Там где тихо

Прошло чуть больше двух недель с того страшного дня, когда они покинули истерзанный Трост. Но воспоминания были такими же свежими, как едкий запах пепла, что до сих пор витал в каменных коридорах временной базы, оседая тонким слоем на стенах и предметах. Здесь, за толстыми, неприступными стенами старой крепости, начинались первые шаги на новом, неизведанном пути — не в тени страха и безысходности, а навстречу угрозе, навстречу собственной храбрости, которую им только предстояло познать. Анастасия стояла у восточной стены обширного тренировочного двора, её взгляд, острый и внимательный, был прикован к новобранцам, которые с трудом оттачивали работу с трёхмерным маневренным снаряжением. Дышать ей было уже проще — сломанные рёбра всё ещё ныли при резких движениях, напоминая о недавних травмах, но она привыкла к этой постоянной, фоновой боли. Рука срослась, движения уже почти не скованы, она чувствовала, как сила медленно, но верно возвращается в её мышцы. Она снова была в строю. Почти. В небе, словно лёгкие птицы, пронёсся Армин, за ним, держась чуть позади, следовали Саша и Конни. Они слаженно выполняли сложную фигуру, их тросы свистели в воздухе, но в последний момент Саша, отвлёкшись, немного сбилась с курса, её траектория чуть сместилась. — Левее, Армин! — крикнула Анастасия, её голос был чётким и пронзительным, разносясь по двору. — Смотри, куда ведёшь партнёра! Синхронность! — Да, извините! — раздался его высокий голос, полный смущения, и дуга траектории тут же сместилась, корректируясь. Рядом с Анастасией, неподвижный, словно изваяние, с характерно скучающим выражением лица, стоял Леви. Его поза была расслабленной, но в глазах — стальной прищур, выдающий его полную сосредоточенность. Он следил за каждым движением кадетов, оценивающе, беспощадно точно, словно хищник, изучающий свою добычу. — Они лучше, чем были, — сказала Анастасия, не отрывая взгляда от ребят, в её голосе звучала едва заметная гордость. — Лучше, чем трупы, — буркнул Леви, его обычная прямолинейность была как всегда беспощадна. — Но пока ещё всё слишком разрозненно. Они должны стать чем-то целым, одним организмом. Или погибнут поодиночке, раздавленные титанами. Анастасия не ответила сразу, слова Леви задели её. На секунду взгляд её задержался на Жане. Он стоял чуть в стороне, в тренировочной форме, но сегодня не участвовал в упражнениях. Он наблюдал. Его лицо было сосредоточенным, чуть напряжённым, словно он решал сложную внутреннюю задачу. Взгляд его был устремлён куда-то сквозь остальных, туда, где больше никого нет, в его личную пустоту. Позже, когда ребята разошлись, кто на теоретические занятия, кто — переодеться в казармах, она подошла к Жану. Воздух вокруг него казался плотнее, наполненный невысказанной скорбью. — Ты не тренировался сегодня, — заметила она мягко, стараясь, чтобы её голос звучал участливо, но не навязчиво. — Не сегодня, — коротко ответил Жан, его голос был глухим. Он не смотрел на неё, его взгляд был устремлён на пыльную землю. — Просто… сегодня тяжело. — Ты часто сюда приходишь? — спросила Анастасия, её голос был тихим. Он кивнул, его плечи слегка опустились. — Здесь я могу побыть один. Здесь никто не спрашивает, не смотрит с жалостью. — он сжал кулаки, ногти врезались в ладони. — Марко был… слишком хорошим для этого мира. Он не заслуживал такой смерти. Анастасия молча села рядом, на край холодного каменного парапета. Помолчала, давая ему время, позволяя тишине заполнить пространство. Затем заговорила, её голос был спокойным и тёплым: — Я помню, как он смеялся, когда Саша умудрилась зацепиться за дерево в самый разгар тренировки. Вместо того чтобы смеяться дальше, как все, он полез её снимать, не задумываясь. Даже получил по башке от инструктора за это, но потом сказал: 'Мы все одна команда. И если не поддержим друг друга, кто тогда поддержит? ' Жан вздрогнул, словно её слова задели тончайшие струны его души. Медленно, с трудом, он сел рядом с ней, его плечо почти касалось её. — Он всегда верил. Во всех нас. Даже в меня, хотя я сам тогда в себе сомневался. Он… он делал то, что правильно. Даже если это было глупо. Или опасно. Он просто… был таким. — Это и есть храбрость, Жан, — тихо ответила она, её взгляд был устремлён вдаль, в такое же неопределённое будущее. — Не безрассудство. Не геройство напоказ. А умение делать то, что нужно, несмотря на страх. Ты тоже её проявляешь, даже если не замечаешь этого в себе. Жан сжал губы, его челюсть напряглась. Потом резко выдохнул, словно сдерживал внутри себя целый ураган эмоций, который грозил вырваться наружу. — Иногда я ненавижу себя за то, что выжил, а он — нет. Он бы был лучшим солдатом, лучшим лидером. А я… я просто держусь на зубах, не зная, что дальше, куда идти. — Тогда держись, — сказала она, её рука легла на его плечо, лёгкое, ободряющее прикосновение. — Держись и иди. За него. За тех, кто ещё рядом. За себя. Ты не обязан быть идеальным. Только быть. Просто продолжай двигаться вперёд. Они сидели молча, погружённые в свои мысли, пока над ними скользили тяжёлые вечерние облака, а вдалеке, из глубины казарм, слышались звонкие крики Конни и Саши, спорящих из-за чистки снаряжения, их голоса, такие живые и полные энергии, контрастировали с тишиной их печали. — Ты ведь знала, что нам всем будет больно, когда выбрали идти в разведку? — спросил Жан вдруг, его голос был неожиданно тихим. — Конечно. — Она кивнула, её взгляд был полон мудрости, приобретённой через боль. — Но боль — это часть пути. Она делает нас сильнее, если мы не позволяем ей съесть нас изнутри, не даём ей сломить наш дух. Жан медленно кивнул, его плечи чуть расслабились. И впервые за долгое время он посмотрел на неё прямо, без тени самобичевания или горечи в глазах, его взгляд был ясным и искренним. — Спасибо, Ната. — Всегда, — мягко ответила она, её губы сложились в тёплую, ободряющую улыбку. — Он бы хотел, чтобы ты продолжал. Чтобы ты жил и боролся. Он поднялся, его движения были более уверенными, и пошёл в сторону казарм, его фигура исчезла в вечерних сумерках. Анастасия осталась на месте, снова глядя на едва заметные следы в пыли — от маневров, от ног солдат, от тех, кто ушёл навсегда. — Марко, ты не исчез. Ты просто стал частью каждого из них. Ты живёшь в их сердцах, в их поступках. И теперь — частью этого будущего, которое мы строим. — прошептала она, её голос был едва слышен, сливаясь с шумом вечернего ветра.

***

Коридоры штаба были на удивление тихими в это утро, словно весь мир замер в ожидании. Воздух стоял прохладный и неподвижный, тяжёлый, как перед надвигающейся бурей, предвещая неизбежные перемены. Сквозь высокие, стрельчатые окна пробивался холодный, бледный рассветный свет, рисуя длинные, призрачные тени на шершавом каменном полу. Камень казался влажным на ощупь, словно здание само впитывало эту гнетущую тишину, ожидая чего-то значительного. Анастасия шла по этим коридорам, её шаги были лёгкими, почти невесомыми, будто она скользила по водной глади, не ощущая под собой земли. Её мысли витали где-то далеко, в глубине сознания, где всё ещё звучал эхом низкий, встревоженный голос посыльного, разбудившего её минут сорок назад: — Командир Эрвин просит вас немедленно подойти к нему. Одна. Слова эти несли в себе странную, едва уловимую тревогу. Что-то в тоне — не в самих фразах, а в едва заметной интонации — подсказывало: её ждёт нечто большее, чем просто обычный приказ, нечто, что изменит её жизнь. Комната Эрвина была наполовину затенена, погружена в полумрак. Узкие, пыльные полосы света, словно лезвия, пробивались сквозь тяжёлые, плотные шторы, разрезая сумрак, как ножи. Силуэт командира за массивным письменным столом казался вырезанным из тёмной стали, внушая благоговение и трепет. Он не встал, когда она вошла, только коротко кивнул, его взгляд был сосредоточен на бумагах, указывая на грубо сколоченный стул перед собой, обтянутый потёртой кожей. Анастасия почувствовала, как её спина мгновенно выпрямляется, её плечи расправились, словно готовясь к удару. Перед этим мужчиной, чей ум был подобен сложному лабиринту, а взгляд пронзал насквозь, она вдруг ощутила, насколько мало ей на самом деле известно, насколько она мала в этом грандиозном, смертельном замысле. Всё, что она знала — лишь тени на стене, неразличимые и неясные. — Анастасия Лоррейн, — начал Эрвин, его тонкие пальцы медленно перебирали какие-то бумаги, сложенные в аккуратную стопку. Его голос был спокоен, низкий и ровный, но в каждой интонации сквозила скрытая, но мощная целеустремлённость, несгибаемая воля. — С момента твоего вступления в Разведкорпус ты проявила не просто силу, дисциплину и решимость, необходимые солдату. Ты проявила волю к жизни, к борьбе. И то, что невозможно обучить, то, что дано единицам — инстинкт лидера. Ты способна вести за собой. Он поднял глаза, и Анастасия встретилась с его взглядом. Те самые — холодные, проникающие, способные видеть тебя насквозь, в которых редко можно было увидеть хоть искру эмоций. Но сейчас там промелькнуло что-то похожее на одобрение, на признание её заслуг. Или это было испытание, проверка на прочность? — Мы приняли решение. — Он аккуратно отложил массивную папку в сторону, положив её прямо по центру стола, словно ставя точку. — С завтрашнего дня ты будешь командовать собственным отрядом. Слова повисли в воздухе, гулко отдаваясь в тишине, как внезапный выстрел, разорвавший покой. Анастасия замерла, её тело напряглось, дыхание перехватило. За окном, в глубине двора, стихал гул тренировок — даже звуки отдалённых шагов, казалось, растворились в воздухе, уступая место звенящей тишине. Сердце Анастасии грохотало так громко, что ей казалось — оно заглушает её собственное дыхание, его стук отдавался в ушах. — Ты серьёзно?.. — голос дрогнул, едва слышно, но взгляд её оставался прямым, стальным, не сгибающимся под давлением. — Капитан собственного отряда? Моего? Эрвин кивнул. Медленно. Уверенно. На его лице не было ни тени сомнения. — Учитывая твои способности, Анастасия… и твоё происхождение, — он на мгновение запнулся, его взгляд чуть задержался на её лице, — мы не можем больше держать тебя в чьей-то тени, под чьей-то протекцией. Ты должна принимать решения сама. Вести за собой. Брать ответственность. В груди что-то дёрнулось, словно тонкая струна лопнула. Это было признание её заслуг, это была невероятная честь, о которой она не смела даже мечтать… И это была граница. Невидимая, но прочная граница между нею и Леви, ещё одна, ещё более прочная, отделяющая её. — Я могу сама выбрать состав? — спросила она тихо, почти шёпотом, её голос был полон предвкушения и надежды. — Пять человек. Только из 104-го кадетского корпуса, из твоего выпуска. — Его голос был окончательным. — Остальных — по твоему усмотрению, кого посчитаешь нужным. Эрен и Микаса остаются с Леви. Ты понимаешь почему. Она понимала. И всё равно, что-то сжалось внутри, словно холодная рука стиснула её сердце. Микаса — её подруга, сестра по духу. Та, на кого можно было положиться в любой ситуации, не задумываясь. Но спорить она не стала. Просто прикусила губу, её взгляд был задумчивым, и кивнула. — Поняла. Я сделаю всё, что в моих силах. — Завтра всё объявим официально, перед всем штабом. Подумай, как следует. Выбор состава, стратегия. И помни, это огромная ответственность. Когда она вышла из кабинета, воздух показался особенно холодным, словно он сам изменился, став плотнее, острее. Словно стены штаба, как и она сама, осознали — что-то изменилось навсегда, безвозвратно. Пути разошлись. И когда внизу, на лестничной площадке, её взгляд случайно наткнулся на знакомую фигуру у дверей тренировочного зала, сердце судорожно сжалось, пропустив удар. Леви стоял неподвижно, как страж у входа в иной мир, его силуэт был вырезан на фоне тусклого света. Он не повернулся. Не окликнул. Ни взгляда, ни жеста, ни единого движения, которое могло бы выдать его эмоции. Только прямая, напряжённая спина и тишина между ними — глухая, непереходимая, словно выстроенная стена. — Теперь всё будет иначе, — подумала Анастасия, её взгляд был устремлён на его спину, на его неизменную, отстранённую позу. И впервые свобода показалась не распахнутыми крыльями, несущими ввысь, а тяжёлыми, сковывающими оковами, которые она теперь должна нести.

