Иней на лице лжи

Сумерки опустились на горный склон, словно тёплое, тяжёлое покрывало, укутывая мир в зыбкую, серую пелену. Воздух стал плотным и тягучим, будто сам вечер не хотел дышать. Над лесом затянулось небо — цвета туши, размытой в ледяной воде. Ветер, пахнущий хвоей, дымом костров и сырой землёй, медленно пробирался между голыми ветками деревьев, касался обветренных лиц уставших бойцов, словно изучая их, прежде чем признать частью пейзажа. Разведчики, вымотанные дорогой, добрались до небольшой поляны у подножия хребта. Площадка была едва ли больше, чем позволяла разместить палатки вплотную друг к другу. Лошади нервничали, фыркали, опуская головы к снежной земле, роняя клубы пара, похожие на призрачные облака. Снег под ногами хрустел — ломкий, будто глазурь, затвердевшая под дыханием зимы. В небе, среди облаков, начали проявляться первые звёзды — слабые, дрожащие, как глаза наблюдателя, скрытого над миром. Анастасия сидела у костра, крепко сжимая в ладонях металлическую кружку с горячим чаем. Плащ был наброшен на плечи, капюшон сполз назад, а мороз, настойчивый и тонкий, пробирался под ткань, касаясь шеи и пальцев. Пламя отражалось в её янтарных глазах, будто в них горел свой внутренний, осторожный, но неугасимый огонь. Вокруг расселись её товарищи. Саша и Конни вели привычную, тихую перебранку — слова казались детской игрой, попыткой уцепиться за нормальность. Армин сидел ближе к огню, опустив взгляд в пламя — задумчивый, молчаливый, словно искал в языках огня ответы на слишком сложные вопросы. Эрен и Микаса — рядом, как всегда, но каждый в своей тени. Микаса — настороженная, собранная. Эрен — напряжённый, будто не мог найти себе места. Петра, Элд и Оруо обсуждали маршрут вполголоса, на языке жестов и коротких реплик. А Леви, как и всегда, стоял чуть в стороне, прислонившись к дереву, взгляд его скользил по отряду, оценивающий, но спокойный. Он не просто наблюдал — он чувствовал, как дышит лагерь. — Это было ужасно, — проворчал Лоренц Гельберг, зябко кутаясь в меховую накидку. — Как вы вообще можете так существовать? Холодно, сыро, и всё это… дикари! — Удивительно, как у вас язык не отмерзает, — с наигранной невинностью прошептала Петра, наклонившись к Анастасии. Та едва заметно усмехнулась, глядя, как огонь играет в её глазах. Тут где-то за деревьями раздался шорох — лёгкий, но ощутимый. Несколько фигур в тот же миг вскочили, пальцы легли на рукояти клинков. — Тихо, — прошипела Анастасия, вскакивая. Её голос был ровным, но напряжение в нём резануло, как лёд. Тени метнулись меж деревьев. Из кустов вдруг выпрыгнули… два испуганных кролика. Один из них, в панике отпрыгнув, подкатился к ногам Саши. Та пискнула, а через секунду — с огнём в глазах — схватила его в объятия. — Ужин! — торжественно возвестила она. По отряду прокатился облегчённый смешок. Кто-то выдохнул с таким звуком, словно выпустил целый день страха. — Спасибо, Саша, — усмехнулся Конни. — Я уже думал, мы умрём не от меча, а от сердечного приступа. Смех. Тихий, живой. Как дыхание в холоде. Но — ненадолго. Потому что спустя всего несколько минут снова повисла тишина. На этот раз — глухая, словно её можно было потрогать. Она давила на уши, сжимала грудную клетку. Армин медленно поднял голову, глаза его сузились. — Это уже не кролики, — прошептал он. Следом — резкий хруст ветки. Потом треск, как будто кто-то шёл, не скрываясь, тяжело и целенаправленно. Микаса в одно движение поднялась на ноги, Эрен шагнул за ней, плечом к плечу. — Всем наготове. Старшие — вперёд, — бросил Леви. Его голос был низким и сухим, как щелчок спускового крючка. Анастасия, Петра, Элд, Леви — уже двигались. Остальные — стояли, словно натянутые струны, готовые сорваться с места. Лес, будто сгустился, стал теснее, темнее. Из-за деревьев вышли фигуры — плавно, почти беззвучно. Плащи, скрывающие тела, капюшоны, скрывающие лица. Не титаны. Люди. Но чужие. — Не стрелять! — приказал Леви, жестом остановив Петра и Оруо. Анастасия шагнула вперёд, вставая щитом между отрядом и тенями. — Кто вы?! Назовитесь! — её голос, звенящий в холодном воздухе, разрезал тишину, как клинок. В ответ — тишина. Один из незнакомцев бросил на снег короткий меч. Металл сверкнул, снежинки осели на рукояти. Гравировка — южные провинции. Вне закона. Наёмники? Мгновение спустя — атака. Без крика. Без предупреждения. Молча. Как призраки войны. — 104-й! — выкрикнула Анастасия. — Оборона! Ни шагу! Без смертельных ударов! Повторяю: не убивать! Микаса замерла на грани, как стрела в натянутой тетиве. Армин заслонил Сашу. Жан и Конни сомкнулись плечом к плечу. Эрен едва сдерживался, пальцы сжимались в кулаки, но он остался на месте. А впереди уже гремели клинки. Петра, Элд, Леви — словно волки в ночи, двигались точно, быстро, без лишних движений. Снег окрашивался кровью, но враги молчали. Ни стона, ни ругани. Только дыхание и сталь. — Кто вас послал?! — выкрикнула Анастасия, отражая удар. Ответа не было. Один из противников метнулся к ней — тень, с мечом в руке. Она ушла вбок, сталь прошла в сантиметре от горла. В ответ — короткий удар — и капюшон срезан. Молодой. В глазах — пустота. Не человек. Пустота. Сзади Петра ловко повалила противника, нож вонзился в снег рядом с его лицом. — Они как машины! Без слов, без чувств! — закричала она. — Это ловушка, — процедил Леви, отбивая атаку. — Нас сюда заманили. Оруо и Элд сражались как единое целое. Удар, обход, блок, разворот. Но враг был натренирован. Не просто бандиты. Организованные. Опасные. Позади, у костра, молодые ждали. Конни сжимал оружие. — Мы не можем, — прошептал Жан. — Приказ. Эрен весь дрожал, но взгляд Микасы удерживал его. Её глаза — как холодный лёд, как стена. Несгибаемая. Саша крепко прижимала арбалет, лицо бледное, но решительное. Анастасия двигалась, как танец. Защищая, удерживая, отрезая. И когда один из врагов метнулся к Леви, она встала между ними, ловя удар. — За спиной! — крикнула она. — Вижу, — ответил Леви и, развернувшись, вонзил клинок в бедро нападавшего. В этот миг один из телохранителей Гельберга вступил в бой, закрыв его телом. Второй — следом. — Не из разведки, — прохрипел один. — Южная школа. Проклятье… — Это из-за тебя?! — закричала Анастасия, прикрывая Гельберга. — Ты знал?! Тот молчал. Лицо — белое, как снег под ногами. Нападавший прорвался. Метнулся к Саше. Но Микаса уже была там. Удар — чистый, выверенный. Враг рухнул в снег. — Удерживать позицию бессмысленно! — закричала Петра. — Их слишком много! Мы не справимся! — Элд, Оруо — фланги! Не убивать, если есть выбор! — А если нет?! — бросил Элд. — Только тогда! — рявкнул Леви. Шум нарастал. Снег из белого стал алым. Следы, удары, дыхание. Это была не засада. Это было послание. И где-то внутри у Анастасии закралась леденящая догадка: это не из-за чиновника. Это из-за неё.

