенный гарью, едкой копотью, запахом крови и пронзительным отчаянием. Даже ветер казался тяжёлым, словно сам город задыхался, его жители вместе с ним. Пепел, словно чёрный снег, медленно оседал на растрескавшуюся брусчатку, покрытую буро-красными пятнами. Здесь, на этих камнях, некогда ходили беззаботные торговцы, звучал смех детей. Теперь же здесь царила война. Гибли люди. Земля под ногами, пропитанная потом, слезами и кровью, словно стонала под тяжестью того безумия, что обрушилось на неё. Анастасия едва держалась на ногах. Её шаги были неуверенными, каждый шаг отдавался острой болью в позвоночнике. Она пробиралась через завалы в разрушенном квартале, где воздух резал горло, а едкая пыль забивалась в нос и рот. Глаза слезились, в ушах стоял навязчивый гул, словно кто-то нашептывал бессмысленные слова прямо в череп. Но она продолжала идти, стискивая рукоять меча в дрожащих пальцах так крепко, что костяшки побелели. Над её головой нависал зловещий каркас полуобрушенного здания, в котором ещё недавно, быть может, кипела жизнь. Теперь — лишь обугленные остовы, перекрестье покосившихся балок и глиняная пыль, сыплющаяся с трещин в потолке, словно предвестник неминуемого обвала. — Там! — раздался пронзительный крик из-за кучи битого кирпича. Голос, наполненный ужасом и проблеском надежды, вырвал её из оцепенения. — Вон дети, под обломками! — повторил голос, и словно струна внутри оборвалась — мир вокруг вновь обрел движение. Анастасия сорвалась с места, едва не поскользнувшись на скользком обломке черепицы. Её сапоги с глухим стуком скользили по пыльной брусчатке, руки отчаянно распахивали плотный дым, словно воду. Сквозь треснувший фасад лавки, где раньше, быть может, пекли свежий хлеб, она увидела их — троих. Двое мальчишек и девочка, не старше пяти лет. Они были зажаты между упавшей балкой и плитой перекрытия. Пыль лежала на их волосах, будто снег, а на щеках застыла сажа, смешанная с потоками слёз. Их маленькие лица были бледны от ужаса, глаза широко распахнуты. — Спокойно! — хрипло выкрикнула Анастасия, чувствуя, как пересохшее горло рвётся от напряжения. — Я вас вытащу, слышите?! Держитесь! Она не раздумывала. Рухнула на колени у балки, всем телом напряглась, вцепившись в обгоревшее дерево. Доска была тяжёлой, покрытой гарью и скользкой от влаги и чьей-то крови. Мышцы на спине и руках вспыхнули огнём. Лёгкие рвались от нехватки воздуха, а на лбу проступил пот, мгновенно смешавшийся с пылью и сажей. Над ней осыпались камни. Один, острый, с глухим стуком ударил по спине, другой, словно лезвие, рассёк висок. Кровь тонкой струйкой стекала по щеке, заливая бровь, но она не остановилась. Не смела. На её лице отражалась железная решимость. — Пожалуйста… — прошептала девочка, глядя на неё глазами, полными боли и безграничной веры. — Спасите братиков… Эти слова прошли сквозь неё, как раскалённые шипы. Пальцы скользнули по пропитанной кровью древесине, но она снова вцепилась, её ногти скреблись по обугленной поверхности. Стиснув зубы до боли в челюсти, сдавленный крик вырвался из её груди, полный отчаяния и нечеловеческого усилия — и балка дрогнула. Сначала один мальчик, потом второй. Девочка выбралась последней, её тоненькие ручки дрожали. Они были в ссадинах, их плечи сотрясались от беззвучных рыданий, но они были живы. Их маленькие руки цеплялись за Анастасию, как за якорь спасения, пока она с трудом поднималась, пошатываясь, будто весь мир был наклонён под немыслимым углом. Гром. Рёв. Скрежет металла и стоны развалин. Сверху — оглушительный треск. Одна из балок, ещё державшаяся на крыше, подломилась. Мгновение — и она летит вниз, огромная, угрожающая. Анастасия успела. Она изо всех сил толкнула детей, отталкивая их в сторону. Сама — ринулась вперёд, прямо под удар. Всё тело напряглось, когда балка обрушилась на неё, на грудь, в плечо, в спину. Что-то хрустнуло, как сухая ветка под сапогом. Боль была мгновенной и всепоглощающей, пронзившей всё до самых пяток. — Уходите… бегите! — выдохнула она, голос срывался, превращаясь в шипение сквозь стиснутые зубы. Дети, словно испуганные птенцы, метнулись прочь, исчезая за поворотом разрушенной улицы. Она осталась. Стояла на коленях, задыхаясь, ощущая, как жизненная сила уходит из тела с каждой секундой. Правое плечо повисло бесполезно, словно чужое. Дышать становилось всё тяжелее — рёбра сдавливали грудь, будто её сжимали железные тиски. Но нельзя было останавливаться. Не сейчас. Не когда кто-то ещё мог погибнуть. Где-то впереди — крик. Пронзительный, знакомый до боли, раздирающий душу. Армин. Её сердце сорвалось в груди, бешено заколотилось. Она бросилась вперёд, цепляясь за острые кирпичи, за трещины в стенах, за всё, что помогало держаться на ногах. Ноги подкашивались, каждый шаг отдавался вспышкой боли, заставляя её вскрикивать. Мир дрожал, шум становился глухим, как под водой, но инстинкт, её сердце, вело её вперёд. И тогда она увидела это. На площади, где раньше стояла уютная булочная, дым рассеялся, открывая взору жуткое зрелище. В открытом пространстве, среди обломков и пыли, возвышалась чудовищная фигура — Титан. Обнажённый, его тело было неестественно скручено, мясистые пальцы сжимались, кривой рот был раскрыт в безмолвном вопле, а пустые, остекленевшие глаза смотрели в никуда. В его раскрытой пасти — мальчишка. Армин. Его глаза были полны слёз, дрожащие губы беззвучно шептали слова, которые не слышны в этом аду. И рядом — Эрен. Время застыло, превратившись в вязкую смолу. Эрен что-то закричал, его голос был заглушён ревом, сорвался с места, метнулся — и толкнул друга, спасая его. Армин, словно тряпичная кукла, выпал из пасти Титана. Но сам Йегер… исчез в ней. С хрустом челюстей, с фонтаном крови, с криком, от которого, казалось, лопались души. — НЕТ! — вырвалось из Анастасии, будто