***

Вечер накрыл штаб мягким, затяжным дождём, словно укрывая его серым, влажным покрывалом. Небо было цвета свинца, тяжёлое и низкое, а капли мягко, но настойчиво барабанили по стёклам, будто бы хотели достучаться до чьего-то сердца, выманить его из укрытия. Этот звук был единственным нарушителем тишины, наполнившей старые каменные стены. Анастасия сидела на краю койки в своей комнате, склонив голову, как будто прислушиваясь к голосам внутри себя, к эху принятых решений. Выбор был сделан. Те, кому она доверяла. Те, кто верил ей. Её новый отряд, её новая ответственность. И всё же внутри неё что-то оставалось тяжёлым, давящим. Как необъяснимая пустота. Отсутствие. Тень, которая не отступала, сколько бы она ни старалась её прогнать. И вдруг — едва заметное движение в дверном проёме, нарушившее её уединение. Она подняла глаза и сразу, по одному лишь силуэту, узнала его. Леви. Он стоял на пороге, его фигура была чётко очерчена на фоне тусклого света коридора. — Ты уже выбрала? — его голос был тихий, почти неслышный, но острый, как лезвие ножа, способный прорезать самую плотную тишину. В нём не было ни вопросов, ни эмоций, лишь констатация факта. — Да. Завтра объявят официально, — ответила Анастасия, её голос был тоже негромким, но в нём чувствовалась сдержанная твёрдость. Несколько шагов. Он подошёл ближе, останавливаясь рядом с койкой. Внимательно, пристально — как всегда он смотрел на мир, оценивая каждую деталь. Но сейчас в его взгляде было что-то, чего раньше она не видела. Что-то, что выбивалось из его привычной, холодной маски. — Почему не сказала мне? — его голос был спокоен, обманчиво ровен, но в нём чувствовался холодный лёд, а под этим льдом — пульсирующее напряжение, едва сдерживаемая буря. — А зачем? — в голосе Анастасии прозвучала твёрдость, которую она сама от себя не ожидала, слова вырвались с какой-то отчаянной смелостью. — Ты же сам сказал: дистанция. Держу. Разве я что-то сделала не так? Он сжал губы, его взгляд был прикован к ней. В глазах — борьба. Что-то боролось в нём, яростно, как зверь в клетке, пытаясь вырваться наружу. — Это не то, что я имел в виду… — сказал он глухо, его голос был едва слышен, словно он говорил эти слова самому себе. — А что тогда, Леви?! — она резко поднялась, её движение было порывистым, и шагнула ближе, почти вплотную к нему. — Что ты сначала спасаешь меня, держишь за руку, смотришь так, будто… будто тебе не всё равно. А потом — пустота. Холод. Командир и подчинённая. Больше никто. Так вот, я устала. Устала пытаться понять, где заканчиваюсь я, и начинается твоя чёртова дисциплина! Твоя отстранённость! Он не ответил. Только шагнул ближе. И ещё. Теперь он стоял почти вплотную, их дыхание смешивалось. Слишком близко. Так близко, как никогда раньше. Его глаза были глубокими, полными невысказанной боли. — Я не умею терять… — сказал он глухо, его голос был почти неслышен, словно эти слова рвали его изнутри, выходя с трудом. Он не смотрел на неё, его взгляд был устремлён в пол. Анастасия замерла, её гнев мгновенно улетучился, сменившись потрясением. — Я не могу позволить себе… снова стать уязвимым. Если с тобой что-то случится — я не выдержу. Я просто не переживу этого. Сердце её обожгло, словно огнём, а потом сжалось от острой, сладкой боли. Слова, которых она так боялась услышать — и так сильно, отчаянно хотела. Они оказались острыми, как лезвие, вонзающееся в грудь, и одновременно тёплыми, как родные руки, обнимающие её. — Но ты уже теряешь меня… — прошептала она, её голос был еле слышен, наполненный печалью. — «Своим молчанием. Своей отстранённостью. Своей боязнью. Он поднял руку, его пальцы чуть дрожали, и коснулся её щеки. Бережно. Трепетно. Как будто прикасался к чему-то хрупкому, боялся сломать. И почти — почти — коснулся лбом её лба, их лица были на расстоянии дыхания. Но снаружи, в коридоре, раздались быстрые, энергичные шаги. Голос Ханджи, звонкий и всегда слишком громкий, разорвал интимную тишину, как буря, врывавшаяся в стеклянный дом: — Капитааан! Вы здесь?! Мы нашли кое-что интересное! Скорее! Леви отпрянул, мгновенно. Его лицо снова стало непроницаемым, осанка — ледяная, голос — сухой, без единой эмоции: — Завтра утром. В зале собраний. Не опаздывай. Там будут объявлены составы. И вышел, его шаги были чёткими и размеренными, исчезая в коридоре. Анастасия осталась одна, сердце стучало гулко и беспорядочно, отзываясь болью в рёбрах. Она опустилась обратно на койку, вжавшись ладонями в колени, пытаясь унять дрожь. — Слишком поздно?.. Или всё только начинается? — прошептала она мысленно, её взгляд был устремлён в одну точку. Она закрыла глаза, позволяя мягкому, настойчивому дождю за окном унести прочь последние остатки уверенности, оставив её наедине с этой новой, пугающей реальностью.