***

Когда последний из наёмников скрылся в глубине леса, растворяясь в сплетении ветвей и теней, за ним уже никто не гнался. Воздух дрожал от недавнего напряжения, будто наполненный эхом криков и скрежета стали, но всё вокруг стремительно затихало. Словно сама природа замерла, ошеломлённая внезапной вспышкой ярости, и теперь вслушивалась в тишину, ожидая продолжения. Анастасия стояла посреди утоптанного, изрытого снега, тяжело, прерывисто дыша, будто только сейчас позволяя себе ощутить весь вес собственной, не до конца выпущенной, злобы. Кровь на её щеке давно остыла, превратившись в тёмную, жесткую корку, стягивающую кожу, но пульс всё ещё гулко отдавался в висках. Клинок в её руке дрожал, то ли от нечеловеческой усталости, то ли от невыносимого внутреннего жара, разлитого по венам. Она не чувствовала ни пронизывающего холода, ни ноющей боли от пары синяков. Только одно — пылающую ярость, раскалённую и чистую, как расплавленное железо, которая требовала выхода. Снег вокруг лагеря был истерзан и изрыт, потемнев от грязи, бурых пятен крови и глубоких следов борьбы. Повсюду валялись сорванные и порванные обрывки плащей, сломанные древки, погнутые лезвия, сапоги, оставленные в панике. Несколько тел наёмников остались лежать без сознания или истекая кровью — кто-то стонал, хватаясь за раны, кто-то был совершенно неподвижен. Но основная, организованная масса ускользнула — слишком быстро, слишком слаженно. Словно всё это было частью заранее спланированной, отрепетированной операции, а не внезапным нападением. — Всё… — прошептала Петра, её голос был едва слышным хрипом. Она прислонилась к шершавому стволу ближайшей сосны, прижимая к себе перевязанную, пульсирующую болью руку. Кровь, несмотря на все усилия, медленно, противно просачивалась сквозь бинт, оставляя влажное пятно. — Они ушли. Они не хотели нас убивать… только показать, что могут. Что наблюдают. Она замолчала, её голос дрожал, как натянутая, вот-вот готовая лопнуть струна. В её больших, темных глазах застыл страх, перемешанный с леденящим осознанием. Не ярость. Не шок. Именно понимание — как будто она внезапно увидела всю шахматную доску, на которой они были лишь разменными фигурами, двигаемыми чужой, невидимой рукой. Она вздрогнула, обхватив себя здоровой рукой, и посмотрела на Анастасию с неприкрытой тревогой. Леви молча протёр свой меч, покрытый пятнами чужой крови, куском потрёпанной ткани, взглянув на багровое пятно, оставшееся на стали, с абсолютным равнодушием. Затем убрал лезвие в ножны на поясе и оглядел весь лагерь быстрым, холодным, анализирующим взглядом. — Проверить периметр, — коротко, отрывисто бросил он, его голос был сухим и лишённым эмоций. — Выставить ночные посты. Расслабляться нельзя. Это только начало. Анастасия медленно, словно против собственной воли, повернулась на месте. Взгляд её, отточенный как кинжал и обжигающий, как огонь, нашёл Гельберга. Чиновник всё ещё сидел в санях, плотно укутанный дорогим меховым плащом, будто хотел не просто согреться, а спрятаться от окружающей его жестокой реальности. Его лицо, обычно румяное и самодовольное, побледнело до мертвенной серости, губы были сжаты в тонкую, напряженную линию, руки прижаты к груди. Один из его массивных телохранителей стоял перед санями, как каменная стена, настороженно оглядывая кромку леса. Другой уже медленно опускал меч, который до этого держал в полной готовности — как будто ему на секунду показалось, что их роль на этом закончена. — Ты… — голос Анастасии звучал хрипло, сорвано, но в нём было нечто животное, низкое, почти рычащее. — Ты знал, ублюдок. Ты знал, что на нас нападут. Гельберг медленно моргнул, поднял брови, изобразив на лице старательно отрепетированное удивление. — Простите?.. — протянул он тонко, почти певуче, с той елейной интонацией, с какой торговец, прикидывающийся добродушным, набивает цену. — Это было… неожиданно. Поверьте, для меня это такой же удар. Я напуган до смерти! Анастасия сделала шаг вперёд — резкий, уверенный, как удар плетью. Хруст мёрзлого снега под её тяжёлыми сапогами прозвучал в повисшей тишине пугающе громко. — Не лги мне. Ни один мускул на твоём лице не дрогнул от страха. Ни тени удивления. Просто… ожидание. А твоя охрана? Они двигались так, будто знали по секундам, когда начнётся бой, и где именно нужно стоять. Гельберг хотел было что-то ответить, набрать воздуха для следующей лжи, но Анастасия не дала ему закончить. Её ярость, сдерживаемая до этого момента хрупкой оболочкой самоконтроля, взорвалась. Она, словно молния, бросилась к нему, мгновенно выхватив из ножен клинок. Охрана Гельберга, до этого стоявшая, как два черных истукана, мгновенно среагировала, но было поздно. Анастасия, сжимая в руке меч с побелевшими от напряжения костяшками, приставила его остриё к горлу чиновника. — Говори! — рявкнула она, её голос был уже нечеловеческим, похожим на яростное рычание зверя, запертого в клетке. Остриё клинка слегка дрогнуло, коснувшись его дряблой кожи. — Кто они? Зачем они пришли? Почему нас хотели вырезать, как дичь? Что ты скрываешь? На несколько секунд повисло вязкое, как густая смола, молчание. Гельберг побледнел ещё сильнее, если это было возможно, его глаза, до этого надменные и хитрые, расширились от чистого, животного ужаса. Он не мог отвести взгляда от лезвия. Остриё клинка едва-едва касалось его горла, а на лице Анастасии читалась такая безумная, поглощающая ярость, что даже её собственный отряд замер в напряжении, боясь пошевелиться. Охрана Гельберга, два человека в черных плащах и с непроницаемыми лицами, замерли в боевой стойке, их мечи были наполовину вытащены из ножен, но они не решались двигаться первыми. — Опусти меч, Лоррейн, — раздался холодный, отрывистый голос Леви. Он стоял на несколько шагов позади, его руки были сжаты в тугие кулаки, а лицо было нахмурено от крайней сосредоточенности. Анастасия не повернулась. Она не слышала ничего, кроме своего бешеного, стучащего в ушах пульса и тяжелого дыхания Гельберга. — Говори! — повторила она, вдавливая клинок чуть сильнее. На горле Гельберга, на месте касания стали, выступила маленькая, идеально круглая капля крови. — Я… я не знаю! — закричал Гельберг, его голос сорвался на визг, он затрясся всем телом, как осиновый лист. — Это… это не моя затея! Клянусь! — Не верьте ему, Капитан! — крикнул один из телохранителей, делая предупреждающий шаг вперед, но тут же останавливаясь. — Это ловушка! — Заткнитесь! — прорычал Леви, его глаза метнули в охранников два ледяных кинжала. — Она не нападает на вас. Вы стоите против своего же союзника! В этот момент Элд и Оруо встали рядом с Леви, их мечи были наготове. Жан и Конни, которые до этого стояли чуть дальше, сдвинулись ближе к ним, их глаза, полные тревоги и растерянности, метались от Анастасии к капитану. Напряжение в воздухе было таким плотным, что казалось, оно вот-вот разорвётся от малейшей искры. — Анастасия, — голос Леви стал чуть тише, но в нём была стальная, непреклонная сила, которая заставляла слушаться. — Опусти меч. Это не выход. Он нам нужен живым. Она медленно, словно пересиливая невидимую тяжесть, повернула голову. Её глаза, всё ещё пылающие неистовой яростью, встретились с его взглядом. В его глазах не было ни страха, ни осуждения, только холодное, жесткое понимание и каменная решимость. Она сделала глубокий, сдавленный вдох и медленно, нехотя, с видимым усилием, отвела клинок. На горле Гельберга остался тонкий, алый след — подтверждение её решимости. — Мы продолжим путь утром. Но с этой минуты, — Леви перевёл свой пронзительный, угрожающий взгляд на Гельберга, и тот невольно съёжился, втягивая голову в плечи, — ты под нашим контролем. Шаг в сторону — и твоя охрана не спасёт. Если ты попытаешься ещё раз нас обмануть, я сам разберусь с тобой. Анастасия ещё мгновение смотрела на него. Плечи её заметно подрагивали — то ли от пробирающего холода, то ли от нервного напряжения, которое всё никак не отпускало. Руки были до боли сжаты в кулаки, ногти врезались в ладони. Она стиснула зубы, резко отвернулась и тяжелым, решительным шагом шагнула прочь. — Я пойду проверю периметр, — бросила она через плечо, её голос всё ещё звучал хрипло и отстранённо. — Нужно подышать. Если ещё хоть кто-то соврёт — не ручаюсь за себя. И, не дожидаясь ответа, исчезла между мрачными, заснеженными деревьями, как тень, поглощённая сумраком. В лес, полный неотвеченных вопросов и тлеющей, опасной ярости.