кто-то вырвал её собственное сердце из груди. — ЭРЕН!!! Её голос сорвался в хрип. Ноги подкосились. Всё, что было дорого, всё, во что она верила, рассыпалось в прах. Армин стоял на коленях, его плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Он не верил своим глазам, не мог осознать происходящее. Анастасия не помнила, как очутилась возле него и рухнула рядом, сжав его за плечи, пытаясь удержать его от падения в бездну отчаяния. — Ты жив. Ты жив… — шептала она, но не слышала себя, её голос был лишь беззвучным движением губ. Мир стал серым. Мягким. Расфокусированным. Пепел оседал на её плечи, смешиваясь с кровью. Воздух дрожал от стонов и криков, ставших далёким, глухим фоном — словно эхо, как сквозь толщу воды. Эрен… мёртв. Мысль, как сломанная стрела, застряла в её голове. Он только что был здесь. Только что — кричал. Сражался. Смеялся. А теперь… его нет. Армин трясся в её руках, его глаза, как у сломанной марионетки, потерянной и выброшенной, больше не светились жизнью. — Мы… должны уйти, — прошептала она. Голос был чужой, сдавленный, словно говорил кто-то другой, не она. — Он хотел, чтобы ты жил. Ты слышал? Армин кивнул. Без слов. Он был тенью самого себя. Он не сопротивлялся, когда она подняла его, закинув его тоненькую руку себе на плечо. Шаг. Ещё. Каждое движение отзывалось обжигающей волной боли, но они шли. Они должны были идти. И тут — грохот. Один из домов, разрушенный Титаном, начал оседать, словно карточный домик. Стена рухнула, поднимая клубы пыли, которые вдарили в лицо. Из-за поворота показалось новое чудовище. Пробираясь между домами, оно мялось в проход, словно жирная пиявка, протискивающаяся в узкую щель. И шло — прямо туда, где были дети, где был Армин. Анастасия оттолкнула Армина к переулку, сама рванула вперёд, чтобы отвлечь чудовище. Улицу заливало пламя, воздух рябил от жара. Из-за дома показался Титан — уродливый, шести метров ростом, с перекошенным лицом, будто слепленным из глины, с безумным блеском в глазах. Он заметил её. И ударил. Мир вспыхнул ослепительным белым светом. Удар отбросил её, ломая пространство, искажая реальность. Она врезалась в стену разрушенного дома, потом — через зияющий проём окна, сквозь разломанную мебель, через обрушившиеся балки и тонны щебня. Всё грохотало, обрушиваясь. В ушах стоял только оглушительный гул. Во рту — привкус крови. Грудь горела, каждый вдох был мукой. Кости звякнули, словно разбитое стекло. Она лежала, обездвиженная, будто сломанная кукла, выброшенная на свалку. «Нет… нельзя…» — скользнула мысль. Попытка подняться. Рывок. Боль. Кашель, вырывающийся из глубины лёгких, окрашенный кровью. И шаги. Громкие. Мерные. Он приближался. Силуэт в проёме, отбрасывающий зловещую тень. Рука, огромная, тянущаяся вниз. Тень, накрывающая её. Зубы. Конец. «Вот и всё?..» — мелькнула последняя мысль, горькая, как полынь. Но вдруг земля взорвалась с оглушительным рёвом. Что-то обрушилось на Титана, сбив его с ног с грохотом, сотрясшим землю. Он завыл, его крик был полон боли и ярости. Перед ней — другой Титан. Быстрый, мускулистый, его тело светилось странным сиянием. Он не атаковал её. Он защищал. — …Эрен? — выдохнула она, не веря своим глазам, её голос был еле слышен, словно дуновение ветра. Титан зарычал — глубоким, гортанным звуком, полным ярости, и бросился на врагов. Он рвал их, как тряпки, каждый удар был как удар кузнечного молота, сотрясающий землю. Он спасал её. Анастасия смотрела, не веря. Слёзы, горячие и жгучие, текли по её лицу, смешиваясь с кровью и пылью. Непонимание затопило её разум. — Ты… жив… — прошептала она, и эти слова были полны надежды и отчаяния одновременно. Он повернул голову. Глаза. Зелёные. Человеческие. И тогда… Тьма снова накрыла её, поглощая мир, унося её в бездну забвения.

***

Город Трост умирал. Его улицы были залиты густым, удушающим дымом, который клубился и застывал между изувеченными остовами зданий, словно саван. Раннее утро не несло с собой ни света, ни надежды. Солнце где-то за горизонтом тщетно пыталось пробиться сквозь эти тяжёлые слоистые клубы чёрного дыма, поднявшегося от разрушенных зданий, но лишь робкие, багровые лучи иногда прорывались сквозь пелену, окрашивая воздух в зловещие тона. Воздух был вязким и тяжёлым — от гари, от едкой копоти, от мельчайших частиц пепла, что оседал на землю тонкой серой вуалью, словно сама смерть накрывала этот уголок мира своим холодным покрывалом. Вдалеке, на периферии слуха, раздавались глухие взрывы, затухающие стоны раненых и тот особый, жуткий треск ломающейся древесины, что всегда предшествовал неминуемому крушению — не только зданий, но и судеб, и жизней. На улицах, среди обломков и пыли, лежали тела — частично раздавленные, чудовищно искалеченные, безмолвные. Повсюду валялись искорёженные телеги, сверкающие осколки стекла, вырванные из окон перепачканные занавески, яркие когда-то детские игрушки, теперь серые от пыли, перевёрнутые фонари, будто слепые глаза мёртвого города. Запах крови, едкой, металлической, и гари, обжигающей лёгкие, сливались в тошнотворную симфонию, от которой сводило желудок. Казалось, что сам ад разверзся под ногами, и его дыхание опаляло всё вокруг. Леви шагал, его движения были точными, выверенными до миллиметра, но в них отсутствовала привычная холодная отстранённость. Он был словно лезвие, сорвавшееся с ножен, направленное только в одну, отчаянно важную точку. Рывок — шаг — поворот, каждое движение было пронизано невидимой, но ощутимой паникой, искусно спрятанной под привычной холодной маской непоколебимого солдата. Но внутри… внутри всё клокотало, как вулкан перед извержением, раскалённая лава страха и тревоги подступала к горлу. Он перескочил через груду покорёженных обломков, заглянул в тёмный, заваленный переулок — пусто. Дальше — полусгоревшее здание