***

Тепло. Невероятное, обволакивающее тепло, словно кто-то укутал её в одеяло из чистого солнечного света. Лёгкое, ласковое, почти невесомое, оно проникало в каждую клеточку тела, растворяя боль и тревогу. Где-то вдалеке шелестела листва, мягко покачиваясь на нежном ветру, тянуло свежим, зелёным запахом лета, и вдали доносилось тихое, мелодичное журчание воды. Всё было пропитано абсолютным спокойствием. Безмятежностью. Как в том редком, драгоценном сне, где не существует боли, войны, криков и всепоглощающего страха. Она сидела на деревянной лавке под раскидистым, старым деревом, его листья шептались над головой. Небо над головой было высокое, прозрачное, удивительно утреннее, окрашенное нежно-голубыми и бледно-розовыми оттенками. Вокруг — бескрайние, цветущие луга, усеянные яркими пятнами полевых цветов, шелестящие холмы, покрытые изумрудной травой, и приглушённые голоса, как эхо далёкой, мирной жизни, которой она так давно не знала. Ни титанов, ни разрушенных стен, ни пролитой крови. Только он. Капитан Леви. Но не тот, которого она знала в реальности. Не в мундире, не с усталым, колким взглядом, который пронзал насквозь. Не тот, кто привык держать всех на расстоянии, возводя вокруг себя невидимые стены. Он был здесь… другим. Невероятно спокойным. Настоящим. На нём — простая светлая рубашка с закатанными рукавами, обнажающими сильные предплечья, и тёмные, свободные брюки. Волосы чуть растрёпаны, как после лёгкого ветра, небрежно падая на лоб. Лицо — без маски, без привычной жёсткости и отстранённости. Только мягкость. Тёплая, почти хрупкая, которую она никогда не видела. Он сидел рядом, совсем близко, немного наклонившись к ней, сосредоточенно перебирая в пальцах тонкие стебельки трав — плёл из них венок из полевых цветов. Его движения были неторопливы, почти детские, словно он делал это впервые в жизни, с абсолютной концентрацией. Как будто это имело огромное, вселенское значение. — Не двигайся, — произнёс он, тихо, почти шёпотом, его голос был низким и бархатным, не поднимая взгляда от своего занятия. — Но я даже не дышу! — засмеялась она, лёгкий смех вырвался из её груди, и она сама удивилась его звонкости. Голос звучал легко, свободно, беззаботно. Сердце билось чаще, но не от тревоги или страха — от чего-то другого. Тёплого. Невероятно родного, чего-то, что она давно позабыла. — Вот это и пугает, — пробормотал он, и в его голосе проскользнула… нежность? Едва уловимая, но такая явная. Он осторожно прикрепил ромашку в её волосы, над ухом, его пальцы едва касались кожи, словно боялись потревожить хрупкую тишину этого волшебного мира, разрушить момент. А потом — коснулся её щеки. Нежно. Почти благоговейно, его прикосновение было лёгким, как крыло бабочки. Она замерла, дыхание перехватило. Воздух словно сгустился, стал плотным и электрическим. Он смотрел прямо в её глаза. Без брони. Без масок. В этом взгляде не было приказов, ни следа сдержанности или привычной холодности. Только… она. Только этот миг. Только их двое. — Ты красивая, когда улыбаешься, — сказал он так тихо, будто извиняясь за свою смелость, за то, что позволил себе эти слова. Щёки её мгновенно вспыхнули, окрасившись в нежный румянец. Она опустила взгляд, губы дрогнули в смущённой, счастливой улыбке. — Я не… — начала, но он мягко приложил палец к её губам, останавливая слова. — Тсс. Не порть момент. Он наклонился ближе. Она чувствовала его дыхание — тёплое, спокойное, такое родное. Его рука всё ещё лежала у неё на щеке. Другая — легко касалась её ладони, переплетая их пальцы. Он не торопился. Он ждал. Да, он ждал её, её ответа, её готовности. И она посмотрела. И в следующую секунду — их губы встретились. Тихо. Осторожно. Как будто боялись разбудить этот хрупкий, невозможный покой, который так легко мог рассыпаться. Его губы были мягкими, чуть шершавыми. Горячими. Сердце стучало с бешеной силой, отбивая бешеный ритм в груди. Она даже не заметила, как закрыла глаза — потому что в этот миг остался только он, только это прикосновение, только их двое. Запах его кожи, такой свежий и чистый, прикосновение пальцев, и лёгкое головокружение от чего-то давно забытого — доверия. Тепла. Нежности. Когда он отстранился, она ещё долго не открывала глаза, пытаясь удержать этот хрупкий образ. — Не верится… — прошептала она, её голос был полон изумления. — Ты… это правда ты? Он кивнул. И на его губах появилась улыбка. Настоящая. Тихая. Почти счастливая, в ней не было ни тени привычной усталости. Но в тот же миг… Резкий холод, как удар по лицу, пронзил её. Подёргивание в пальцах, словно нервный тик. Звук — будто хруст разбиваемого стекла, пронзительный и резкий. Запах трав, лета и спокойствия исчез. Вместо него — железо. Пыль. Кровь. Анастасия проснулась резко, её глаза распахнулись, взгляд был безумным. Её дыхание было сбивчивым, грудь тяжело вздымалась. Горло пересохло, словно она долго кричала. Сердце бешено колотилось, будто в груди разорвалась буря, его стук отдавался в ушах. Лоб покрыт испариной, волосы прилипли к коже. Она сидела в своей комнате, в казармах. Раннее утро. Ещё не рассвело — из окна тянуло холодом, и тени лежали длинными, призрачными полосами по полу. Время было где-то около пяти утра. Сон. Всего лишь сон. Она села, подтянув колени к груди, и уткнулась лбом в них, пытаясь отдышаться, унять дрожь. В висках стучало, словно молот. На щеке всё ещё будто ощущался его палец, его прикосновение. Губы — горели, как от поцелуя. Это было… слишком реально. Слишком живо. — Что за… — прошептала она, её голос был хриплым. Она провела ладонью по лицу. Кожа была горячей, пылающей. Пальцы дрожали, мелкая, неуправляемая дрожь. Всё вокруг было по-прежнему: жёсткая койка, тонкое одеяло, аккуратно сложенная форма на стуле, её привычная, унылая комната. А внутри — будто всё перевернулось, встало с ног на голову. Будто кто-то открыл дверь в её сердце и оставил там что-то — тёплое, трепещущее, невозможное, что теперь будет жить там, тревожа её покой. Она опустила ноги на пол, встала. Подошла к окну. На улице всё было тихо, лишь капли дождя стучали по карнизу. Над корпусами тянулся серый туман, призрачный и холодный, и только редкие силуэты патруля маячили вдалеке, как тени. Анастасия оперлась лбом о холодное стекло, чувствуя, как прохлада успокаивает горячую кожу. Где-то в другой части здания, возможно, он тоже не спал. Возможно, сейчас читает какие-то отчёты. Или пьёт свой обычный чёрный чай. Или — вспоминает. Но вряд ли… этот сон. Она усмехнулась, и уголки губ дрогнули в горьковатой, смущённой улыбке. — Вляпалась, — пробормотала она, её голос был полон самоиронии. — По самые уши, идиотка. И всё же… это было хорошо. Слишком хорошо, чтобы не помнить. Теперь, каждый раз, когда она будет смотреть на него — будет вспоминать. Венок. Его взгляд. Его пальцы на щеке. Поцелуй. И вот что она поняла точно: ей будет трудно снова заснуть, не вспоминая, как он смотрел на неё… там, где тихо, где не было войны, где существовала лишь нежность.

***

Утро было тревожно светлым — небо, будто отмытое ночным дождём, сияло резкой, почти болезненной голубизной, не суля особого покоя. Воздух, остывший после ночной влаги, был свеж и пронизывал до костей. На обширном плацу штаба царила гнетущая тишина, нарушаемая только ровным, мерным топотом сапог, отбивающим ритм на утоптанной земле. Ряды разведчиков выстроились в идеальном порядке, их фигуры были чёткими, как стрелы на старой, потрёпанной карте, готовые к бою. Где-то вдали посвистывал ветер, напевая свою монотонную песню, и трепал знамёна на высоких флагштоках, заставляя их хлопать, как крылья гигантских птиц. Анастасия стояла в строю особняком — не среди всех, но и не впереди, её фигура казалась напряжённой. Внутри всё било тревогу, набатом отдавалось в висках. Она знала, что сейчас произойдёт. Она согласилась. Приняла это решение, взвесив все «за» и «против». Но это ощущение… будто по коже ходит холодная тень судьбы, предвестник неизбежных перемен. Перед рядами остановился Эрвин. Его шаги были всё те же — решительные, отмеренные, как удары сердца огромной армии, ведущие её вперёд. Рядом с ним стоял Леви. Каменный, как и всегда, его лицо было непроницаемо. Ни одного взгляда в её сторону. Ни одного признака чего-то… личного. Только дисциплина, только долг, высеченные на его лице. — Разведкорпус, внимание, — голос Эрвина звучал уверенно, будто бы каждая его нота была вырезана из железа, пронизывая воздух и заставляя каждого солдата выпрямиться. — Сегодня я объявляю о реорганизации некоторых боевых единиц. По решению командования… — он сделал короткую, но значительную паузу и посмотрел в сторону Анастасии, его взгляд был прямым и пронзительным. — …офицер Анастасия Лоррейн назначается командиром собственного разведывательного отряда. Гул прошёл по строю — короткий, приглушённый, но живой, словно волна, пробежавшая по рядам. В глазах бойцов мелькнуло удивление, затем интерес… и даже уважение, смешанное с любопытством. — В её команду войдут пятеро бойцов из сто четвертого выпуска: Конни Спрингер, Саша Браус, Жан Кирштайн, Райнер Браун и Криста Ленц. Теперь глаза всех искали её. Кто-то сдержанно улыбнулся, кто-то — приподнял брови в удивлении. Жан откровенно фыркнул, но без злобы, скорее с ироничной усмешкой, словно признавая неизбежное. Конни повернулся к Саше и что-то быстро прошептал, та едва сдержала смех, прикрыв рот ладонью. Криста — напротив — выглядела серьёзной, её взгляд был сосредоточенным, будто она уже приняла на себя часть ответственности, которая легла на их плечи. Райнер стоял прямо, лишь чуть скосив взгляд в её сторону — в нём было молчаливое согласие, готовность следовать за ней. Анастасия шагнула вперёд, как велел Эрвин, её движения были точными и выверенными. Вся её осанка говорила о спокойствии, о собранности, но внутри дрожало всё. Словно сердце колотилось не в груди, а где-то в висках, отбивая бешеный ритм. Она чувствовала на себе взгляд Леви. Жёсткий, изучающий, как будто он искал в её лице что-то, чего сам же и боялся найти, какую-то слабость или, наоборот, силу, которая отдаляла её. — Капитан, — Эрвин кивнул, его взгляд был полон одобрения. — Вперёд и с честью. Веди своих людей. Она только коротко ответила, её голос был твёрд: — Служу человечеству. После команды «вольно» шум усилился — шорох разговоров, обрывки реплик, движение, эмоции, вырвавшиеся наружу. Ребята начали подходить к ней по одному, их лица были полны разных чувств. Первым, конечно, был Конни — с вечной полуухмылкой и сияющими глазами, полными озорства. — Капитан, а ты грозная будешь? Или можно на вылазках песни орать? — подмигнул он, пытаясь разрядить напряжение. Саша тут же встала рядом, её взгляд был полон энтузиазма: — Только если я буду подпевать! Я могу пищать, как крыса, если надо. Тактика запугивания, ага! — Надеюсь, ты нас не угробишь, — буркнул Жан, его слова были привычно колкими, но уголки его губ всё же дрогнули в намёке на улыбку. — Но если что, ты в ответе. Как командир. Вся ответственность на тебе. Райнер просто молча сжал ей руку. Крепко, по-мужски, его ладонь была тёплой и надёжной, как будто он передавал в её ладони часть собственной решимости, свою поддержку. — Спасибо, что выбрала меня, — тихо сказала Криста, её голос был искренним, а взгляд — полным доверия. — Я не подведу. Я сделаю всё, что в моих силах. Анастасия кивала, говорила что-то в ответ — автоматические слова, которые полагалось произнести в такой ситуации. Но внутри всё ещё бушевал шторм, её мысли метались. Это уже не просто вылазки, не просто задания, где она была лишь исполнителем. Это — ответственность за других. За жизни. За их будущее. Когда все разошлись, она осталась стоять одна, её фигура казалась одинокой посреди плаца. Солнце поднималось над казармами, заливало двор золотистым светом, прогоняя утренние тени. И в этом свете вдруг мелькнула тень — знакомая, напряжённая. Он снова появился, как всегда — без предупреждения, без единого звука. Леви стоял чуть в стороне, но теперь смотрел прямо на неё. И в его взгляде не было ни укора, ни гнева. Только усталость. И… горечь? Едва уловимая, но такая явная. — Ты выглядела уверенно, — сказал он тихо, когда подошёл ближе, его голос был низким. — Как и должна. Ты справилась. — А ты выглядел… как будто хочешь что-то сказать, но не можешь, — ответила она, не отводя глаз, её голос был полон вызова и невысказанной боли. Он сжал губы, на мгновение отвёл взгляд, его челюсть напряглась. — Это теперь твой отряд. Твоя ответственность. Не подведи. Я верю в тебя. — Я и не собираюсь, — холодно ответила она, её голос звучал твёрдо. Но в сердце вновь дрогнула трещина, тонкая и болезненная. В ней эхом отдавались его несказанные слова, его невысказанные чувства. А также тот сон, который все еще стоял перед глазами, яркий и невозможный. — Через два дня вылазка. Готовь своих, — коротко сказал он и ушёл, его фигура быстро растворилась в солнечном свете, будто и не было между ними ни признаний, ни боли, ни воспоминаний. Только холод военного долга, который они оба несли. Анастасия осталась одна. Но теперь — как командир. И где-то в груди, за страхом, тревогой, горечью… впервые забрезжил свет гордости, тёплый и обнадёживающий.