***

Ночь уже сгустилась, воздух над лагерем дышал хрупким и обманчивым спокойствием. Где-то в вышине тяжело шевелились облака, наглухо закрывая луну, а гора, чьё подножие терялось в непроглядном мраке, взирала на них с равнодушной, древней высоты — словно безмолвный страж, наблюдающий за копошением смертных, которые дерутся, умирают, предают и продолжают жить. Снег под ногами мерцал, словно сплошное хрупкое зеркало, которое вот-вот треснет под тяжестью всех невысказанных слов. Потрескивающие в центре лагеря костры кидали беспокойные, пляшущие тени на лица бойцов — утомлённых, но не сломленных, их черты казались искажёнными, неестественными. Анастасия стояла в одиночестве у самой кромки леса, там, где деревья начинали сгущаться, словно сплетаясь в живой, непроницаемый щит. Она не двигалась, застыв, как статуя из льда. Только пальцы, сжатые в плотных перчатках до боли, едва заметно дрожали. То ли от пронизывающего холода, то ли от невыпущенного до конца гнева. То ли от той безысходной, леденящей пустоты, которая разверзлась внутри после жестокого, бессмысленного боя. Её дыхание было неглубоким, почти бесшумным, словно она пыталась уменьшить своё присутствие. Она боялась — не внешнего врага, нет. Боялась собственной памяти. Боялась, что если вдохнёт чуть глубже — вырвется всё то, что она годами держала внутри: внезапно нахлынувшие воспоминания, едкий страх, разъедающее одиночество и раскалённый, как лава, гнев. И, главное, вопросы — такие, на которые никто, включая её саму, не давал ответов. Шаги позади прозвучали слишком мягко, слишком контролируемо, чтобы испугать. Её тело, натянутое как тетива, уже знало этот ритм, знало эти шаги. — Вся в снегу, — тихо, но твёрдо сказал Леви, остановившись рядом, но не приближаясь вплотную. Его голос был низким, спокойным, как тень. Как брошенный в хаос якорь. — И хорошо, — ответила она, не поворачиваясь. — Холод… сдерживает. Хотя бы немного. Слова были простыми, но в её голосе слышалась отчётливая надломленность. Не слабость — нет. А внутреннее напряжение, которое стояло плотной стеной в груди, не давая сделать полноценный выдох. Слишком многое прорвалось наружу за эту ночь. Слишком много скрытого, того, что должно было остаться в тени, стало явным. Леви не стал ни дотрагиваться, ни предлагать банальное утешение. Он просто присел рядом, прислонившись спиной к дереву, так, как делают те, кто знает: главное — не слова, а присутствие. — Вспомнила? — спросил он негромко, глядя вперёд в непроглядную темноту. Не нужно было уточнять, о чём речь. Они оба, связанные невысказанным знанием, понимали друг друга. Анастасия кивнула, не сразу, с трудом, будто это простое движение требовало колоссальных усилий. Губы у неё побелели от напряжения. — Тогда, в лесу… тот человек. Он говорил, что я «носитель». Я думала, что он просто… сумасшедший. Фанатик. Но теперь… теперь это уже второй раз. Она стиснула зубы, отводя взгляд, не желая показывать боль. Глаза горели — не от слёз, а от внутреннего кипения, отчаяния. Всё внутри неё кричало: «Что ты такое? Почему они знают больше, чем ты сама?» — Потому что это не бред, — твёрдо, без тени сомнения ответил Леви. — Мы поговорим с Эрвином. И с Ханджи. Будем копать. Хватит уже жить в полутьме. — А мой названый отец? — её голос был тише, почти вопрос к самой себе, пропитанный горечью. — Если и он знал, почему молчал? — Узнаем. Но не здесь. И не сейчас, — он подался вперёд, его тон стал требовательным, на грани приказа. — Сейчас тебе нужно держаться. Она молча кивнула, не в силах говорить. Долго смотрела в заснеженную землю, потом — медленно, будто сама себе не веря — позволила себе опереться на его плечо. Он не сказал ни слова, просто обнял её за плечи — сдержанно, крепко, как воин обнимает товарища в бою. И в этой короткой, ценной тишине вдруг стало немного легче дышать. Будто между ними, благодаря его спокойной силе, возник щит — невидимый, но надёжный. — Мы доведём этого ублюдка до Кьольда, — глухо, с обещанием расплаты сказала она. — Я обещала. Я это сделаю. Но потом… мне нужна правда, Леви. Вся. Даже если она мне не понравится. Он слегка кивнул, чувствуя тяжесть её головы на своём плече. — И ты её получишь, — просто сказал он. — Обещаю. Лагерь в ту ночь словно замер между мирами — между тем, что уже случилось, и тем, что только надвигалось, сжимая их в тисках ожидания. Солдаты не спали, а дремали вполглаза, клинки под рукой, ухо напряжено вслушивалось в каждый шорох леса. После атаки все были на пределе нервного истощения. Даже младшие — те, кто раньше пытался шутить у костра, — сидели молча, ссутулившись. Эрен сидел у огня, сжав кулаки так, что костяшки побелели и заострились. В его глазах плескалась ярость и явное бессилие от того, что пришлось стоять в стороне. Армин будто пытался что-то просчитать, его разум лихорадочно искал ответ, но все переменные ускользали. Слишком много неизвестных. Слишком много теней. Анастасия вернулась в лагерь с Леви. Лицо её было закрытым, непроницаемым, но в глазах плясал тот опасный, мерцающий огонь, что вспыхивал в ней после пика стресса. Она подошла к Ханджи, стоявшей у связанных пленников, и что-то быстро, низким голосом прошептала. Та лишь серьёзно кивнула, взглянув на неё с пониманием, в котором была и глубокая, профессиональная тревога. — Эй, кто-нибудь понял вообще, зачем на нас напали? — прошептал Конни, его голос дрожал от напряжения, когда он глядел на пленников, словно те могли дать ответ. — Ясно одно, — мрачно отозвался Жан, скрестив руки на груди, его взгляд был острым и циничным. — Это не были титаны. А значит — кто-то послал их специально. И знал, где мы будем. — И нам ещё этого чиновника тащить… — пробормотал Райнер, но осёкся, резко прервав фразу, когда взгляд Леви прошёлся по нему, холодный, острый, как лезвие. — Мы выполняем приказ. Спим по очереди. Утром — выходим, — сказал капитан, не повышая голоса. Но в его тоне был абсолютный, не терпящий возражений приказ, который не требовал споров. Он сам, как и всегда, взял первую вахту.