с рухнувшей крышей, его внутренности были завалены обломками, завалившими единственный проём. Глухой грохот где-то за спиной, отчаянный крик — но Леви не отвлёкся. Не сейчас. «Где она?» - Этот вопрос стучал в висках, заглушая звуки боя. Он видел, как один из титанов с лёгкостью пробил массивную стену — туда, где в последний раз замечали Анастасию. Видел, как её отряд рассеялся в хаосе, и дальше — только догадки. Слишком много догадок. Слишком мало времени. Повернув за угол, он застыл, словно врос в землю. Сердце стукнуло болезненно, пропустив удар. Перед ним — ещё одно разрушенное здание, его стены обрушены внутрь, дым всё ещё клубился между покосившихся балок. И — кровь. Алые капли, густые, почти чёрные на пепельном фоне брусчатки, тянулись от дороги к завалам, словно зловещая нить Ариадны. — Анастасия… — выдохнул он, почти беззвучно, это был не выдох, а молитва, вырвавшаяся из самой глубины его существа. Он бросился вперёд, сбрасывая с себя последние крупицы самообладания, которые так тщательно культивировал годами. Вцепился в доски, вырывая их с нечеловеческой силой, раздался треск дерева, камни сдвигались с глухим скрежетом, серая пыль клубами поднималась вверх, оседая на его форме. Пальцы содраны в кровь, врезались в острые края обломков, сдирая кожу, но ему было абсолютно всё равно. Боль его тела меркла перед страхом потери. И вдруг — ткань. Белая, изодранная, с запёкшейся кровью, прилипшая к острому осколку. Затем — рука, безвольно лежащая под щебнем, её пальцы были скрючены в агонии. Он вцепился в доски пуще прежнего, его мышцы напряглись до предела. Пробился глубже, его дыхание стало прерывистым и хриплым. Она. Её волосы были спутаны и грязны от пыли и копоти, лицо покрыто сажей, губы потрескались от жажды и боли. Одна нога подломлена, изогнута под неестественным, пугающим углом, тело почти целиком зажато между массивными каменными плитами. Но грудь… грудь ещё вздымалась. Слабо. Едва заметно. Но — живая. — Чёрт… — сдавленно прошипел он, опускаясь рядом на колени. Пыль въедалась в глаза, в горло, забивала ноздри, но он не моргнул, его взгляд был прикован к ней. — Анна… — сорвалось с его губ, треснувшим шёпотом, полным облегчения и боли. Её глаза медленно, с трудом открылись. Потухшие, как догорающий костёр, но она смотрела на него. Видела. Узнавала. В её взгляде была безмерная усталость, но и проблеск надежды. — Ты дура… упрямая дура… — голос Леви дрожал, но он пытался сохранить привычную ровность, тщетно скрывая внутреннее потрясение. Он аккуратно, с несвойственной ему осторожностью отодвигал щепки, мелкие кирпичи, поддерживая её голову. — Я же говорил — держись ближе… почему ты никогда не слушаешь?.. Губы её чуть дрогнули, пытаясь сложиться в подобие улыбки. Он едва услышал ответ — хриплый шёпот, надломленный, как и она сама, но полный нежности: — Дети… были там… Он прикрыл глаза, глубоко вдохнул сквозь стиснутые зубы. Скулы свело от напряжения. На мгновение его лицо исказилось болью. — Я знаю, — его голос стал ниже. Глуше, с оттенком смирения. — Ты спасла их. Ты всегда всех спасаешь. Её грудь была изуродована сломанными рёбрами, каждый вдох сопровождался мучительными хрипами, в уголке рта пузырилась кровь, тонкой алой нитью стекающая по подбородку. Одно плечо было вывернуто под неестественным углом, кожа под ногтями — с кровью, но это была не её кровь. Она боролась. До последнего вздоха, до последней крупицы силы. — Не смей, — Леви склонился ближе, его глаза пылали яростью, направленной не на неё, а на саму смерть, которая пыталась забрать её. — «Не смей сдаваться. Ты не имеешь права оставить нас. Меня. Она слабо улыбнулась, уголки губ чуть приподнялись, и из глаз скатились слёзы — от нестерпимой боли, от невероятного облегчения, от чего-то большего, чего они оба не могли выразить словами. — Ты… всё-таки… заботишься?.. — её голос был едва слышен, но в нём звучала лёгкая, почти детская насмешка. Он сжал её сильнее, прижимая к себе, уткнулся лбом в её висок, чувствуя её жар. — Заткнись, Лоррейн, — прошептал он, и в этом грубом приказе было больше нежности, чем во многих признаниях. Тишину, такую хрупкую и неестественную в этом аду, разорвал оглушительный грохот. Стон. Земля задрожала под ногами, словно раненое животное. Из-за ближайшего разрушенного дома выдвинулся очередной титан — массивный, уродливый, с перекошенным, искажённым лицом, на котором застыла гримаса безумия. Он двигался прямо на них, его шаги сотрясали землю. Леви выхватил один клинок, отчаянно цепляясь за него, другой рукой прижимая Анастасию к себе, стараясь прикрыть её. В его глазах вспыхнула холодная, смертоносная решимость, но он знал — шансов… почти не было. И вдруг — удар. Как вспышка молнии, как гром среди ясного неба. Мгновение. Из переулка с рёвом, сотрясающим воздух, вылетел другой титан — мускулистый, стремительный, с горящими яростью глазами, в которых читалось нечеловеческое безумие. Он врезался в первого, опрокинул его с глухим стоном, начал рвать, кусать, бить, с какой-то почти человеческой, пугающей жестокостью, отрывая куски плоти. Кровь брызнула на камни, на пепел, на уже безмолвные трупы, окрашивая всё вокруг в багровые тона. Леви застыл, его глаза расширились от удивления и узнавания. Он узнал эти черты. Эту манеру движений. Эту ярость, эту безумную, слепую злость. — Эрен… — прошептал он, и его голос был полон неверия и шока. Анастасия с трудом повернула голову, едва держа глаза открытыми, её взгляд был затуманен болью и усталостью. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с грязью и пылью. Её губы дрогнули, силясь произнести слова: — Он… спас нас?.. — Да, — Леви кивнул, его взгляд не отрывался от сражающихся гигантов. — Он спас. Он поднял её на руки, аккуратно, стараясь не потревожить её сломанные кости, каждый его мускул напрягся от усилий. Её тело было горячим от лихорадочного жара, но ладони оставались пугающе холодными. Она хрипло дышала, обвивая его шею слабой хваткой, её пальцы скользили по его окровавленному плащу, не в силах удержаться. Дорога к штабу была адом на земле. Улицы сожжены дотла, дома стояли как обугленные скелеты, над ними — небо, затянутое чёрным саваном из дыма. Леви бежал, чувствуя, как она уходит — медленно, как песок сквозь пальцы, её жизнь ускользала. Её хватка на его плаще становилась всё слабее, её дыхание — всё прерывистее. — Держись. Я рядом. Я не отпущу, — шептал он, прижимая её к себе, его голос был полон отчаяния и нерушимого обещания. Коридоры были освещены неровным, мерцающим светом керосиновых ламп. Повсюду — кровь, тёмными пятнами на стенах и полу. Стонущие раненые, их крики эхом разносились по коридорам. Бегущие лекари, их лица были бледны от усталости и ужаса. Зовущие по имени. Ханджи выскочила из операционной, её лицо было серым, глаза налиты тревогой и усталостью. Завидев Леви с Анастасией на руках — она подскочила к нему, её обычно беспечное лицо исказилось от беспокойства. — Носилки! Быстро! — закричала она, её голос сорвался на визг. — Подключите медика! Немедленно! Она сама поддержала голову Анастасии, пока её аккуратно перекладывали на носилки, каждое движение было мукой для раненой. По коридору прокатился очередной грохот — далёкий, но не менее зловещий, напоминающий о том, что бой всё ещё не окончен. За окнами всё ещё шёл бой, крики и взрывы доносились даже сквозь толстые стены. Леви остался в коридоре. На холодной скамье. Его руки были перепачканы её кровью, капли всё ещё стекали с рукавов его изорванного плаща, падая на пол. Он смотрел в пол, его взгляд был пуст. В груди — пустота и гнев. Надо было идти. Сражаться. Командовать. Спасти Эрена. Но… Когда она проснётся — он будет рядом. И никогда больше не отпустит.

***

Часы тянулись мучительно медленно, отсчитывая минуты в оглушительной тишине лазарета. Резкий, неестественно яркий свет ламп резал глаза, выхватывая из полумрака каждую пылинку, кружащуюся в воздухе. Где-то за толстыми стенами доносился глухой, раскатистый гул — город Трост ещё стонал после пережитого удара, словно раненое, умирающее существо. Но здесь, в этой маленькой палате, время будто замерло, сжалось до одной единственной точки, теряя всякий смысл. Леви сидел у кровати, его взгляд был прикован к ней — к её лицу, теперь такому спокойному в своей бледности, но всё ещё отмеченному следами пережитых страданий. Он рассматривал каждую прядь каштановых волос, рассыпавшихся по белоснежной подушке, каждый контур её тонких губ, каждый бинт на её боку, скрывающий изувеченную плоть. Каждая мелочь казалась ему невероятно важной, каждая её черточка, каждый изгиб. Каждое её дыхание — слабое, прерывистое, но такое живое — было для него спасением, доказательством того, что она ещё здесь, рядом. Он вспомнил, как она стояла перед ним на крыше, её фигура была чётко видна на фоне багрового неба. В её глазах тогда горело такое упрямство, такая непреклонная воля, будто она могла остановить армию титанов одним только взглядом. Как тогда он хотел прикрикнуть, схватить её за плечо, заставить остаться, удержать рядом, но она просто кивнула, приняв его невысказанный приказ, и ушла. А он… не остановил. Он позволил ей уйти в этот ад. — Глупая, — выдохнул он, не поднимая головы, его голос был низким, полным нежности и упрёка. — Не могла подождать? Чёртова упрямица. Он провёл пальцами по виску, отгоняя туман усталости, который тяжелым покрывалом накрывал его сознание. Сон валил с ног, его тело молило об отдыхе, но он не мог уснуть. Не мог уйти. Как будто, если он выйдет из этой палаты — она исчезнет, испарится, станет частью этого проклятого дня, ещё одной горькой потерей, которую он не смог предотвратить. — Я не понимаю тебя… — снова шёпот, почти беззвучный, адресованный скорее самому себе, чем ей. — Ты слишком… светлая для всего этого. Ты не должна была… стать частью войны. Он опустил взгляд на её руку, лежащую на одеяле. Медленно, почти несмело, он коснулся её тонких пальцев, его прикосновение было лёгким, почти невесомым. — Ты бесишь меня. И всё же… я здесь. Почему? — этот вопрос, полный замешательства и боли, повис в воздухе. Ответа не было. Только её тихое, мерное дыхание, напоминающее о хрупкости жизни. Только его одиночество, такое острое и щемящее, рядом с ней, в этом уголке относительного покоя. В ту ночь он не ушёл ни на минуту, не покинул её постели, его присутствие было незримой, но мощной защитой. И впервые за долгое время Леви начал бояться не титанов, не жестокости войны, не бессмысленных приказов командования — а одной единственной мысли: что может не успеть… к тому, что уже начал чувствовать, к тому, что рождалось в его груди, пугая своей новизной и силой. Она проснулась, ощущая тяжёлую, ноющую пустоту в груди, словно что-то важное, неотъемлемое, было безвозвратно потеряно. Первые лучи рассвета только начинали проникать в комнату сквозь занавески, и её глаза, ещё не привыкшие к яркому свету, расплывались, прежде чем она смогла сосредоточиться на очертаниях предметов. Её тело болело — каждая мышца, каждая косточка отзывалась тупой, непрерывной болью. Боль была почти невыносимой, но она не могла понять, что именно причиняет ей столько страха, что за жуткое предчувствие сжимает её сердце. Её взгляд скользнул по бинтам, покрывающим её тело, затем переместился на знакомую, неподвижную фигуру рядом с кроватью. Леви сидел там, не двигаясь, как и всегда, его поза была безупречно прямой. Но его привычная невозмутимость, его каменная маска, исчезла. Он был напряжён, как натянутая струна, готовая порваться в любую секунду от малейшего прикосновения. Его глаза, обычно такие холодные и