***

В лаборатории царила умиротворяющая тишина, насыщенная густым, характерным запахом чернил, холодного металла, разбросанных инструментов и едва уловимым ароматом чуть пригоревшего кофе, который, казалось, был неизменным спутником Ханджи. За запотевшими от ночной прохлады окнами брезжил бледный, робкий рассвет — новый день только начинал свой неспешный ход, а Ханджи уже была по уши в ворохе исписанных бумаг, чертежей и непонятных схем. Её круглые очки непослушно сползли на самый кончик носа, открывая сосредоточенный взгляд янтарных глаз, копна непокорных каштановых волос живописно торчала в разные стороны, а длинные, тонкие пальцы, с тёмными разводами чернил, лихорадочно перелистывали пожелтевшие страницы старых фолиантов. Анастасия прошла внутрь лаборатории почти неслышно, ступая легко, словно привидение, её фигура скользила между заставленных колбами и ретортами столов. Она тихо села на высокий, шаткий табурет у самого края заваленного бумагами стола, обняв колени руками, и долгое время просто молча наблюдала за увлечённой работой Ханджи. Она всё ещё не решалась заговорить, хотя слова уже жгли язык, требуя выхода. — Ханджи… — наконец произнесла Анастасия, её голос был тихим и немного нерешительным. — Можно… странный вопрос? Учёная, не отрываясь от своих записей, лишь недовольно буркнула что-то себе под нос, но тут же отозвалась, её голос был рассеянным: — От тебя? Да ладно. Странных вопросов не бывает. Ну, почти никогда. Анастасия слабо улыбнулась, нервно повела плечами, словно пытаясь стряхнуть волнение. Её голос звучал осторожно, как у человека, который боится прикоснуться к давно затянувшейся, но ещё болезненной ране: — Помнишь, когда я только попала в отряд Леви… я думала, что вы с ним… ну… Пальцы Ханджи, до этого быстро скользившие по бумаге, внезапно остановились. Медленно, очень медленно она подняла глаза, и её взгляд встретился с встревоженным взглядом Анастасии. В глубине её глаз вспыхнуло нечто сложное, смешанное между мимолётным шоком, внезапным азартом и неподдельным, живым интересом. — Что мы с ним… что? — переспросила Ханджи, её брови поползли вверх, а на губах заиграла едва заметная усмешка. — Вместе, — выдохнула Анастасия, её щёки слегка порозовели. — Как… пара. Ну, в романтическом смысле. Молчание, повисшее между ними, было настолько густым и плотным, что его, казалось, можно было потрогать, разрезать острым ножом. Потом — внезапный грохот. Ханджи с такой силой откинулась на спинку своего скрипучего стула, что тот угрожающе заскрипел, едва не опрокинувшись. — Серьёзно?! — воскликнула она, её глаза округлились от удивления, и она тут же прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержать внезапный, неудержимый приступ хохота. Анастасия тут же вспыхнула, словно в ней внезапно загорелся внутренний факел, её лицо покраснело, но она не отступила, пытаясь сохранить достоинство: — Ну да! Вы такие… слаженные. Понимаете друг друга с полуслова. Он тебя слушает, даже когда ты говоришь про совершенно безумные вещи, вроде того, как тараканов можно обучить хоровому пению. И ты его совершенно не боишься. Только ты так с ним разговариваешь, подшучиваешь. Ханджи буквально сгибалась пополам от смеха, слёзы выступили у неё на глазах, и она судорожно вытирала их тыльной стороной ладони. — Это… боже мой, Анастасия, это лучшее, что я слышала за последнюю неделю! А собака у нас с ним, по-твоему, есть? Дети? — Я тогда была абсолютно уверена, — вздохнула Анастасия, её плечи поникли, но в глазах ещё блестели искорки смущения. — А потом… ты как-то сказала: 'Он знает меня лучше, чем я сама', и я решила — всё. Приговор подписан. Вот она — настоящая близость. Ханджи вдруг резко затихла, её смех оборвался, словно внезапно перекрыли звук. Она посмотрела на Анастасию с совершенно другим выражением лица — мягким, почти материнским, в её глазах читалось сочувствие и понимание. — А потом… потом ты поняла, что он тебе не всё равно? Что твои чувства к нему… несколько иные? Анастасия опустила взгляд, её пальцы нервно теребили подол своей потрёпанной куртки. В голосе её дрожала нежность, смешанная с еле сдерживаемым страхом: — Иногда хочется убежать подальше, скрыться, чтобы никто не видел. Но чаще… чаще просто хочется остаться рядом. Просто быть где-то неподалёку. Даже если он хмурится, даже если молчит целыми днями. Потому что… там, где он — даже тишина не пугает. Там чувствуешь себя… в безопасности. — М-м, — протянула Ханджи с нежной полуулыбкой, её взгляд был тёплым и проницательным. — Это уже не просто мимолётный диагноз. Это хроническое состояние, Анастасия. Похоже, это… навсегда. Анастасия слабо усмехнулась, но в её янтарных глазах стояла невысказанная тоска, глубокая и печальная. Тишина, снова воцарившаяся между ними, теперь казалась уютной, тёплой, почти как мягкий плед в холодную, промозглую ночь. — Только никому… — прошептала она, её голос был едва слышен. — Клянусь честью человека науки и… некоторой доли безумия, — торжественно заявила Ханджи, её глаза лукаво блеснули. — Хотя, если бы мы с ним и правда были парой… О, поверь мне, Анастасия, я бы обязательно устроила тебе подробнейшую презентацию с графиками, таблицами и наглядными экспериментами! Ты бы точно всё поняла!

***

Утро было тревожно светлым — небо, будто отмытое ночным дождём, сияло резкой, почти агрессивной голубизной, не суля особого покоя. Воздух был прохладным, напоенным влагой и свежим запахом мокрой земли. Разведывательный отряд, усиленный молодыми, но уже закалёнными бойцами 104-го кадетского корпуса и двумя капитанами — Леви и Анастасией Лоррейн, — готовился к сложной, опасной операции: поимке двух титанов для дальнейших исследований Ханджи Зое. Последняя, как всегда, не скрывала своего бурного возбуждения, её очки то и дело сползали на кончик носа, и она беспрестанно, нервно проверяла каждый ремень и механизм своего маневренного снаряжения. — Нам нужны живые экземпляры. И желательно — редкие типы! — напоминала она снова и снова, её голос звенел от предвкушения. — Это критически важно для понимания их природы! После потери тех двоих… — голос её на секунду дрогнул, в нём промелькнула боль недавних утрат. — У нас не осталось ничего. Никаких данных. Всё сгорело вместе с ними. Эрвин, выпрямившись в седле своей вороной лошади, его фигура была монументальной и спокойной, коротко кивнул, его взгляд был сосредоточенным. — Мы поняли, Ханджи. Сосредоточьтесь. Не геройствуйте. Риск должен быть оправдан. Анастасия стояла чуть поодаль от основной группы, у едва заметной развилки лесной дороги, её взгляд скользил по лицам её нового отряда. Её бойцы уже выстроились по местам, их лица были серьёзными, сосредоточенными, полными предчувствия. Она прошла мимо каждого — лёгкое касание плеча, короткий, но пронзительный взгляд в глаза. Это было молчаливое напоминание: она с ними, она их командир, но прежде всего — человек, готовый разделить их судьбу. — Держим строй. Не рассыпаемся, — голос её звучал уверенно, спокойно, даже несмотря на тревогу, которая мелкой дрожью пробегала по её телу. — Если замечаем девианта — сообщаем сразу. Без самовольства, без необдуманных действий. Работаем парами. Приоритет — живой захват. Мы должны привести их. Рядом с ней, напряжённые и готовые к бою, стояли Армин, Эрен и Микаса. Молодые, но уже повидавшие слишком много ужасов, их глаза были полны решимости. — Вы трое со мной. Эрен, трансформации — только по приказу. Понял? — строго сказала она, её взгляд был твёрд, и юноша кивнул, его челюсть напряглась. — Да, Капитан. Только если потребуется. Я не подведу. — Микаса, держи его в поле зрения. Ни на секунду не выпускай. Армин, если что-то покажется подозрительным — докладывай немедленно. Всё важно, даже самые незначительные мелочи. Твои наблюдения бесценны. — Есть! — прозвучало в ответ, чётко и синхронно. Со стороны Леви коротко прозвучал свист, пронзивший тишину. Его отряд был уже в движении, их лошади поднимали пыль. Он поймал взгляд Анастасии и едва заметно кивнул. Между ними не было слов — только молчаливое, глубокое согласие: они прикроют друг друга, если что-то пойдёт не так, если операция пойдёт не по плану. Лес встретил их густой, гнетущей тишиной. Только ритмичный стук копыт по мягкой земле, посвисты ветра в высоких ветвях древних деревьев да скрип маневренного снаряжения нарушали мрачную симфонию тревожного ожидания. Первыми эту тишину разорвали пронзительные крики дозорных, разнёсшиеся с высоты крон деревьев: — Слева! Титан, девиант! Пятнадцатиметровый! — раздался голос. — И ещё один! В стороне ущелья! Десятиметровый! — добавился второй, усиливая напряжение. Эрвин быстро оценил ситуацию, его мозг работал с невероятной скоростью: — Анастасия, твоя группа — на перехват девианта в ущелье! Задача — захват! Леви — держи второго! Ханджи, будь готова дать сигнал на ловушку, когда я прикажу! — Слушаюсь, — одновременно ответили капитаны, их голоса были чёткими и решительными, и лошади рванули с места, поднимая облака пыли. Девиант в ущелье был огромным — почти пятнадцатиметровым, его движения были рваными, неестественными, как будто он чувствовал засаду. Его глаза, пустые и стеклянные, метались из стороны в сторону. Анастасия с отрядом заходила с фланга, умело используя особенности ландшафта, давая Эрену и Микасе прикрытие. Армин держался ближе к деревьям, его взгляд был прикован к чудовищу, внимательно наблюдая за каждым его движением, каждым изменением в поведении. — Он не просто бегает — он выманивает нас, — прошептал Армин, его голос был напряжённым, но анализ оставался точным. — Его движения слишком… осмыслены. Анастасия передала сигнал рукой, её жест был чётким и быстрым, и солдаты начали окружение. Петли ловушки стали смыкаться, образуя железный капкан. Через мгновение прогремел оглушительный гром — сработал первый механизм захвата. Тяжёлые капканы вонзились в плечи титана, и тот дико заревел, извиваясь, его тело содрогалось, но пока не вырывался. Тем временем Ханджи уже мчалась к месту захвата, её лицо было искажено восторгом, а глаза сверкали безумным блеском. — Невероятно! Его кожа… плотность как у тех, что мы видели в Восточном секторе! Вы только посмотрите на эти пропорции… это же просто чудо! — закричала она, едва сдерживая восторг, хватая девианта за один из огромных пальцев и уже обдумывая, с чего начать анализ. Ситуация накалялась. Второй титан, которого удерживал отряд Леви, внезапно рванулся с такой силой, что земля задрожала под копытами лошадей, и отряду пришлось срочно укреплять удерживающие тросы, их лица были напряжены. Воздух был пропитан тяжёлым, едким запахом пара и крови, предвещая новые жертвы. Вдруг с вершины скалы, пронзая рёв титанов, прозвучал отчаянный крик: — Третий титан! Сзади! Он идёт! Титан справа рванулся неожиданно, его огромная, нелепая рука дёрнулась не за ней, а в сторону. Он задел трос. Металл взвизгнул, крюк сорвало. В одно мгновение мир перевернулся: инерция швырнула её вниз, прямо в раскрытую пасть второго титана. Анастасия дёрнула второй трос, но не успела — секунды не хватало. Она увидела зубы чудовища, его горячее, вонючее дыхание, и в её глазах мелькнул отчаянный, но трезвый ужас. — Капитан! — пронёсся голос Жана. Он нырнул прямо в траекторию её падения, рискуя попасть в захват сам. Его клинки рассекли плоть на пальцах титана, и тот рванул руку в сторону. Жан протянул руку, перехватывая её запястье. На мгновение их взгляды встретились: его глаза, полные ужаса и решимости, и её — широко раскрытые, но ясные, всё ещё анализирующие ситуацию. — Держу! — прохрипел он, напрягая всё тело, чтобы вытянуть её вверх. Его пальцы сжали её ладонь, и она почувствовала силу и тепло. Она оттолкнулась ногами от его опоры, выпустила новый крюк — и они вместе вырвались в воздух, ускользнув из пасти чудовища. Несколько мгновений Анастасия зависала на тросах рядом с ним, чувствуя его дыхание слишком близко, ощущая его тепло. Он не отпускал её руку даже тогда, когда они уже были в безопасности. Она чувствовала, как его пальцы всё ещё судорожно сжимают её запястье. — Жан… — её голос сорвался. — Ты идиот. — Может быть. Но лучше уж я, чем смотреть, как ты… — он не договорил, его взгляд был слишком красноречив. Их секунду тишины прервал резкий окрик: — Конец спектаклю! — Леви уже стоял на ветке чуть выше, взглядом сверля их обоих. Его тон был ледяным, но в голосе проскользнул стальной надрыв. — Если вы закончили любезничать, напоминаю: мы здесь ради титанов, а не романтических прогулок. Жан медленно разжал пальцы, но взгляд не отвёл. В его глазах читался вызов. Анастасия, стараясь скрыть смущение, резко выпрямилась: — В строй, немедленно! Она развернулась к своему отряду, хотя сердце ещё билось где-то в горле. А Леви задержался взглядом дольше обычного, прежде чем снова раствориться в движении — но ощущение неприятного укола внутри не отпускало его до конца операции. Он чувствовал, что эта секунда тишины, что возникла между Жаном и Анастасией, была куда громче любого его слова. Эрвин подошёл последним, его взгляд был задумчивым. Глядя на всё это, на поверженных титанов и измождённых, но торжествующих солдат, он сдержанно произнёс: — Сегодня мы сделали шаг вперёд. И снова рискнули всем, поставив на кон свои жизни. Но теперь у нас есть шанс понять, с чем мы имеем дело. У нас есть ключ. Ханджи, всё ещё обнимая останки своего нового подопытного, кивала с восторгом, её глаза горели нездоровым огнём: — Теперь они у нас. Они никуда не денутся, они будут служить науке… будут служить человечеству!