***

Утро пришло без намёка на расцвет. В горах не бывает мягкого пробуждения — только суровый, мгновенный переход от мрака к серому свету. Дыхание замерзало в воздухе мгновенно, превращаясь в плотные, хрупкие облачка, которые тут же оседали инеем. Туман ложился на плечи, как холодная, тяжёлая вуаль, плотно обволакивая всё вокруг, делая силуэты деревьев нечёткими и зловещими. Каждый шаг по снегу отзывался резким, почти насильственным хрустом, и этот звук будто говорил: «Ещё один день, ещё одна проверка на прочность». Лагерь свернули стремительно. Слаженно. Без лишних слов, почти без команд — все действия были отточены многолетней практикой и ночным напряжением. И всё равно в каждом движении чувствовалась скрытая, звенящая нервозность, что-то тяжёлое и тревожное висело в морозном воздухе. Солдаты, молча укладывая снаряжение, обменивались короткими, встревоженными взглядами, которые говорили больше, чем любые слова. Эрен затягивал поводья лошади с таким неистовым усилием, что его костяшки побелели — он будто пытался выместить на шнурах всю свою вчерашнюю, нерастраченную ярость и бессилие. Микаса стояла рядом, словно неотделимая тень, её взгляд скользил по периметру, готовая в любой момент прикрыть его спину. — Это просто безобразие! — уже в который раз начал Лоренц Гельберг, его голос звучал высоким, раздражённым фальцетом. Он был укутан в меха, как громоздкая, фарфоровая кукла, и его наряд звучал так же неуместно, как и его интонации в этих диких горах. — Я требую объяснений! Кто вообще устроил засаду? Это всё из-за вас! Я… Леви прошёл мимо, молча. Он даже не повернул головы в его сторону. Но само его присутствие, его шаг, отточенный и уверенный, как нож, был достаточно красноречив. Это невидимое давление мгновенно отсекло продолжение фразы. Гельберг нервно осёкся, поправляя дорогие перчатки, и больше не заговорил, хотя его губы тонко поджались от сдерживаемого возмущения. Его телохранители шли за ним, немая стена в чёрном, с настороженными взглядами — как тени без собственной воли, выполняющие приказ, несмотря на собственное измождение. Снег становился плотнее и глубже, тропа — круче и извилистее. Лошади шли медленно, тяжело, надрывно дыша, их фырканье превращалось в плотные облачка пара, которые тут же растворялись в леденящем воздухе. Солнце даже не пыталось пробиться сквозь сплошную пелену облаков, и гора как будто хотела сохранить их тайну в себе, прячась под суровым серым покровом. И только спустя несколько часов, когда мышцы уже сводило от напряжения, в просвете между высокими, мрачными елями, появились силуэты ворот — тёмные, массивные, будто сама скала вырезала их, открывая своё каменное сердце. Это была крепость Кьольд, словно выросшая из недр горы. Камень, обветренный и суровый, сливался с горными породами, делая стены почти невидимыми издалека. Над ними возвышались зубчатые башни, увенчанные флагами Гарнизона, рвущимися на пронизывающем ветру, как знак непокорности. — Это… — Армин вскинул голову, его глаза расширились от изумления и облегчения. — Крепость Кьольд? — Ага, — отозвалась Саша, вытирая рукавом влажный от тумана нос, её голос звучал немного сдавленно. — Ну и надёжно ж они засели… Я думала, это просто миф. Массивные, окованные железом ворота с глухим, протяжным скрипом распахнулись, впуская их внутрь. Звук этот был похож на тяжелый вздох древнего чудовища, неохотно открывающего пасть. Анастасия въехала первой, её взгляд был холоден, как отполированная сталь, а осанка — напряжённой и жёсткой. Она внимательно оглядывалась, её глаза быстро фиксировали каждую деталь: расположение часовых, качество камня, ощущение закрытого пространства. Она пыталась понять, что за люди здесь живут, что за тайны хранят эти неприступные стены. — Добро пожаловать в Кьольд, — с едкой, неприкрытой иронией произнесла она, поворачиваясь к Гельбергу, который спешился. Чиновник шагал с высоко поднятым подбородком, надув щёки, будто это он всех спас. Будто всё происходящее — часть его великого, тонко продуманного плана. Но она знала. Это было только начало. Настоящие вопросы, ответы на которые жгли ей душу, — ещё впереди, за этими стенами. И она была полна холодной, бескомпромиссной решимости найти на них ответы, чего бы ей это ни стоило. Её губы сжались в тонкую, стальную линию, когда она оглядела внутренний двор. Здесь, в крепости, игра только начиналась.

***

Крепость Кьольд возвышалась на заснеженном плато, будто сама Зима решила воздвигнуть себе храм. Суровая, мрачная, как сердце старого воина, она врезалась в горизонт чёткими линиями башен и стен, обрамлённых инеем и ледяной коркой. Снежный ветер рвался в бой, хлестал по лицу, как хлыст, но здесь, прямо перед массивными, окованными железом деревянными воротами, всё словно замирало — как будто сама крепость, окутанная мистикой гор, оценивала тех, кто просит в неё входа. Когда отряд ступил внутрь, за их спинами с глухим, сотрясающим эхом захлопнулись ворота. Скрип толстых, смазанных балок прозвучал как удар молота — финал одного опасного этапа и начало нового. В лицо ударило тепло, плотное и согревающее: где-то в глубине каменных залов пылали костры, и от них тянуло густым дымком, ароматом сухого дерева и чем-то неуловимо домашним — как забытым, почти мифическим воспоминанием из мирной жизни, которую они давно оставили за стенами. — Разведкорпус? Наконец-то, — навстречу вышел крепкий, коренастый мужчина с густыми чёрными усами и спокойной, непоколебимой уверенностью в глазах, свойственной горцам. — Командир Бертольд Крейн. Я здесь главный. Прошу, проходите. Мы вас ждали. Сапоги бойцов тяжело, глухо ступали по каменному полу, отряхивая на плиты мокрый снег и накопившуюся усталость. Плащи были промокшими, отяжелевшими, дыхание — ещё прерывистым после изнурительного подъёма. Но уже в первых шагах по гулкому коридору чувствовалась разительная разница: тут пахло безопасностью и защитой. Словно толстые, многовековые стены сами шептали: здесь, хоть на время, вы можете ослабить хватку. — Столовая — направо. Лошадей ведите в нижние конюшни, к южным воротам. Спальные помещения — второй уровень, северное крыло. А ещё… — Что ещё? — спросила Анастасия, сбрасывая с головы тяжёлый, мокрый капюшон. Волосы слиплись от снега и влаги, но её голос звучал твёрдо и требовательно, без намёка на расслабленность. Крейн усмехнулся уголками губ, в его глазах блеснуло лёгкое, понимающее веселье: — Горячие источники. Прямо за внутренним двором. Каменная баня, выдолбленная прямо в склоне горы. Вода — природная, термальная. Кипит сама по себе. Можете воспользоваться. Всем, кто пришёл с дороги, положен отдых и лечение. На секунду повисло поражённое, почти неверящее молчание. Солдаты, привыкшие к грязи и лишениям, не могли переварить эту информацию. — ЧЕГО?! — громко выдал Конни, его лицо выражало такое абсолютное, неправдоподобное счастье, будто его только что официально объявили наследным принцем. Он аж подпрыгнул на месте. — Серьёзно?! — Саша чуть не заплакала, её глаза заблестели от восторга и облегчения. — Я думала, у меня пальцы отвалятся. По-настоящему! — Источники… — Армин смотрел, как будто перед ним открылась дверь в рай, в утраченный мир комфорта. — Это… это как из книги. Невероятно. — Если это сон, не будите меня, — буркнул Жан, с облегчением уткнувшись лбом в прохладную каменную стену и выдыхая, словно молитву. Даже Эрен, обычно напряжённый и сосредоточенный, позволил себе настоящую, широкую улыбку. Микаса глянула сначала на него, потом на Анастасию. Та стояла чуть поодаль, но в уголках её губ тоже проскользнула почти незаметная, мимолётная улыбка — не облегчение, а что-то ближе к благодарности. За этот маленький, бесценный кусочек покоя, подаренный посреди бури. Леви, всё это время идущий молча, остановился, слегка отворачиваясь от остальных. — Вы слышали командира, — его голос был сухим и деловым, но лишённым обычной резкости. — Полчаса на размещение. Потом — по очереди на отдых. — Значит, это разрешено? — с прищуром и недоверием уточнила Петра, словно не веря в такую роскошь, опасаясь подвоха. — Если я не скажу «да», вы всё равно попрётесь туда, — проворчал Леви, но в голосе его звучала слабая нотка усталого, невысказанного смирения. Он бросил короткий, пронизывающий взгляд на Анастасию — её пальцы дрожали, когда она снимала перчатки, кожа на костяшках была побелевшей и обмороженной от холода. — Иди. Ты заслужила. Она посмотрела на него, на секунду словно удерживая дыхание, этот обмен взглядами был более значимым, чем любой диалог. — А ты? — Я подойду позже, — коротко бросил он, уже начиная осматривать ближайший коридор с привычной дотошностью. В её взгляде мелькнула тревога — она чувствовала, что Леви опять возьмёт на себя лишнее, взвалит заботы о солдатах и Гельберге на себя. Но спорить не стала. Просто резко кивнула и, развернувшись, направилась в сторону, указанную Крейном. Через десять минут внутренний двор уже наполнялся лихорадочным движением и теплом: лошади отводились в конюшни, бойцы раскладывали вещи, принимали сухие одеяла из рук местных солдат. Запах еды — тушёного мяса, свежего, горячего хлеба — проникал сквозь щели в стенах, и даже самые молчаливые из солдат впервые за день заметно расслабились и улыбнулись. А где-то за толстыми каменными стенами уже клубился пар, белый и густой, как молоко… Над источниками, в окружении голых скал и нависших сосен. Там, где усталое дыхание снова становилось человеческим. Там, где можно было, хоть на миг, забыть, что за стенами этой крепости всё ещё идёт война.