отстранённые, были полны нечитаемой тревоги. — Капитан? — её голос звучал хрипло, словно она не привыкла говорить. Каждый вдох давался с мучительным трудом, её грудь болела при малейшем движении. Леви мгновенно поднял взгляд, его резкое движение выдавало его нервное напряжение, и его глаза встретились с её — полные тревоги и чего-то ещё, чего она не могла распознать, но что отзывалось глубоко внутри. Он взял её руку, его прикосновение было тёплым и крепким, но её тело ощущалось таким тяжёлым, таким чужим, что она даже не могла ответить на это прикосновение, лишь слегка сжала его пальцы, словно пытаясь ухватиться за спасательный круг. — Как ты себя чувствуешь? — его вопрос был чётким, отрывистым, но в нём скрывалась какая-то неуверенность, какую она крайне редко видела в нём. — Больно… — она не могла скрыть, как еле держалась, чтобы не сжать зубы от нахлынувшего страха и усталости. — И очень… странно. — Странно? — он нахмурился, его взгляд затуманился. Он, казалось, был готов что-то сказать, возможно, поделиться своей собственной болью, но быстро сдержал себя, его губы сжались в тонкую линию. Она хотела отвернуться, закрыться от его пристального взгляда, спрятаться от этой непонятной боли, но его взгляд снова поймал её, пригвоздив к месту. Боль в боку возвращалась с новой силой, отдаваясь тяжёлым, давящим чувством во всей груди. Не хватало воздуха, каждый вдох был борьбой. — Ты была на грани, Анастасия. Ты… — его голос дрогнул, впервые за их знакомство она слышала в нём такую уязвимость, а его рука слегка сжалась, пытаясь удержать её на месте, не давая ей уйти в тень беспамятства или отчаяния. — Ты едва не погибла. Я… я думал… Она почувствовала, как её сердце замерло от этих слов, как что-то тяжёлое отозвалось в её груди, словно отвалился кусок её души, но это было так больно. Почему-то слова, которые он произнёс, вызывали у неё такую боль, будто она что-то потеряла, что-то невероятно ценное. Время замедлилось, превращаясь в тягучую, липкую субстанцию. — Я не хочу, чтобы ты видел меня такой, — её слова вылетели с неожиданной твёрдостью, срывающейся на хрип, и она даже удивилась, как она может быть такой храброй в этот момент, как её воля ещё держится. Леви замер, словно поразмыслив над её словами, его лицо исказилось от внезапной, но глубокой злости и разочарования. Он был зол не на неё, а на ситуацию, на несправедливость. — Ты с ума сошла? — его глаза сверкнули, как отточенные клинки, он склонился чуть ближе, но не касался её, как будто боялся, что если прикоснётся, всё станет ещё хуже, она рассыплется на части. — Ты едва не погибла, и теперь хочешь, чтобы я ушёл? Ты — единственная, кто может меня так выбесить! Единственная, кто… Она закрыла глаза, пытаясь сдержать подступающие слёзы. Это была не его привычная злость, а что-то большее, что она не могла понять, что пугало её своей интенсивностью. Он был в ярости, но в его голосе была тревога, которой она не слышала раньше, беспокойство, граничащее с отчаянием. Это было нечто большее, чем просто его защита, чем просто забота о подчинённой. Она пыталась бороться с этим чувством, но её слабое тело не могло скрыть того, что творилось в её душе, того смятения, которое её охватило. Она больше не могла. — Оставь меня, Леви, — её голос был едва слышен, как шелест опавших листьев, но она заставила себя произнести эти слова, каждое слово было пропитано болью и мольбой. — Уйди. Мне нужно побыть одной. Пожалуйста. Он не сразу ответил, и это молчание растягивалось, как самая тяжёлая нить, что только может быть, звенящая в воздухе. Он стоял, не двигаясь, смотрел на неё, словно пытаясь понять, что она имела в виду, что скрывалось за этими словами. Но потом его лицо, обычно скрытое под маской непроницаемости, покрытое лёгкой тенью раздражения и беспокойства, смягчилось, на мгновение став таким уязвимым. Леви глубоко вздохнул, его плечи чуть опустились. — Ты… Ты действительно хочешь этого? — его вопрос был таким тихим, таким полным внутренней борьбы, что она не сразу его уловила, её слух был затуманен болью. Её грудь снова сжалась, словно железные тиски сдавили её сердце, и она едва сдерживала слёзы, которые грозили хлынуть потоком. Этот мужчина, этот человек, который всегда был рядом, казалось, становился теперь ещё более недосягаемым, его нежность пугала её, его присутствие вызывало смятение. И то, что она только что сказала, не могло быть правдой, это противоречило всему, что она чувствовала. Она посмотрела на него, и её взгляд встретился с его, их глаза зацепились друг за друга, словно нити. И что-то сломалось внутри, словно ледяная стена начала трещать, готовая рухнуть, обнажая её самые глубокие чувства. Но в её глазах была такая решимость, такая невероятная сила воли, что она всё равно продолжала, заставляя себя произнести ложь: — Да, уходи, пожалуйста. Оставь меня, я… — она не могла продолжить. Просто не могла. Слова застряли в горле. Всё было так запутано, так непонятно, её чувства были как клубок змей, извивающихся внутри. Леви взглянул на неё ещё раз, пронзительно, словно пытаясь заглянуть в самые глубины её души. Его лицо было скрыто под маской непроницаемости, но в его глазах блеск, который она раньше не видела — смесь боли, непонимания и глубокой печали. Он не сказал ничего больше, только развернулся и ушёл. Но каждый его шаг был полон какого-то молчаливого отчаяния, какого-то невысказанного горя, как если бы он не понимал, что произошло, но уже не мог ничего изменить, его собственная боль была почти осязаема. Она осталась одна в тишине палаты, с этой тяжестью внутри, с этой ноющей пустотой. Всё было так неясно, так туманно, и она знала, что ещё не готова встретиться с этим. Не готова встречаться с тем, что она чувствовала, с той нежной, но пугающей связью, которая возникла между ними.