***

Палящее солнце сменилось прохладой вечера. Лагерь после вылазки стоял тише обычного, наполненный усталым, но привычным шумом: скрипом кожаных ремней, звоном посуды, тихим гулом голосов. Все были вымотаны, и лишь где-то в стороне Ханджи уже орала на помощников, что те неправильно закрепили ремни на пойманном титане, а Конни с Сашей, сидя у небольшого костра, ожесточённо спорили о том, кто первым заметил тварь на холме. Жан выдернул клинки из держателей, его руки были грязными и липкими. Он бросил взгляд на костёр, и его глаза, привыкшие выискивать цель, сразу же наткнулись на Леви. Капитан стоял чуть в стороне, прислонившись спиной к широкому стволу дерева, скрестив руки на груди. Взгляд его был направлен прямо на Жана, и в этом взгляде не было ничего, кроме пустоты. Жан выдохнул резко, будто отбрасывал последние сомнения, и шагнул навстречу. Он не видел смысла ждать, пока капитана отвлекут. — Капитан, нам нужно поговорить, — сказал он, его голос был низким и твёрдым. Леви поднял глаза, и Жан почувствовал себя так, будто его пронзили насквозь. — О чём? Или ты хочешь отчитаться за то, что полез под лапу титана? Кирштайн скрипнул зубами. Эта насмешка была хуже любого удара. — Если бы не я, её бы сейчас не было, — выплюнул он, указав подбородком на лазарет. — Она Капитан, — холодно произнёс Леви, и его голос был так же лишён эмоций, как его лицо. — И капитаны не ждут, что их будут вытаскивать за шиворот. — Ты издеваешься? — Жан шагнул ближе, в его голосе дрогнула ярость. — Ты видел, что произошло! Титан схватил трос, она была на волоске от смерти! И ты… ты просто смотрел! Ты стоял и смотрел! Леви разжал руки и встал ровнее. Его поза стала напряжённой, но безупречной. — А ты полез, едва не угробив себя и всех вокруг. Это называется «безрассудство». — Это называется — не позволить человеку умереть, когда можешь что-то сделать! — Жан уже почти сорвался на крик, но удержал голос на низких, сдавленных тонах. — А ты, похоже, не видишь разницы между дисциплиной и равнодушием. Тишина стала гулкой, словно в вакууме. Только треск костра и приглушённые голоса Ханджи и солдат нарушали её. Они смотрели друг на друга, и ни один не собирался отводить взгляд. Жан, с его нахальной, упрямой натурой, не мог отступить. Леви, с его холодной гордостью, не отступил бы никогда. — Слушай внимательно, Кирштайн, — голос Леви понизился, но в нём звенела сталь. — Ещё раз попытаешься учить меня, как вести бой, я вырву из тебя этот пафос с корнями. Жан не отступил. Он наклонился ближе, почти в лицо, и его глаза горели. — А ты послушай меня. Для тебя, может, все вокруг пешки, но для меня — нет. Я полезу под рожон ради неё, потому что она — не просто рядовой, и не просто Капитан. Она... — Жан задохнулся, его взгляд метнулся в сторону лазарета. — Она — человек, ради которого стоит рисковать. Их разделяло меньше метра. Атмосфера была наэлектризована, словно ещё чуть-чуть — и они схлестнутся прямо здесь, в лагере. Леви прищурился. — Тогда надейся, что твоя дурь не угробит её. Потому что если это случится, — я доберусь до тебя раньше, чем любой титан. Жан замер на секунду, затем резко отстранился. — Понял, Капитан. Но в его голосе не было подчинения. Только вызов. Воздух был густым, будто сама ночь затаила дыхание. Жан и Леви всё ещё прожигали друг друга взглядами. Оба стояли слишком близко — и в этой близости чувствовалась не угроза даже, а почти животный вызов. И именно в этот момент раздались лёгкие шаги. — Капитан? — голос Анастасии нарушил тишину. Она подошла ближе, держа в руках один из механизмов УПМ, который собиралась проверить. На её лице — обычная рабочая сосредоточенность, но шаг замедлился, когда она заметила позу обоих мужчин. Их взгляды, холодное напряжение, которое висело между ними. Словно искры от костра, эта тишина обожгла и её. Жан резко выпрямился, отступая на шаг. — Ничего… Просто закончили разговор. Леви лишь скользнул по ней взглядом и снова откинулся к дереву, будто ничего не произошло. — Проверяй снаряжение. Мы завтра возвращаемся назад. Она на секунду задержала дыхание. Интуиция, натренированная в боях, подсказывала — здесь только что произошло нечто острое, почти взрывоопасное. Слова повисли в горле: неуместные, ненужные. Она лишь кивнула и опустила взгляд на механизм в руках, делая вид, что поглощена проверкой тросов. Но каждая клетка её тела ощущала, как на спине оседает этот вес — тяжёлый, прямой взгляд Жана и ледяная, давящая тишина Леви. Она чувствовала, что между ними только что проскочила искра — опасная, настоящая. Что это было? Она знала Леви: его холодная сдержанность редко давала сбой, его равнодушие было вышколенной бронёй. Но сейчас… в этой тишине была жесткость, слишком явная, слишком обнажённая. И Жан — тот, кого она привыкла видеть прямолинейным и горячим, впервые выглядел так, словно готов идти до конца, даже если придётся сгореть в этом пламени. Её пальцы дрогнули на металле УПМ. «Почему они столкнулись именно из-за меня?» Мысль пронзила её, как нож. Она не была глупой — понимала, что причиной напряжения могла стать лишь та самая схватка, в которой Жан, рискуя жизнью, выдернул её из лап Титана. Но эта догадка только усилила тревогу. В груди стало тесно. Она прикусила губу, чтобы не выдать своего смятения. Когда она подняла глаза, Жан уже отвернулся, и лишь спина его, прямая, упрямая, говорила громче любых слов. Она излучала вызов, непокорность и болезненную решимость. Леви же, привычно скрывшись в своей холодной неподвижности, казался отстранённым, но это молчание было не пустотой — оно давило, как свод каменной стены. Лоррейн не сказала ни слова. Лишь тихо ушла обратно к своему отряду, но всю ночь, сидя у костра и глядя в тлеющие угли, чувствовала одно и то же: опасность теперь жила не только в лесах за пределами стен. Она поселилась и между ними, и эта внутренняя битва казалась такой же пугающей, как и любая схватка с титанами.