***

Горячие источники скрывались за высоким, обтесанным каменным барьером, за массивной, тяжёлой деревянной дверью, скрип которой будто открывал проход в другой, защищенный мир. Здесь совершенно не чувствовалось пронизывающего горного холода. Плотный, влажный пар, поднимающийся от воды, укутывал всё в мягкую, золотистую дымку, а тёплые, минеральные потоки, казалось, не просто ласкали кожу, но и снимали с плеч физическую и душевную тяжесть долгого, нервного пути. Анастасия первой вошла в банное помещение — каменные стены, прогретые паром, встречали её обволакивающим, влажным теплом. Свет исходил от нескольких ламп на масле, спрятанных в глубоких нишах, и всё вокруг сияло золотистым, мерцающим светом, отражаясь в зеркалах воды. Воздух был тягучим, насыщенным ароматом минералов и чуть заметным, приятным сосновым дымком. Это было настоящее, необузданное природное чудо. Она сбросила халат, который тут же намок от конденсата, и осторожно, почти трепетно скользнула в воду. Жар окутал тело, заставив кожу покрыться мгновенной волной мурашек, а потом — расслабиться с глубоким, внутренним стоном. Она тихо выдохнула. Казалось, все боли, каждая ноющая мышца, напряжение, ссадины и усталость уходили в прозрачную, тёмную глубину. На эту секунду можно было полностью забыть о страхе, запахе крови и существовании титанов. — Это рай, — простонала Саша, плюхаясь в воду с разбега и чуть не окатив всех вокруг волной брызг. Её лицо сияло неприкрытым, почти детским блаженством. — Я клянусь, если когда-нибудь выйду замуж, мой дом будет стоять прямо на источниках! — Ага, ещё рядом с кухней и картофельным полем, — фыркнула Имир, обтирая плечи и глядя на Сашу с неизменной, но добродушной насмешкой. — Мне даже думать не хочется, что завтра снова надо будет маршировать, — пожаловалась Криста, запрокидывая голову на гладкий, прогретый край ванны. Её светлые волосы намокли и прилипли к плечам. — Лучше не думай, — пробурчала Имир, закрывая глаза и погружаясь по подбородок. — Наслаждайся каждой секундой. По бане прокатился звонкий, живой смех, раздавались брызги, лёгкий плеск. Девочки из 104-го были искренне, незамутнённо счастливы. От них шло тепло — не только телесное, но и душевное, заразительное. Анастасия улыбалась краешком губ, слушая их беззаботные разговоры, но держалась чуть в стороне. Её плечи были всё ещё напряжены, словно она не могла до конца отпустить контроль, а мысли — где-то далеко, анализируя события минувшей ночи. Тёплая вода скрывала старые синяки, тонкие розовые шрамы от ссадин, даже зажившую, но всё ещё чувствительную царапину на рёбрах. Пальцы Анастасии осторожно, медленно скользили по своей коже, как будто проверяя: она всё ещё здесь. Целая. Живая. — Можно? — тихо прозвучало рядом. Это была Петра, уже в тонком белом полотенце, с привычной, мягкой, но немного тревожной улыбкой на лице. За ней, чуть позади, мелькнула Ханджи — с распущенными, мокрыми волосами и привычной сумасшедшей искоркой в глазах. — Конечно, — кивнула Анастасия, и Петра плавно скользнула в воду рядом. Ханджи, буркнув что-то вроде «если кто-нибудь скажет, что я слишком стара для таких ванн — я укушу и проведу аутопсию», нырнула чуть дальше, к другой группе, где можно было развернуть что-то вроде мини-лекции о пользе термальных вод. Петра же задержалась рядом. Они сидели плечом к плечу, и только плотный пар струился и клубился между ними, создавая иллюзию уединения. — Можно я задам тебе вопрос? — тихо, почти шёпотом произнесла Петра, наклоняясь ближе, чтобы её не услышали остальные. Глаза у неё были серьёзные, но мягкие, полные сочувствия. — Смотря какой, — ответила Анастасия так же тихо, не глядя в глаза, только наблюдая, как колышется вода от их дыхания и движения пара. — Вы с Леви… — Петра сделала значительную паузу, её щеки слегка порозовели. — Это правда? Напряжённое молчание повисло над водой, став таким же плотным, как пар. Анастасия не удивилась. Петра всегда была наблюдательной и деликатной. Не лезла в чужое, но знала и видела больше, чем показывала. Она медленно кивнула. Один раз, твёрдо. — Я думала, — выдохнула Петра, и в этом выдохе было не разочарование, не ревность — только теплое, искреннее облегчение. — Просто… когда вы возвращались после той вылазки — ты была ранена, он рядом с тобой… И взгляд его, — она усмехнулась, качая головой. — Знаешь, у Леви бывает только два режима: «плевать» и «холодный ужас». А тогда было… что-то другое. — Это не должно стать известным. Особенно — для девочек, — твёрдо, командным тоном сказала Анастасия, указав взглядом в сторону, где хохотали Криста и Саша. — Никто из 104-го не должен знать. Пока что. И вообще — мы… не делаем из этого драму. — Я не скажу, — с готовностью пообещала Петра. — Но… рада за вас, — прошептала она искренне, глядя в глаза. — Правда. Он другой рядом с тобой. Более… живой. Не часто такое увидишь. — Петра, ты что, снова завела свои теории заговора? — громкий, как внезапный фейерверк, голос Ханджи прозвучал совсем рядом. Она появилась неожиданно, как всегда, с вымокшими до плеч волосами, в которых запуталась капля масла из лампы. — Но в этот раз права. Они вместе. Уже давно. Я бы, конечно, провела эксперимент, чтобы выяснить, что именно так влияет на Леви, но, боюсь, он меня утопит. — Ханджи! — Анастасия чуть не прыснула от смеха, закрыв рот рукой. — Тише! — Успокойся, я говорю так, что даже уши девчонок не шевелятся, — отмахнулась та, как от назойливой мухи, плюхаясь в воду по колено. — Но, между нами, это лучший секрет Разведкорпуса. Даже лучше, чем то, кто реально поцеловал Нанабу на прошлой вечеринке. Петра и Анастасия одновременно фыркнули, не сдержав смеха. — Спасибо, что не лезете, — наконец сказала Лоррейн, глядя в мерцающее отражение на водной глади. — Это… сложно. Для нас обоих. — Вовсе не сложно, — широко, по-детски подмигнула Ханджи. — Он просто в тебя втюхался. Сильно. Смертельно. Ты ж видела, как он на тебя смотрит? Как на последний кусок чистого пола в штаб-квартире. Они громко, в три голоса засмеялись. И смех этот был лёгким, чистым — без крови, без боли, без горестных воспоминаний. Просто смех трёх женщин, которые на мгновение забыли, что мир за пределами источников всё ещё держится на краю гибели. А пар клубился над водой, заботливо укрывая их тайны, страхи, силу и — самое главное — редкое, драгоценное чувство покоя.