***

Сквозь мутное, запылённое оконное стекло столовой просачивался вялый, безжизненный вечерний свет, приглушённый свинцовыми облаками, что нависли над городом Трост словно давящий купол. Воздух был неподвижен, тяжёлый и вязкий, как перед грозой, предвещая что-то недоброе. Закат не золотил стены, не играл тёплыми бликами на стеклянной поверхности, не окрашивал лица теплом — небо снаружи казалось выгоревшим, словно изнутри обугленным после недавнего ада. Только мрачное, утомлённое небо цвета пепла — будто само оно было свидетелем сражения, и теперь скорбело вместе с людьми, чьи сердца сжимались от гнетущего ожидания и невыносимой боли. Столовая — большая, с высокими потолками, подпираемыми грубыми деревянными балками, и длинными рядами грубо сколоченных деревянных столов — тонула в полумраке. Над головой качалась единственная, тусклая лампа, её свет едва пробивался сквозь висящую в воздухе пыль, отбрасывая длинные, размытые тени на пол, исписанный стёртыми следами сапог и пролитой когда-то крови, которая теперь казалась частью самого дерева. Стены, выкрашенные в выцветший, болезненный серый цвет, будто впитывали каждую эмоцию, каждое несказанное слово, каждое дыхание отчаяния, наполнявшее это пространство. Стук ложек о металлические миски сначала гулко раздавался под потолком, эхом разносясь по опустевшему залу, но теперь он почти стих, растворившись в вязкой, тягучей тишине, которая казалась плотнее самой тьмы. Даже самые простые звуки — как движение стула, сдавленный вздох, слабый скрип ложки по краю посуды — казались здесь громче, чем следовало, неестественно пронзительными. Команда сидела за одним из длинных потертых столов, их плечи соприкасались, но будто каждый из них находился в бездонном одиночестве, отгороженный от других стеной собственной боли. Их силуэты казались призрачными: тени людей, уставших слишком рано, уставших слишком сильно. Микаса всё ещё стояла, её поза была напряжена до предела. Её руки были сжаты в кулаки так сильно, что ногти больно врезались в ладони, оставляя на коже красные следы, но она даже не замечала этого. Челюсть была сведена, мышцы на лице были напряжены, дыхание рваное, неровное. На фоне тусклого окна, за которым сгущалась тьма, её силуэт казался вырезанным из чёрного стекла, хрупким и в то же время нерушимым. Её тело было напряжено, как натянутая струна, готовая лопнуть в любую секунду от переизбытка эмоций. Её Эрен — тот, кто всегда шёл первым, кто бился даже тогда, когда падал, кто был её якорем в этом мире — теперь был заключён за решёткой. Как враг. Как чудовище. А она… была бессильна. Страшно бессильна, и это бессилие терзало её изнутри, разрывая душу. Армин, сидящий чуть поодаль, взглянул на неё с глубокой тревогой. Он заметил, как подрагивают её плечи, как тонкая ткань формы натянулась на них. Он знал: Микаса не позволит себе сломаться на глазах у других, она будет стоять, пока не упадёт без сил. Потому сказал тихо, почти шёпотом, чтобы его слова не спугнули её гордость, не заставили её закрыться ещё больше: — Он бы не хотел, чтобы ты винила себя. Или его. Она резко повернулась к нему. В её взгляде была буря над морем — глубокий, тёмный, полный невыносимой боли и отчаяния. Затем — она села. Резко. Словно ноги отказались держать вес этой боли, словно её тело внезапно рухнуло под тяжестью невыплаканных слёз. Стул скрипнул под ней, как будто сам почувствовал её надлом, её внутреннюю борьбу. Саша, сидящая неподалёку, глубоко вздохнула, этот выдох был полон усталости и безнадёжности. Она молча отодвинула свою почти нетронутую тарелку — картошка в бульоне так и осталась остывать, не тронутая ложкой, аппетит давно покинул её. Её лицо, обычно живое и светлое, озарённое вечной улыбкой, было бледным и осунувшимся. Губы поджаты, глаза устало обежали лица товарищей, их бледные, измождённые лица. Она перевела взгляд на Жанна и Конни, будто ища в них точку опоры, напоминание о чём-то простом, незыблемом, что ещё осталось в этом разрушенном мире. Жанн, сгорбившись, откинулся назад на спинку стула и переплёл руки за головой, его поза выражала глубокую усталость. Его лицо казалось вырезанным из гранита: напряжённое, с потемневшими под глазами кругами, выдающими бессонные ночи. В его взгляде было не только привычное раздражение, но и глубокая, многослойная усталость — горькая, давящая. Он глянул на Армина, его голос был хриплым, словно он долго молчал: — Ты говоришь, нам нужно двигаться вперёд… Но куда? Мы даже не понимаем, с кем воюем. Кто эти Титаны на самом деле? Почему Эрен стал одним из них? И, главное, что с этим делать? — Я не знаю, — честно ответил Армин. Его голос был мягким, но в нём звучала стальная нота решимости. — Но если мы откажемся искать ответы, если мы опустим руки, то проиграем. Сейчас нельзя останавливаться, нельзя падать духом. — А если он… если он не справится с собой? — Микаса снова заговорила. Её голос был тише, чем раньше, глуше, словно она боялась, что её собственные мысли раздавят её, стоит произнести их вслух, дать им форму. — Мы ведь видели, что он не до конца себя контролирует. А если в следующий раз он нападёт на нас? Если он… станет угрозой? — Тогда мы будем рядом, — твёрдо ответил Армин, его взгляд был прямым и решительным. — Чтобы он не остался один. Мы не бросим его. В этот момент дверь столовой, поскрипывая, распахнулась. Сквозь щель в комнату ворвался холодный сквозняк, заставив тусклую лампу под потолком дрожать и бросать длинные, колеблющиеся тени, словно живые призраки. Все, словно по команде, обернулись, их взгляды были прикованы к двери. В проёме, вырисовываясь на фоне темноты коридора, стоял капитан Леви. Его шаги были глухими, но тяжёлыми, будто каждый его шаг был не просто движением, а осознанным выбором, принятым с огромным трудом. Он прошёл внутрь, взгляд его скользнул по комнате, оценивая каждого присутствующего, словно сканируя их состояние. Тишина сгустилась, стала почти осязаемой. Даже те, кто до этого тихо шептался или переминался с ноги на ногу, замерли. Комната застыла