***

Небо медленно темнело, солнце пряталось за рваными, как старое полотно, облаками, окрашивая горизонт в оттенки оранжевого и багрового. Ветер ерошил высокую траву у подножия башни, заставляя её волнами колыхаться в предзакатном свете. По лагерю царила организованная суета, привычная для опытных солдат: кто-то проверял экипировку, щёлкали пряжки, кто-то монотонно точил клинки, издавая шипящие звуки, а двое молодых рекрутов спорили о технике манёвра, пока Криста аккуратно укладывала в свои рюкзаки бинты и противоядие, её движения были тщательными и внимательными. У самого костра, где огонь трещал и бросал рыжие, танцующие отблески на лица собравшихся, стоял Леви. Скрестив руки на груди, его поза была привычно замкнутой, он пристально, неотрывно смотрел на Анастасию, которая сидела на потрёпанном временем камне и перебинтовывала плечо — последствие недавней стычки с одиночным титаном. — Плотнее бинтуй. Если снова разойдётся — ты пойдёшь маршировать с раной, ясно? — голос его был всё тот же — сухой, командный, пронзительный, — но в нём что-то неуловимо изменилось. Словно за строгими, отрывистыми словами пряталась забота, которую он не умел выражать иначе, не умел облекать в мягкие фразы. Анастасия чуть замерла, её пальцы на мгновение остановились на бинте, прежде чем она продолжила медленно и методично наматывать его. От боли тянуло по всей руке, острыми спазмами, но она старалась не показать этого, её лицо оставалось бесстрастным. Её глаза на миг встретились с его, и в груди что-то кольнуло, откликнувшись на его взгляд. Он стоял близко. Слишком близко для их привычной дистанции. — Да, Капитан, — выдохнула она, её голос прозвучал спокойно, но щёки, вопреки её воле, предательски залились румянцем, выдавая её смущение. — Учту. Она была офицером, командиром с собственным отрядом, видела смерть и кровь, принимала решения, от которых зависели жизни её товарищей. Но под его взглядом… становилось сложно дышать, воздух казался густым и разреженным. Где-то в тени походного шатра, прикрывшись складкой парусины, два проницательных наблюдателя не сводили с них глаз, их разговоры были приглушены. — Ты тоже это видишь? — прошептала Ханджи, сверкнув очками в полумраке, её глаза горели любопытством. — Уже не в первый раз, — тихо отозвался Эрвин, его голос был спокойным, лишённым всяких эмоций. Он медленно отпил глоток остывшего кофе из металлической фляги и не отрывал взгляда от сцены у костра, словно изучая редкий вид животного. — Он не говорит так… ни с кем. Даже со мной. Это почти… мягко. — Мягко? Эрвин, ты только что дал слову «мягкость» романтический, почти сказочный оттенок. Я впечатлена, — хихикнула Ханджи, её смех был беззлобным. — Думаешь, он и правда… — Он явно испытывает к ней больше, чем просто уважение, — кивнул Эрвин, его взгляд был проницательным. — А она… Видишь, как она избегает смотреть ему в глаза? Это не страх. Это осторожность. Как будто боится, что слишком многое скажет молчанием, что он прочтёт в ней то, что скрыто. — Ммм… — Ханджи хитро прищурилась, её губы сложились в лукавую улыбку. — Как будто он — последний кусочек пирога в мире, где сахар закончился лет пять назад, и все отчаянно ищут сладость. Очаровательно. Думаешь, нам стоит вмешаться? — Вмешиваться — нет, — серьёзно ответил Эрвин, его голос стал строже. — Но… подстегнуть немного — не повредит. Возможно, даже поможет им. Позже, когда солнце почти скрылось за горизонтом, окрасив небо в последние, угасающие оттенки заката, и лагерь погрузился в золотистый сумрак, в воздухе повисла усталая, но тёплая тишина, прерываемая лишь потрескиванием костра и тихими голосами. За общим походным столом, где пар валил из котелков с горячей тушёнкой, Ханджи опустилась рядом с Леви, её движения были лёгкими и бесшумными, протягивая ему кружку с дымящимся чаем. — Вот. Без сахара. Как ты любишь. Или, может, в последнее время тебе по вкусу что-то… послаще? — её голос был полон скрытого подтекста. Леви смерил её прищуренным взглядом, его брови чуть сошлись на переносице, но он взял кружку. — Ты хочешь, чтобы я вылил это тебе на голову, Зое? — его голос был ровным, но в нём чувствовалась тонкая угроза. — Только если у тебя очень хорошее настроение, и ты решишь помыть мне волосы, — беззлобно фыркнула она, ничуть не испугавшись. — Но давай честно, Леви, тебе же нравится, когда она рядом. Я видела, как ты смотрел на неё у костра. Это было… показательно. Он молча отхлебнул чай. Горячий, горький. Такой же, как всегда. Только вкус казался немного другим. Слишком человеческим, с нотками чего-то нового, необъяснимого. — Молчание — знак согласия! — с торжеством в голосе заявила Ханджи, её глаза весело блеснули, и она резко повернулась к Эрвину, который подошёл к столу, сложив руки за спиной, его фигура была величественной. — Он не ответил. Мы победили. Наша теория верна, — с нескрываемым ликованием добавила она. — Угу, — кивнул Эрвин, на его губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка. Он сел напротив, его голос был низким, спокойным, но в нём чувствовалась решимость: — Я понимаю, почему ты тянешь, Леви. Но война — плохое время для нерешительности. Упустишь момент — и он может не повториться. А ты не из тех, кто привык упускать. Леви медленно поставил кружку на стол, пальцы сжались на холодном металле, словно пытаясь подавить внутреннюю борьбу. — Вам двоим нечем заняться? Можете найти себе титанов для исследований. — У нас прекрасное хобби — следить за твоей личной жизнью, Леви, — хмыкнула Ханджи, махнув рукой. — Гарантирую, это интереснее, чем смотреть, как Моблит пересчитывает патроны или Эрвин заполняет отчёты. — Ханджи… — устало протянул Эрвин, его голос был мягким, но предостерегающим. — Дай ему спокойно обдумать. Не дави так сильно. Леви, не говоря ни слова, бросил взгляд в сторону, его глаза остановились на фигуре у другого костра. У костра, смеясь над чем-то, что говорил Жан, стояла Анастасия, чуть откинув голову, её смех был звонким, удивительно лёгким, живым. Как будто в ней всё ещё была та часть человечности, та невинность, которую мир титанов не успел сжечь, не успел вырвать из её души. Уголок его рта дрогнул. Едва заметно. — О-о-о! — выдохнула Ханджи, её глаза округлились. — Это была почти улыбка! Почти! Я видела! Эрвин, это исторический момент! Запиши это! — Ты следующая полетишь чистить сортирную яму, если не заткнёшься, Зое, — спокойно сказал Леви, его голос был ровным, но взгляд — пронзительным. Он встал, не спеша отходя от стола, направляясь в сторону теней. — И ведь уходит, — прошептала Ханджи, глядя ему вслед, её голос был полон затаённого восхищения. — Наш мрачный герой, с сердцем, спрятанным за двумя метрами стены из цинизма… Ему ещё учиться и учиться выражать свои чувства. — Кто первый сделает шаг? — тихо проговорил Эрвин, глядя ему вслед, в его голосе звучал азарт. — Ставлю на неё. У девушек всегда больше храбрости, чем они сами о себе думают, когда дело доходит до чувств, — уверенно заявила Ханджи. — А я — на него. Когда Леви решается… он не упускает. Он всегда доводит дело до конца, — ответил Эрвин, его губы растянулись в тонкой улыбке. Они переглянулись. Улыбнулись — по-настоящему, тепло, как те, кто многое пережил, многое понял и многое увидел в этом жестоком мире. А где-то в наступающей ночи снова раздался смех — живой, настоящий, полный надежды. Смех тех, кто, несмотря на всё, не разучился чувствовать, не разучился быть людьми. И может быть… именно это было самым важным в этом мире, где так легко потерять всё.