***

Массивная каменная арка, ведущая в мужское отделение горячих источников, казалась порталом в другой, более уютный и расслабленный мир. За ней клубился плотный, влажный пар, похожий на молочную, непроницаемую завесу, сквозь которую едва пробивался приглушенный свет. Казалось, что сама древняя крепость выдыхает после долгой зимней спячки, согревая своих обитателей своим глубоким, внутренним теплом. Каменные стены были покрыты испариной, по ним струились тонкие, блестящие ручейки влаги, похожие на россыпь серебряных слез. Воздух был тяжёлым и насыщенным, он пах нагретым камнем, терпкой хвойной смолой и свежим, бодрящим цитрусовым мылом. — Ну, это рай, не иначе… — простонал Конни, откинув голову на край источника, позволяя воде массировать его напряжённую шею. Он растянулся в воде, как сытый, довольный кот на солнышке, с прикрытыми от блаженства глазами. Его тело, ещё недавно напряжённое и уставшее, теперь казалось невесомым, почти растворившимся в воде. — Рай с пузырьками и горячими стенами! — Это не рай, а чудо геотермальной инженерии, — поправил его Армин, осторожно проводя пальцами по поверхности воды. Его взгляд был задумчивым, почти академическим, он словно пытался разгадать секрет этого места. В его светлых глазах отражались густые клубы пара. — Источники, естественно подогреваемые, выведены в закрытый резервуар… возможно, это подземная магматическая активность. Или мощный геотермальный пласт, где вода нагревается от ядра земли. — Ты даже тут лекции читаешь, — усмехнулся Жан, с шумом нырнув с головой и выплюнув фонтан воды. Его мокрые волосы разметались в разные стороны, а лицо покраснело от удовольствия и жара. — Боже, я только сейчас понял, насколько я весь деревянный после дороги… Каждый мускул ныл. Но теперь… чувствую, как с каждой секундой они оживают. Вода ласкала тело, обволакивая, снимая с мышц напряжение и пыль дороги. Здесь было так тепло и тихо, что казалось, будто сам мир за пределами этих каменных стен перестал существовать. Только изредка доносились приглушённые, неясные голоса с женской стороны — лёгкие, звенящие, как смех ручья, пробивающегося сквозь снег. — Эй… — Конни приподнялся, глаза его загорелись озорным, мгновенно возникшим блеском. Он склонил голову набок, настороженно прислушиваясь. — А вы слышите? — Нет, — отозвался Армин, даже не открывая глаз. Его голос был ровным и умиротворённым. — И не хочешь. — Да они там веселятся! — заговорщицки прошептал Конни, подбираясь к краю источника, его движения были осторожными, как у хищника, выслеживающего добычу. — Ты слышал, как засмеялась Саша? Это был тот самый смех. Смех «мне хорошо, и я не одна»! — И? — лениво откликнулся Армин. — Ну как это «и»?! — почти возмутился он, его лицо вытянулось от негодования. — Нам нужно… проверить! Мало ли что. Вдруг там… эм… утечка пара! Или лавина! Или… или девочки нуждаются в помощи! — Конни, они отдыхают, — устало отозвался Эрен, плотнее укутываясь в полотенце. Он сидел, поджав колени, его лицо выражало полное, абсолютное равнодушие к затее Конни. — И вполне справятся без твоей «помощи». — А вдруг они говорят про нас? — мгновенно включился в разговор Жан. Он надул щёки, придав своему лицу самое серьёзное, напыщенное выражение, словно это была жизненно важная миссия. — Про меня, например. Ну, ты знаешь. Могут обсуждать… внешность. Волосы. Структуру скул. Армин закатил глаза, с лёгким, обречённым вздохом. — Скорее всего, они обсуждают, кто из вас глупее. — Ты, Армин, ничего не понимаешь! — прошипел Конни, уже подкрадываясь на четвереньках к тыльной стороне купальни. Там, под потолком, ближе к куполу крыши, виднелось узкое вентиляционное отверстие. Его план созрел мгновенно и гениально. — Щёлки нет, но есть… о, да! — Он осторожно встал на деревянную подставку для тазиков, которая угрожающе заскрипела под его весом. — Смотрите! Маленькое отверстие между кладкой! Если немного потянуться… — Ты свернёшь себе шею, — буркнул Эрен, поднимая на него взгляд, полный глубокой обречённости. — И я не стану тебя спасать. — Да ладно! Чисто один глаз. Разок! Конни подпрыгнул, ухватился за металлическую трубу и, балансируя на цыпочках, начал тянуться к крошечному проёму. Его лицо покраснело от напряжения, а дыхание стало прерывистым, сипящим. — Ну что там? — шипел Жан снизу, прижавшись к стене, его глаза сверкали от нетерпеливого любопытства. — Пар… много пара… — протянул Конни, вглядываясь в щель, его глаз прижался к камню. — Но я точно слышал Анастасию… она там что-то сказала про… ЩЁЛК. Резкий, сухой звук. Не от трубы. От сапог. Каких-то очень чистых, идеально начищенных сапог. — …ой нет, — прошептал Армин, замирая. Он медленно открыл глаза, и чистый, неподдельный ужас отразился на его лице. — Что? — резко переспросил Эрен, его сердце пропустило удар. — Это… это был он. — Кто он?! — ЛЕВИ. Наступила мёртвая, звенящая тишина. — Мамочки… — выдохнул Конни, всё ещё балансируя. Из пара, как вынырнув из кошмарного сновидения, медленно проступил силуэт. Характерная безупречно чистая походка, руки в карманах. Тень раздражения на лице капитана была такой густой, что казалось, будто сама атмосфера смиренно уступала ему дорогу. Он был идеально сух, безупречно чист, как всегда — даже в аду. — Вы трое, — медленно, с убийственной паузой произнёс капитан, глядя поверх паровой завесы. Его голос был тих, но пробирал до костей, как ледяной ветер. — Что. Вы. Делаете? — Стратегическое наблюдение, сэр, — выдохнул Армин, почти шёпотом. Он сделал попытку выпрямиться, но в одном полотенце это выглядело до смешного неуклюже. — Возможная… вентиляционная уязвимость. — Ага. В полотенце. С выпученными глазами. И Конни, балансирующий на трубе. Очень убедительно. — Командир, это недоразумение! — вскрикнул Жан, его голос дрогнул от паники. — Нет. Это идиотизм. — Леви резко выдохнул носом. Его взгляд был ледяным, как горный ручей, и он смотрел прямо на Конни. — Слезь оттуда, Конни. У тебя пятки светятся наружу, как два маяка. Пауза. Конни застыл, как соляной столп. — Сэр… мне… мне тут удобно… — У тебя есть десять секунд, чтобы быть «неудобным» в горячей воде. Иначе ты будешь «удобным» в конюшнях. Ползком. В одиночку. С щёткой. ПЛЮХ! Конни с грохотом шлёпнулся обратно в воду, взметнув облако пара. Жан за ним. Эрен молча нырнул с головой, будто хотел исчезнуть навсегда. — Ни звука. Ни слова. И чтоб я вас тут больше не видел у задней стены. Он резко развернулся. Так же бесшумно, как появился, исчез в пару. За ним — лёгкий след влажных шагов. И напряжённая, звенящая тишина. — Я жив?.. — прошептал Конни, всё ещё дрожа. — Ты был на грани, — ответил Армин, медленно и с трудом выныривая. — Он смотрел на тебя так, будто собирался выкинуть тебя в окно. А потом — окно. — Но зато… я видел… тень её плеча… — простонал Конни, будто умирал с улыбкой на лице. — Помолчи, — сказали хором трое.