в напряжении, словно ткань перед тем, как её разорвёт шов, и все ждали, что он скажет. Вид у него был, как всегда, собранный, безупречный, но что-то в его облике выдавало бессонные ночи, проведённые в тревоге. Глаза — усталые, но всё такие же проницательные — выгорели от напряжения, как выцветшие чернила на старой карте. — Она спит, — сказал он после долгой, давящей паузы, словно отвечая на общий, невысказанный вопрос, висевший в воздухе. — Анастасия в порядке, насколько это возможно в такой ситуации. Несколько трещин в рёбрах, пара глубоких ссадин и ушибов. Ей невероятно повезло, что обломки не задели сердце или голову. — Она просыпалась? — спросил Армин, вскинув голову, его глаза загорелись надеждой. — Один раз. Пыталась встать. Я… успокоил её, — Леви замолчал на мгновение, его взгляд скользнул в сторону, потом добавил, уже тише, почти неслышно: — Она всё время просила узнать, что с Эреном. Воздух в комнате, казалось, стал тяжелее, словно в нём повисла невидимая пыль, мешающая дышать. Кто-то шумно сглотнул, звук был отчётливо слышен в тишине. Микаса опустила глаза, её плечи дрогнули, едва заметное движение выдавало её внутреннюю боль. — Значит, она тоже… боится, — прошептала она, её голос был полон горечи. — Она не боится, — тихо возразил Леви, и в его голосе на мгновение прозвучало нечто… человеческое. Почти нежное, почти ласковое. Это было незаметно для тех, кто не знал его близко, но для Микасы и Армина это звучало как откровение. — Она просто не хочет терять друзей. Она ценит тех, кто рядом. Жанн, опустив голову, смотрел на свои ладони, его пальцы медленно сжались в кулаки. Голос у него был хрипловатым, словно он только что проглотил песок: — Похоже, это касается всех нас. Снаружи начался дождь. Мелкий, едва слышный, но настойчивый. Он бил по стеклу, словно тысячи маленьких, невидимых шагов чего-то приближающегося. Что-то медленное и неумолимое, что-то, что нельзя было остановить. Будущее. Леви прошёл к окну, его движения были такими же точными и выверенными, как всегда. Он опёрся ладонью о холодную раму. Его силуэт стал частью этого пейзажа — тёмный, твёрдый, одинокий. Свет от тусклой лампы очерчивал его сильные плечи, отбрасывая на пол вытянутую, танцующую тень. — У нас мало времени. Командование уже собирается на экстренное заседание. Эрен… он останется под стражей, пока мы не решим, что с ним делать. Это — приказ. — И вы согласны с этим? — Микаса вскочила, её голос прорезал воздух, как острый нож, полный ярости и возмущения. — Он же один из нас! Он спас нас! Леви долго молчал, его взгляд был устремлён вдаль, за окно, в дождливую тьму. Его губы дрогнули, как будто он хотел что-то сказать, но не решался, тщательно взвешивая каждое слово. — Я не согласен с этим. Но я подчиняюсь. Пока. Слова упали, как камни, тяжёлые и необратимые. Они не давали надежды, но и не отнимали её полностью, оставляя лишь зыбкую почву под ногами. Комната будто выдохнула, словно сбросив невидимый груз. Армин снова посмотрел в окно, его пальцы медленно сжались в кулак, в его глазах читалась новая, робкая решимость. — Мы не можем потерять Эрена… Мы уже слишком многое потеряли, — прошептал он, его голос был полон боли и упрямства. Саша, наконец, поднялась. Тихо собрала свою почти нетронутую посуду, её движения были медленными, будто сквозь вязкую воду, каждый шаг требовал усилий. Прежде чем выйти, она остановилась у двери, обернулась, её взгляд задержался на их лицах. Глаза её блестели — не от слёз, а от едва заметной, но мощной решимости. — Мы не обязаны понимать всё. Но мы обязаны помнить, почему мы сражаемся. И ради кого. Она вышла, её шаги эхом отдавались в коридоре, медленно затихая. За ней — Конни, затем Жанн, их лица были мрачны. Оставшиеся молча смотрели в спины уходящих, их взгляды были полны сложных, невысказанных чувств. В столовой остались лишь трое. Микаса. Армин. Леви. За окном ветер завыл громче, его завывания переросли в стон, а дождь усилился. Где-то в глубине его — предвестие бури. Не той, что льётся дождём, а той, что ломает жизни, меняет судьбы. И всё самое страшное — было впереди. И никто из них — уже не был прежним.

***

Сумерки, густые и налитые свинцом, опускались на зубчатые стены Сины, наполняя воздух необыкновенной тишиной и тревожным ожиданием. Главная площадь перед величественным зданием штаб-квартиры Разведкорпуса казалась безмолвной сценой перед важнейшим представлением, на которой решалась не просто чья-то судьба, а само будущее всего человечества. Небо, затянутое тяжёлыми, низкими облаками, давило сверху, создавая ощущение замкнутости и безысходности. В центре площади возвышался деревянный помост, грубо сколоченный, но прочный. На нём, с прямой осанкой и стальной, непреклонной решимостью в голосе, стоял Эрвин Смит. Его фигура, величественная и внушающая доверие, казалась высеченной из камня. По левую руку от него, чуть позади, стоял Леви, безмолвный, словно древний камень, хранивший в себе невероятную, сдержанную силу. Его обычная отстранённость сегодня была ещё более заметна, его взгляд был остёр, как лезвие. Рядом с Леви, её глаза горели внутренним жаром, сквозь усталость и боль, стояла Ханджи, её обычно взъерошенные волосы слегка растрепаны ветром. Позади них, чуть в тени, её фигура казалась хрупкой на фоне могучих спутников, с перевязанной грудной клеткой и рукой, поддерживаемой повязкой, стояла Анастасия. Её лицо бледнело от слабости, но она не отводила взгляда от молодых солдат, выстроившихся перед помостом. Её глаза, глубокие и полные внутреннего огня, горели тем же пламенем, что и в день, когда она впервые вышла за стены, полные юношеского идеализма и наивной храбрости. Перед ними, выстроившись ровными рядами, стояли кадеты 104-го отряда. Тот самый выпуск, который прошёл сквозь ад Троста, из которого выжили не все, но выстояли, закалённые болью и потерями, лишь лучшие из лучших. Сегодня им предстояло сделать выбор — выбор, который определит всю их дальнейшую жизнь, если она вообще у них будет. «Как же быстро вы выросли…» — стиснула