***

Сумерки опустились на лагерь мягко, почти неощутимо, окутав потрёпанные палатки и усталые лица солдат в бархатный мрак. Где-то вдалеке потрескивали сухие сучья, подхваченные порывами ветра, который нежно качал кроны вековых деревьев. В небе, окрашенном в оттенки угля и пепла, одна за другой вспыхивали первые звёзды, рассыпаясь бриллиантовой крошкой по тёмному полотну. Люди Разведкорпуса, измотанные тяжёлым днём и опасностями за стенами, сидели вокруг костра, их лица были освещены пляшущими языками пламени. Здесь были все: элитный отряд Леви, лучшие из 104-го корпуса, Ханджи, Эрвин… и она. Анастасия Лоррейн, скрестив ноги и обхватив пальцами чашку с уже остывшим чаем, молчала, погружённая в свои мысли. Она будто растворялась в огне — в его тепле, в мимолётном покое, которого никто из них давно не чувствовал. Её взгляд был прикован к танцующим языкам пламени, а сердце билось в унисон с потрескиванием дров. — Эй, Анастасия, — подал голос Конни, его тон был весёлым, нарушая наступившую тишину. — А ведь у тебя же с собой гитара, да? Мы слышали, ты играешь. Ну, ты понимаешь… Песенка под звёздами — как в романах. Это было бы круто! — Я думал, ты не читаешь романы, Конни, — усмехнулся Жан, его уголки губ дрогнули. — А ты думал, я тупой, Жан?! — возмутился Конни, надув губы. — Подтверждений предостаточно, — пробормотал Армин, не отрывая взгляда от старой, испещрённой пометками карты, но в его голосе промелькнула едва заметная улыбка. — Ну же, Лоррейн, — вмешалась Ханджи, заправляя за ухо выбившуюся прядь своих непослушных волос, её глаза светились азартом. — Только не говори, что у тебя нет настроения. Мы все — на грани. Подари нам немного жизни. Немного красоты в этом мраке. Анастасия помолчала, её взгляд был устремлён вдаль. Гитара лежала в её вещмешке, старенькая, тёплая от прикосновений, с потертостями на грифе, словно хранящая в себе отголоски прошлого. Отец всегда говорил, что у настоящей музыки не бывает возраста — только чувства. Она медленно, почти благоговейно, достала её, провела пальцами по струнам, и мягкий, мелодичный звук наполнил лагерь. Лагерь стих. Даже те, кто возился с амуницией или дремал у палаток, обернулись, их взгляды были прикованы к ней. Леви сидел чуть в стороне, в глубокой тени, его фигура была почти неразличима. Скрестив руки на груди, он смотрел, как она касается дерева гитары, как её пальцы скользят по струнам. Его взгляд был темнее ночи, непроницаемым. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но Анастасия чувствовала — он слушает. И смотрит. Только на неё. Только на неё одну в этом огромном мире. Она вздохнула, собираясь с духом, и начала петь. «Ты рядом… всё вроде как раньше, Тишина, знакомый твой взгляд…» Голос был мягкий, тёплый, обволакивающий. Словно ласковый ветер, ласкающий щеку в жаркий день. Она не смотрела на него. Она смотрела в огонь, в его пляшущие языки, но каждый аккорд, каждая нота била точно в цель, проникая в самые глубины души. «Я знаю тебя — шаг и жест… Ты — в отраженье моём… Но будто меняется весь Мир… когда ты за плечом…» Саша даже не жевала — редкий случай, её рот был приоткрыт от удивления. Армин смотрел на неё как на нечто хрупкое и далёкое, как на легенду из давно забытых времён. Эрвин чуть наклонил голову, прикрыл глаза, погрузившись в музыку. А Леви… не двигался. Лицо его было непроницаемым. Но глаза… Глаза были живыми. Остановленными. Пронзёнными. Он слышал каждое слово, будто она говорила только ему, будто эта песня была написана специально для него. И, возможно, именно так и было. «Не знаю, что это — Просто тепло? Или то, что давно Во мне… спать могло?..» Анастасия будто обнажалась с каждым куплетом. Она пела не как солдат, привыкший к приказам и бою. И не как капитан, несущий тяжёлый груз ответственности. А как женщина, которая слишком долго молчала, пряча свои чувства глубоко внутри. А теперь просто не могла больше держать это в себе, позволяя музыке вырваться наружу. «Ты — просто ты. Но как океан…» Она дотянула последнюю ноту, выдохнула, словно освобождаясь от тяжкого бремени. И медленно опустила гитару на колени. Тишина повисла над лагерем густая, как туман, обволакивая каждого. Никто не осмеливался первым нарушить её. Даже ветер, казалось, утих, прислушиваясь. — Это… было очень красиво, — тихо произнёс Армин, его голос был полон искреннего восхищения. — Даже… слишком, — хрипло добавил Жан, его взгляд был задумчивым. Саша кивнула, её глаза были слегка влажными, и она не знала, что сказать. Конни вытер глаза ладонью, будто случайно, пряча свои эмоции. А Леви встал. Тихо, без лишнего звука, его движения были точными. Он подошёл ближе. Не глядя ни на кого из окружающих, остановился за её спиной. И после короткой, но бесконечной паузы произнёс глухо, почти шёпотом, так, чтобы слышала только она, чтобы эти слова остались только для неё: — Я тоже… не знаю, что это. Он не остался. Развернулся и ушёл в темноту, туда, где тускло мерцал свет его палатки, оставляя её одну со своими мыслями и музыкой. Анастасия не улыбнулась. Она просто прижала ладони к струнам, чтобы те не дрожали, чтобы последние отзвуки песни не растворились в ночи. И снова посмотрела в огонь, в его пляшущие языки, пытаясь найти ответы в танце пламени.

***

Ночь опустилась на лагерь, окутав его густой, бархатной тишиной. Лишь потрескивание угасающих костров, бросающих последние рыжие отблески на землю, и мерные, размеренные шаги дозорных нарушали хрупкое спокойствие. Тени деревьев колыхались в свете пламени, вытягиваясь и сокращаясь, как призраки прошлого, которых здесь, за пределами стен, всегда было слишком много. Их длинные, изломанные формы танцевали на земле. Анастасия сидела чуть поодаль от остальных, в тени небольшого холма, её фигура казалась одинокой и хрупкой. На её плече — грубая перевязка, сделанная наспех, из-под которой уже проступали свежие пятна крови, тёмные на светлом бинте. Она пыталась сменить бинт самостоятельно, но пальцы дрожали от усталости, мышцы были напряжены, и всё казалось сложнее, чем должно быть. — Тебя учили пользоваться руками, или только упрямством? — раздался за спиной низкий голос, знакомо-сухой, с лёгкой, едва уловимой насмешкой, в которой, однако, едва слышалась забота. Она вздрогнула, её тело напряглось, и она резко обернулась. — Капитан… — прошептала она, её глаза округлились от неожиданности. — Я не хотела вас беспокоить. Всё в порядке. Я сама справлюсь. Леви подошёл ближе, его шаги были бесшумными, он присел на корточки прямо перед ней, не говоря ни слова, и аккуратно взял бинт из её дрожащих рук. Его пальцы были холодными, но уверенными, их движения — точными и быстрыми. Он работал без лишних слов, как всегда, словно выполняя рутинную задачу. Но что-то в его жестах было не таким, как обычно — в них сквозила необычная, почти нежная осторожность. Анастасия наблюдала за ним, не в силах отвести взгляд от его сосредоточенного лица. Его лицо было близко — строгое, сосредоточенное, освещённое отблесками костра, но в уголках глаз таилась глубокая усталость. И — что-то ещё, неуловимое, что заставляло её сердце биться чаще. Она почувствовала, как оно предательски сбилось с привычного ритма. — Спасибо… — прошептала она, чуть хрипло, её горло пересохло. Он затянул узел на бинте, его движения были завершающими, и задержал руку на её запястье, его пальцы слегка сжали её кожу. Взгляд Леви встретился с её янтарными глазами. В этом взгляде не было ни приказа, ни насмешки, ни привычной холодности. Лишь тишина, наполненная глубоким смыслом. Тишина, в которой кричали не произнесённые слова, их было слишком много. Она, почти не думая, по инстинкту, положила свою ладонь поверх его руки, лёгкое прикосновение было как искра. На секунду мир вокруг них остановился, замер. И именно в эту секунду из-за дерева донёсся едва слышный, сдавленный шёпот, похожий на писк: — Ох ты ж… Гюнтер, вынырнувший из темноты по каким-то своим делам, явно выбрал самый неудачный момент. Он застыл на месте, вытаращив глаза, его рот приоткрылся от удивления. И, как настоящий, опытный разведчик, мгновенно и бесшумно растворился в тени деревьев, делая вид, что ничего не видел и вообще никогда здесь не появлялся. Следующее утро. Лагерь бурлил слухами, как встревоженный улей весной, каждый уголок был наполнен шёпотом и догадками. — Я тебе говорю, он сидел рядом, бинтовал ей руку, как будто… как будто это не Леви, а какой-то заботливый жених из сказки, — шептал Гюнтер, размахивая руками, его глаза горели азартом, пока он пересказывал свою «историю» Оруо и Элду. — А она на него смотрела так, будто он только что признался ей в любви. Клянусь, это было что-то! — Леви? Наш капитан Леви? Заботливый? — Оруо фыркнул, его лицо было скептическим, но в голосе мелькнуло сомнение, а взгляд метнулся в сторону, где мог бы быть капитан. — Хотя… вчера он действительно как-то… мягче был. Не такой, как обычно. — Ханджи точно что-то заподозрила, — добавил Элд, кивая. — Она глаз с них не спускала весь вечер. И Эрвин, кстати, тоже… они будто сговорились. — Я думала, мне показалось, — присоединилась Нанаба, её голос был тихим, а глаза задумчивыми. — Но он смотрел на неё так, будто… боится. Неужели Леви может чего-то бояться? — Не чувств — боится потерять, — хмыкнул Гюнтер, его тон был самодовольным. — А значит — чувства есть. А дальше, как говорится, дело времени, и они сами не заметят, как всё закрутится. Леви стоял чуть поодаль от них, его поза была напряжённой, он выслушивал перешёптывания с видом человека, готового выкорчевать весь лагерь, лишь бы прекратить этот бессмысленный галдёж. Его челюсть была сжата. — Замолчи, пока я не выдрал тебе язык, Гюнтер, — бросил он, проходя мимо, его голос был низким и угрожающим, как рык. — Есть, Капитан! — вытянулся тот по стойке «смирно», едва сдерживая самодовольную ухмылку, которая так и норовила вырваться. Леви резко свернул за палатку, чтобы уйти от любопытных глаз — и наткнулся на Анастасию. Она замерла, глядя на него с удивлением, её янтарные глаза встретились с его серыми. — Что-то случилось? — спросила она, её голос был тихим. — Только если слухи уже классифицируются как угроза национальной безопасности, — процедил он сквозь зубы, его голос был полон раздражения. — Спасибо этим идиотам, теперь пол отряда уверено, что мы… Он запнулся, нахмурился, его взгляд был прикован к её лицу, словно он выбирал слова. — …что мы что? — тихо, почти с вызовом спросила она, её голос дрожал от напряжения, но она не отводила взгляда. Он замер. Потом, почти не слышно, отступил назад, будто отступая от края глубокой, опасной пропасти. И ушёл, его шаги были быстрыми и бесшумными, оставив её с колотящимся сердцем и странным чувством, будто только что её чуть не бросили в холодную, ледяную воду, а потом вытащили обратно, оставив задыхаться на берегу.