***

Крепость понемногу засыпала, окутанная глубокой, зимней тишиной. За стенами стих ветер, уступив место мягкому, почти беззвучному снегопаду. Снег, казалось, шёл вечно, но его мерное падение не утомляло, а убаюкивало. Он вился за окнами ленивыми, призрачными спиралями, мягко касаясь подоконников и крыши, словно кто-то на небесах нежно сдувал его с ладоней. Свет редких фонарей за окнами пробивался сквозь искристую вуаль, отражаясь в стекле тёплыми, золотистыми пятнами. Внутри комнаты было тихо и невыразимо уютно. В углу потрескивала чугунная печка, выбрасывая в воздух крошечные, оранжевые искорки. Она излучала мягкое, почти кошачье тепло, которое обволакивало и расслабляло, проникая в каждую клеточку тела. Воздух был тяжёлым и густым, наполненным ароматом сушёных трав — терпкого чабреца, нежной лаванды, горьковатого зверобоя — и тонким, древесным запахом прогретой сосны. С потолочных балок свисали аккуратные связки целебных трав, а постель была свежей, идеально ровно заправленной — как и всё, чего касалась рука Леви. Анастасия сидела на самом краю кровати, закутавшись в лёгкий, но невероятно тёплый шерстяной плед цвета топлёного молока. Её волосы — ещё влажные и мягкие, пахли мылом и лавандой, напоминая о только что пережитом блаженстве. Тонкие, тёмные пряди прилипали к её шее, скользили по плечам, щекоча кожу и вызывая лёгкую дрожь. Её щёки всё ещё горели после горячей воды — они были румяными, как после долгой пробежки по морозному полю, а глаза блестели живым, искренним огнём. Она говорила — оживлённо, с порывами смеха, пересказывая сцену, где Конни, в одном только полотенце, в панике отбегал от Ханджи, которая, в свою очередь, с азартом швырялась мыльными губками, как боевыми снарядами. Её смех наполнял комнату, был таким настоящим, что почти звенел. Леви стоял у стола, закатав рукава идеально белой рубашки до локтей. Он неспешно, с невероятной аккуратностью выжимал полотенце, складывая его ровно, с точностью, достойной сапёра, разминирующего бомбу. Тени от пламени печи колыхались на его лице, играя на острых скулах и под глазами, делая его черты ещё более выразительными, но при этом мягкими. Он не смотрел на полотенце — его взгляд, спокойный и внимательный, был прикован к ней. Словно он слушал не столько слова, сколько её голос, её смех, её дыхание — сам ритм жизни, бьющийся в ней. — Ты бы видела себя со стороны, — сказал он негромко, когда её смех стал тише. — У тебя на лбу была пена. Как у старого клоуна. Только грустного. — О, спасибо, Капитан, — фыркнула она, отводя взгляд, чтобы скрыть лёгкую, но искреннюю улыбку. Она почувствовала, как тепло разливается по её груди. — А у тебя на плече всё ещё прилипло перо от подушки. Это ужас! Полная дискредитация перед строем. Он хмыкнул, и в этом звуке было столько тепла, сколько она никогда раньше не слышала. Медленно подошёл и положил идеально сложенное полотенце на край кровати. Остановился напротив неё, на расстоянии вытянутой руки. Между ними повисла пауза — не неловкая, нет — та особенная тишина, которая живёт между близкими, кому не нужны слова, чтобы говорить. Это была тишина, наполненная невысказанными чувствами, которые витали в воздухе, смешиваясь с запахом трав. Анастасия подняла взгляд. Свет от лампы скользнул по её ресницам, отразился в зрачках, делая их похожими на два тёмных, глубоких омута. Леви смотрел на неё чуть дольше, чем обычно позволял себе. Его взгляд был прямым, но в нём не было привычной суровости — только мягкое, тяжёлое тепло, которое, казалось, проникало прямо ей в душу. Спокойное, как ночь. — Сегодня ты смеялась. По-настоящему, — произнёс он тихо, словно это было самым важным наблюдением за весь день. — Это хорошо. Анастасия встала и подошла к окну, вглядываясь в темное небо. Она чуть сжала плед у шеи, как будто защищаясь от чего-то внутри, и кивнула. Голос её стал совсем тихим, почти неуверенным: — Когда ты рядом, я чувствую себя в безопасности… Даже после всего… после леса… Его лицо на мгновение помрачнело, но он быстро взял себя в руки. Он подошёл ближе и встал рядом. Его пальцы коснулись её щеки — осторожно, как ветер касается шёлка. Она вздрогнула, но не от холода — от этого прикосновения, от тепла его ладони, которое, казалось, исцеляло. Прислонилась к ней, как будто это было самым естественным в мире. — Завтра — отдых. Нас никто не тронет. Ни приказы, ни миссии, ни чужие глупости, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты просто была рядом. Его голос звучал ниже, чем обычно, как будто пропитанный огнём из печки. Она прикрыла глаза на мгновение, а потом шагнула ближе — не ногами, не телом, а всем своим существом. Он обнял её — рукой за плечи, другой коснулся талии. Не сжимая, не навязчиво — просто чтобы чувствовать, что она здесь. Живая. Тёплая. Его. Анастасия прижалась к нему всем телом, уткнувшись в его ключицу, вдохнув запах его рубашки — свежей, чуть влажной ткани и чего-то очень родного, незаменимого, как память о доме, которого никогда не было. — А если… я не захочу тебя отпускать вообще? — прошептала она, подняв на него глаза, полные слёз. Он наклонился ближе. Их лбы коснулись. Его губы — почти не касаясь — прошептали у её уха: — И не придётся. Плед, который он уронил, лежал ослепительно-белым на истертом дереве, безмолвное свидетельство разрушенного контроля. Леви этого не видел. Он видел лишь бешеный пульс, бьющийся о уязвимую кожу горла Анастасии, необузданное желание, отражающееся в её широко раскрытых янтарных глазах. Месяцы украдкой брошенных взглядов в столовой, напряжённое молчание во время стратегических сессий, мимолётные прикосновения под видом поправления её экипировки УПМ — осторожная дистанция, которую он поддерживал, испарилась, как туман, под жаром её признания, и жуткий ужас, всё ещё цеплявшийся за них обоих. Воспоминание о стычке в лесу, о её силуэте в чужой крови, снова обрушилось на него, яростно смешавшись с видом её, дрожащей перед ним, предлагающей себя. — Леви… — снова выдохнула она, дрожащим, доверчивым голосом. Это был последний рывок. Низкий, хриплый звук вырвался из его горла, первобытный и жадный. Рука, запутавшаяся в её волосах, напряглась, приподняв её лицо, в то время как другая, всё ещё сжимавшая её бедро, скользнула ниже, сжимая ткань её брюк, прижимая её к себе с силой, от которой перехватило дыхание. Его рот обрушился на её губы — не с той сдержанной интенсивностью, что была мгновениями ранее, а с отчаянным, всепоглощающим огнём. В этом поцелуе не было ни