зубы Анастасия, её губы дрогнули, едва сдерживая стон. Она даже не сразу поняла, как крепко сжала пальцы в кулак на своей здоровой руке, её ногти впивались в ладонь. Эрвин сделал шаг вперёд, его сапоги глухо стукнули по дереву помоста. Вокруг повисла абсолютная тишина, нарушаемая лишь шорохом одежды, слабым скрипом древков знамён и приглушённым шепотом ветра, несущего запахи разрушенного города. - Вы все… — начал он, его голос звучал спокойно, но с невероятной внутренней силой, которая заполняла всё пространство, гипнотизируя слушателей. — …уже многое пережили. Вы видели, как падают стены, защищавшие нас. Как гибнут товарищи, ваши друзья, ваши семьи. Как человечество теряет надежду, растворяясь в отчаянии. И всё же… вы стоите здесь, не сломленные, не отступившие. «Да. Вы уже видели ад. А теперь вам предлагают идти туда добровольно, с открытыми глазами,» — пронеслось в мыслях Анастасии, горькая правда резанула по сердцу. Она смотрела, как кадеты слушают Эрвина. У кого-то бегал взгляд, полный замешательства и страха. Кто-то дрожал, едва сдерживая нервную дрожь. Но почти никто не прятался, не отводил взгляда, их глаза были прикованы к командующему. В их глазах горела боль пережитого, но и нечто большее — неосознанная решимость, хрупкая, но яркая. Взгляд Эрвина прошёлся по каждому лицу в строю кадетов. Он видел там страх, сомнение, но и проблески решимости, вспыхивающие в глазах. - Многие из вас мечтали поступить в Военную полицию. Укрываться за внутренними стенами. Жить в безопасности, наслаждаясь призрачным покоем. Но… — Эрвин помолчал, его пауза была наполнена глубоким смыслом. — …без жертв человечество не сможет выжить. Без тех, кто готов шагнуть во тьму, столкнуться лицом к лицу с ужасом, мы обречены на медленную, мучительную гибель. Он выпрямился, его фигура стала ещё более внушительной. - Поэтому я не прошу, я не приказываю. Я предлагаю вам выбор. Вступить в Разведкорпус и отдать всё ради будущего человечества… или отказаться. Это ваш путь. Идите по нему с ясной душой, не оглядываясь назад. Некоторое время царило полное, звенящее молчание. Будто сама земля ждала ответа, затаив дыхание. Затем из строя, сделав решительный шаг, вышел Жан. Его фигура была напряжена, но в ней читалась новообретённая сила. «Молодец,» — Анастасия сжала губы, в её глазах мелькнула гордость. — «Ты был таким упрямым, Жан… но ты вырос. Ты стал настоящим солдатом.» - Я… — голос его был глухим, срывающимся, но твёрдым, полным внутренней борьбы. — "Я не хотел этого. Но если мы не сделаем шаг вперёд… тогда кто? Я иду. За ним, один за другим, последовали Микаса, её лицо было полно решимости. Армин, его взгляд горел жаждой знаний. Конни, его обычно беззаботное лицо теперь было сосредоточенным. И Саша, в её глазах мелькали и страх, и понимание. Каждый их шаг вперед был как выстрел по её сердцу, причиняя острую боль, и в то же время — как луч света, озаряющий темноту. Анастасия всё это время смотрела на них. На детей, которых жестокая судьба заставила слишком рано повзрослеть, слишком рано столкнуться с ужасами мира. Она сжала пальцы у груди, будто стараясь удержать ноющую боль внутри, не дать ей вырваться наружу. Эрвин повернулся к ним снова. Его голос стал громче, наполненный непоколебимой верой, которая, казалось, могла сдвинуть горы. - Выбор сделан. Те, кто готовы — идите за мной. Остальные — свободны. Мы никого не осуждаем. Ваше решение будет уважаемо. Но почти никто не ушёл. Лишь несколько человек, чьи лица были бледны от страха, медленно отступили в тень. Эрвин замолчал на мгновение, его взгляд скользнул по оставшимся, и на его губах мелькнула едва заметная, но торжествующая улыбка. Затем он поднял руку и произнёс, его голос зазвенел в вечернем воздухе: - Разведкорпус…! Сегодня мы не знаем, что ждёт нас за стенами. Мы идём не за славой. Мы идём не ради победы. Мы идём туда, где гибнут люди… где царит отчаяние и хаос… Он сделал паузу, его глаза горели решимостью. Его голос стал суровым, полным глубокой, нерушимой веры. - …но если хоть один из нас доберётся до истины — эти жертвы будут не напрасны. Мы — надежда человечества! Мы — те, кто прокладывает путь во тьме! Так отдадим же свои сердца! - Сердца! — раздалось в ответ. Столь громко, столь единодушно, что эхом отдалось в самых стенах штаба, заставив их дрожать. Грудные удары кулаками, грохот сотен шагов, крик израненных, но непокорённых душ — всё слилось в единый, мощный рёв, который, казалось, мог пробить свинцовые облака. …её сердце вздрогнуло, словно его схватила сама судьба и стиснула до боли. От этого рёва, от этих слов. «Это не просто клятва. Это приговор. Это правда. Мы — те, кто идут в темноту, чтобы другие могли увидеть свет. Мы — жертвы, необходимые для будущего.» Эрвин обернулся к ней, его взгляд стал мягче, в нём мелькнуло беспокойство. - Ты уверена? Ты могла бы остаться, восстановиться. Твои ранения серьёзны. Она шагнула вперёд, её тело всё ещё болело, но в её движениях появилась новая, нерушимая сила. - Я не сдалась тогда, и не сдамся сейчас. Эти дети сделали выбор. Я должна быть с ними. Моё место здесь. Леви смотрел на неё молча, его взгляд был как всегда непроницаем, но он кивнул. В этом взгляде было глубокое понимание. И уважение, которое редко проявлялось на его лице. Ханджи тихо прошептала, её голос был полон восхищения и радости: - Вот теперь ты точно одна из нас, Анастасия. Добро пожаловать домой. Анастасия перевела взгляд на своих ребят, на их молодые, но уже опалённые войной лица. «Я не знаю, сколько времени нам отведено. Сколько из нас выживет. Но если есть хотя бы шанс… что кто-то из нас дойдёт до правды — я готова идти до конца. До самого последнего вздоха.» В груди её разлился жар. Он был похож на страх, жгучий и всепоглощающий. Но сильнее этого страха был свет — свет надежды, решимости, веры. И в этот вечер, когда над стенами зажглись первые робкие звёзды, она, как и остальные, подняла руку к сердцу, прижав её к своей раненой груди. Медленно, но с непоколебимой верой, отдавая себя без остатка. - Отдаю.