***

День выдался серым, тяжёлым, свинцовым. Низкие, мохнатые облака тянулись по небу, будто нависали над отрядом, давя на плечи. Воздух был холодным, пропитанным запахом сырой земли и невысказанной тревогой. Лошади фыркали, нервно переступая копытами, их бока подрагивали, а солдаты, облачённые в привычную форму, молча готовились к возвращению за стены, их движения были механическими. Атмосфера в лагере была натянутой, словно струна, готовая порваться от любого неверного движения, словно перед неминуемой бурей. Анастасия заметила, что с самого утра Леви избегал её. Словно щёлкнул невидимый тумблер — и он снова стал неприступной, непроницаемой стеной, от которой веяло холодом. Его приказы звучали коротко, отрывисто, как удары кнута, взгляд не задерживался на её лице дольше секунды. Она не выдержала. Чувство обиды и недоумения нарастало внутри. — Капитан, — догнала его, когда он сосредоточенно проверял подпруги на седле своей лошади, его движения были точными и выверенными. — Ты избегаешь меня. Скажи прямо — я сделала что-то не так? Моя вчерашняя песня… она была лишней? Он не обернулся, продолжая заниматься снаряжением чересчур сосредоточенно, будто от этого зависела судьба мира. Его плечи были напряжены. — Леви. Я не ребёнок. Не играй со мной в молчанку. Я заслуживаю ответа. Он резко выпрямился, его движения были быстрыми и резкими, и наконец встретился с ней взглядом. В его глазах — бушующая буря эмоций: тревога, гнев, боль, глубоко спрятанная под маской равнодушия. — Ты ничего не сделала, — коротко бросил он, его голос был низким, полным скрытого напряжения. — Именно в этом и проблема. Ты… ты просто есть. — Почему ты смотришь на меня, как на слабость? — её голос дрожал от обиды, но она не отступала. — Боишься, что кто-то подумает, будто ты живой человек? Что у тебя есть чувства? — Они не подумают. Они узнают, — выдохнул он, слова вырвались из него с трудом, словно каждое стоило ему неимоверных усилий. — И тогда… тебя убьют первой. Потому что ты значишь для меня больше, чем я могу себе позволить. Ты станешь мишенью. Она отступила на шаг, её тело дёрнулось, будто получила физический удар, который отозвался болью в груди. — Что?.. Что ты такое говоришь? — Эти чувства — слабость. Чистая, смертельная слабость, — его голос стал чуть тише, но не менее резок. — А слабости не выживают. Ни здесь, за этими проклятыми стенами. Ни в нас самих. Я не могу позволить себе… — он осёкся, зубы стиснуты, его челюсть напряглась, а голос срывался на почти неслышный шёпот. — Я слишком много хоронил. Слишком много видел, как умирают те, кто был мне дорог. Она смотрела на него — её глаза пылали от гнева и боли, она была ранимая, настоящая, без масок. — А мне можно терять?! Мне можно молча страдать, потому что ты решил, что проще не чувствовать, проще спрятаться за стеной холодности?! — Прятаться проще, чем хоронить, — прошептал он, его взгляд был устремлён куда-то вдаль, в серое, безжизненное небо. — Тогда похорони меня сейчас, — её голос был твёрд, хотя сердце бешено колотилось в груди. — Скажи, что тебе плевать — и я уйду. Прямо сейчас. И больше никогда не побеспокою. Тишина. Густая, давящая тишина повисла между ними, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием и фырканьем лошадей. Он посмотрел на неё. Его лицо дёрнулось, как будто он пытался удержать свою привычную маску невозмутимости, но она трещала по швам, открывая уязвимость. — Я не могу. Чёрт… не могу. Он отвернулся, его плечи напряглись, но он не ушёл. Анастасия сделала шаг ближе, сокращая между ними расстояние. — Тогда просто будь рядом. Не как капитан. Не как призрак из моего прошлого. Как человек. Просто будь человеком, Леви. Он стоял долго, казалось, целую вечность, его спина была прямой и напряжённой, потом глухо, коротко кивнул. Едва заметное движение головы. — До конца этой миссии — мы солдаты. Только солдаты. Ни шагу ближе. Ни слова больше. Я должен думать холодно. Я обязан думать холодно. — А потом? — её голос дрожал, но она не срывалась, цепляясь за эту ниточку надежды. Он посмотрел на неё — в этом взгляде была буря невысказанных чувств, страх, опасение за её жизнь… и бесконечное, мучительное «если бы». — А потом… я не обещаю, что смогу продолжать притворяться. Не обещаю, что смогу снова надеть эту маску.

***

Вечер в штабе тянулся вязко, как густой мёд. Коридоры пахли железом, кровью и влажной землёй, принесённой сапогами с полей. За окнами сгущались сумерки, и небо окрасилось в грязные оттенки серого, но двор всё ещё гудел: караулы менялись у клеток с Титанами, а Ханджи носилась с блокнотами, словно в горячке, её крики эхом отдавались в стенах. Анастасия, наконец, позволила себе опуститься на холодную каменную скамью у стены, стянув с уставших рук перчатки. Её пальцы дрожали, а на лице застыла привычная маска спокойствия, которую она носила, чтобы скрыть изнеможение. Она уже хотела просто закрыть глаза хоть на пару минут, когда рядом, с едва слышным шорохом ткани, опустился Жан. — Ты выглядишь так, будто не спала неделю, — сказал он тихо, глядя вперёд, на стену напротив. Он не смотрел на неё, и это было непривычно. Она чуть усмехнулась, не поднимая взгляда, её голос звучал хрипло: — Возможно, так и есть. Молчание на секунду повисло между ними. Потом Кирштайн повернул голову, и в его взгляде, и в его голосе прозвучало то, чего раньше не было — серьёзность, лишённая привычной иронии: — Знаешь… я не собираюсь извиняться за то, что сделал сегодня. Анастасия напряглась, в её груди болезненно кольнуло. Воспоминание о том, как он выдернул её из лап Титана, вспыхнуло слишком живо. Она сжала перчатки в руках. — Жан… я и не ждала. Ты спас меня, — тихо произнесла она, опустив взгляд на собственные ладони. Она не могла смотреть ему в глаза, потому что чувствовала не только благодарность, но и вину за то, что втянула его в эту опасную игру. Он чуть подался ближе, слова стали резче, будто он боялся, что кто-то подслушает. — Не в этом дело. Леви смотрел на меня так, словно я совершил преступление. Я знаю, что он думает. Но я бы сделал это ещё раз, понимаешь? Каждый раз, когда тебе будет угрожать опасность, я полезу под пули. Она резко вдохнула, глаза метнулись к нему. В его взгляде не было ни дерзости, ни юношеской бравады — только упрямое, честное напряжение. Его челюсть была сжата, и она видела, как в уголке его губ промелькнула едва заметная дрожь. — Жан… — она попыталась подобрать слова, но внутри всё перепуталось: благодарность, вина и какая-то непривычная дрожь, которая была совсем не похожа на страх. Он усмехнулся уголком губ, отводя глаза: — Не отвечай. Не нужно. Просто знай. И, поднявшись, ушёл, его шаги затихли в длинном коридоре. Он не оглянулся. Анастасия долго сидела неподвижно. Мир вокруг жил своей жизнью: кто-то торопливо проходил мимо, где-то гулко хлопала дверь. Но для неё время остановилось в том взгляде — прямом, честном, и слишком опасном. Она понимала, что только что Жан открыл ей свои чувства, и теперь она не знала что с этим делать.

***

Штаб Разведкорпуса дышал прохладой и тишиной. Недавний осенний дождь смыл с улиц пыль и кровь, оставив после себя пронзительный запах мокрого камня, свежей хвои, доносившийся из окрестных лесов, и общую, глубокую усталость, которая, казалось, витала в самом воздухе. Внутри каменных стен царила привычная, сдержанная суета: приглушённые шаги по коридорам, шелест перелистываемых бумаг в кабинетах, сдержанные, приглушённые голоса, не смеющие нарушать общее молчание. Кто-то усердно перевязывал свежие раны в лазарете, кто-то сосредоточенно составлял отчёты о потерях, а кто-то молча, с почти ритуальным усердием, отчищал оружие от грязи и въевшейся в металл смерти. Анастасия сидела на холодных каменных ступенях у бокового входа, спрятавшись в тени, её фигура казалась почти незаметной. Её каштановые волосы были ещё слегка влажными после дождя, тонкие пряди прилипли к щекам, а в ладонях она крепко сжимала горячую металлическую кружку с чаем. Только тепло, исходящее от неё, напоминало, что она всё ещё здесь, всё ещё не растворилась в той недавней миссии, оставившей так много следов. Её янтарные глаза были устремлены куда-то вдаль, в мокрый, тусклый двор. Он подошёл почти бесшумно, его шаги были лёгкими и неслышными. Тень от массивной колонны, на которую она облокотилась, едва дрогнула, когда Леви остановился рядом, его фигура была привычно напряжённой. — Снова прячешься? — коротко бросил он, глядя в сторону, его голос был сухим, как всегда, но без привычной колкости. — Тут тихо, — ответила она, не поднимая взгляда, её голос был мягким. — И никто не смотрит. Можно просто быть. — Смотрят, — буркнул он, его взгляд скользнул по ней. — Все смотрят. Особенно теперь. После вчерашнего. Она сделала глубокий глоток чая, обжигая язык, и промолчала. Ему не нужны были объяснения, он всё понял сам. — Знаешь, я не особо в этом всём разбираюсь, — вдруг заговорил он, его голос был чуть глуше обычного, словно слова давались с трудом. — В словах, во… внешнем проявлении чувств. Вся эта чушь. Но если между нами что-то есть — пусть будет. По-настоящему. Без этих игр и пряток. Анастасия медленно, с замиранием сердца, повернула голову, её янтарные глаза встретились с его серыми. — Ты сейчас… пытаешься мне что-то сказать, Капитан? — в её голосе звучало недоверие, смешанное с робкой надеждой. Он встретил её взгляд без привычного холода. Его глаза были тёмными, как ночная вода, но спокойными, и в их глубине читалась необычная для него откровенность. — Я говорю, что ты мне нужна. И что я хочу, чтобы ты была со мной. Не просто «иногда рядом». А моей. Если тебя это устраивает. Если ты готова на это. Молчание продлилось несколько ударов сердца. Потом ещё немного, каждое мгновение казалось вечностью, наполненной невысказанными эмоциями. — Это… с твоей стороны, — она попыталась удержать улыбку, которая так и норовила расцвести на её губах, — звучит почти как признание. Самое… необычное. — Это и есть признание, — сухо ответил он, без тени сомнения. — На моём языке. Единственном, которым я владею. Анастасия улыбнулась — тихо, одними глазами, и эта улыбка осветила её лицо, как луч солнца. Она поставила кружку рядом с собой на камень и медленно, осторожно встала. Подошла ближе — на ту самую невидимую границу, за которой всё становится слишком личным, слишком реальным. Её рука коснулась его пальцев — неуверенно, почти невесомо, но без малейшего отступления. Её прикосновение было тёплым. — Договорились. Но на людях — никаких взглядов, никаких жестов, никаких намёков, — проговорила она, её голос был полон лёгкости. — Ты для меня — холодный и невыносимый Капитан. Всё как обычно. — А ты для меня — упрямая неопытная Капитанша, которая вечно нарушает приказы и суёт свой нос куда не следует, — подхватил он, и уголок его губ дрогнул в едва заметной, почти незаметной улыбке, что было для него крайне редко. — Вот и отлично. Он слегка сжал её пальцы в ответ — так, что это почувствовала только она, это прикосновение было обещанием. Потом отступил, его тело снова приняло привычную напряжённую позу. Его взгляд снова стал каменным, сдержанным, точным до каждой морщинки, до каждого изгиба. Как всегда. — Нам пора возвращаться. Ханджи уже ищет тебя по всем закоулкам, чтобы обсудить новые безумные идеи. — А тебя — за то, что снова игнорируешь отчёты и пропускаешь собрания. — Ничего нового, — бросил он, и в его голосе промелькнула тень привычной иронии. Они пошли рядом, не касаясь друг друга, не глядя друг на друга — но между ними уже всё изменилось. Как невидимая нить, натянутая тихо и крепко, от сердца к сердцу, соединяя их в этом жестоком мире.