колебаний, ни возможности отступить. Это было требование, порождённое страхом, облегчением и такой глубокой потребностью, что она граничила с насилием. Его язык скользнул ей в рот, пробуя на вкус её вздох, требуя капитуляции. Анастасия встретила его с таким же пылом, и её первоначальный шок сменился отчаянным ответным голодом. Её руки, сжимавшие его плечи, скользнули по его шее, пальцы зарылись в короткие тёмные волосы на затылке. Она ответила на поцелуй с неловкой, но яростной яростью, поддерживая его отчаяние своим собственным. Холодная каменная стена прижималась к её спине, прижимая её к земле, и мир растворялся в ощущениях: объятие его тела, грубое царапанье его мозолистых пальцев по чувствительной коже над её поясом, опьяняющий вкус его — кожи, стали и чего-то неповторимого, напряжённого, присущего Леви. Он прервал поцелуй, но лишь для того, чтобы скользнуть губами по её подбородку, а его зубы задели её шею. Она выгнулась, сдавленно всхлипнув, и откинула голову на камень. — Леви, — выдохнула она, больше моля, чем произнося имя. Его ответ не заставил себя ждать. Руки, ловкие и поразительно уверенные, несмотря на дрожь, которую она чувствовала по нему, двинулись. Одна скользнула обратно, чтобы обхватить её лицо, большой палец коснулся её припухшей от поцелуя нижней губы. Другая потянулась к пуговицам её стандартной рубашки. Он расстёгнул их с солдатской быстротой, маленькие диски легко раздвинулись под его прикосновением. Изношенная ткань распахнулась, обнажив простую хлопчатобумажную сорочку под ней. Он не останавливался, поднимая сорочку вверх, дюйм за дюймом обнажая её кожу мерцающему свету фонаря — бледный изгиб живота, изящную клетку рёбер, наконец, выпуклость груди, заключённой в практичную, простую бандо. Леви замер на мгновение, его взгляд обжигал её обнажённую кожу. Дыхание перехватило, по телу снова пробежала видимая дрожь, конфликт между непреодолимой потребностью и укоренившимся самоконтролем отражался в сжатых челюстях, в яростном взгляде серых глаз. Он выглядел… опустошённым. Голодным. Анастасия потянулась к его щеке, её пальцы дрожали, когда она коснулась его щеки. — Всё в порядке, — прошептала она хриплым голосом. — Я хочу этого. Я хочу тебя. Пожалуйста. Это слово повисло между ними, уязвимое и абсолютное. Это слово, это доверие разрушили последние остатки его самообладания. Рычание вырвалось из его груди. Он снова завладел её ртом, целуя с острой, обжигающей страстью, а его рука скользнула под бандо, мозолистая ладонь царапала мягкую припухлость, прежде чем найти сосок. Она вскрикнула, подцепив его губы, от острого, пронзительного ощущения она выгнулась ещё сильнее. Он перекатывал вершинку между большим и указательным пальцами, и от трения волны тепла пронзили её сердце. Он прервал поцелуй, тяжело дыша. — Кровать, — прохрипел он, и это единственное слово было пропитано желанием. Он не стал спрашивать, не стал колебаться. Он обхватил её колени рукой и без усилий поднял. Она прижалась к нему, уткнувшись лицом в его шею, вдыхая его запах — пот, кожа, лёгкий след трубочного дыма — пока он нес её несколько шагов к узкой койке. Он уложил её с неожиданной осторожностью, не отрывая от неё взгляда, тёмного и беспокойного. Опустившись на колени у кровати, он вдруг начал двигаться размеренно и сосредоточенно. Он быстро, экономно снял с себя куртку и майку, обнажив крепкую, мощную мускулатуру, отточенную годами сражений, испещрённую бледными шрамами, которые ей хотелось исследовать. Он сбросил ботинки. Затем его руки легли на застёжки её брюк. Его взгляд остановился на ней, ища разрешения, подтверждения, даже сейчас. Она кивнула, не в силах говорить, сердце колотилось о рёбра, словно пойманная птица. Он стянул с неё грубую ткань, отбросив её в сторону, оставив на ней лишь сорочку, спущенную на талию, и простую накидку. Его взгляд блуждал по ней, свет фонаря окрашивал её тело в переливающееся золото и тени — длинные линии ног, изгиб бёдер, мягкий живот. Выражение его лица было почтительным и хищным. Он наклонился над ней, опираясь одной рукой на тонкий матрас возле её головы. Другой рукой он провёл обжигающую дорожку от её колена вверх по внутренней стороне бедра, его прикосновение было лёгким, как пёрышко, но обжигающим. Она вся задрожала, ожидание сжалось в комок где-то внизу живота. Его пальцы нащупали край её простого нижнего белья. Он замер, его взгляд был пристальным, вопросительным. — Анастасия, — его голос был хриплым и скрипучим. — Последний шанс. Скажи «стоп». Она покачала головой, коснувшись напряжённой линии его челюсти. — Не останавливайся. — Её голос был на удивление ровным. — Ты мне нужен. Весь ты. Неистовое желание в её словах погубило его. Он зацепил пальцами за пояс, мучительно медленно спуская последний барьер с её ног, не отрывая от неё взгляда. Прохладный воздух целовал её недавно обнажившуюся кожу, заставляя её дрожать. Затем его рука вернулась, скользнув выше, пальцы нашли скользкое тепло между её бёдер. Она ахнула, бёдра оторвались от тонкого матраса, когда он впервые прикоснулся к ней так интимно, его мозолистые кончики пальцев исследовали складки, уже влажные от желания. Он пристально смотрел на её лицо, читая каждое вздрагивание, каждый вздох, его собственное дыхание стало хриплым и прерывистым. — Леви, — простонала она, откидывая голову на подушку. — Пожалуйста… Он убрал руку. Внезапное отсутствие было мучением. Она смотрела, затаив дыхание, как он расстегивает брюки, освобождаясь. Его вид — твёрдый, плотный, разгорячённый желанием — вызвал в ней новую волну жара и первобытного страха. Он расположился между её ног, упираясь головкой своего члена в её вход. Его тело было напряжено, на лбу выступили капли пота, серые глаза, прожигающие её взгляд, полные ужасающей, прекрасной силы. — Посмотри на меня, — скомандовал он хриплым голосом. Она с трудом открыла свои глаза, глядя ему прямо в его. — Это может быть больно. Никаких извинений, только суровая правда. Она кивнула, собираясь с духом, впиваясь пальцами в грубое одеяло под собой. — Я знаю. Только… не останавливайся. Он задержал её взгляд, и в буре его глаз читалось безмолвное обещание. Затем, сдержанным толчком, который, как она знала, противоречил отчаянному голоду, который двигал им, он толкнул её вперёд. Резкая, разрывающая боль, внезапная и глубокая. Анастасия вскрикнула, инстинктивно выгнувшись, ногти царапали одеяло. Леви мгновенно застыл, глубоко погрузившись в неё, его тело напряглось, каждый мускул напрягся. Дыхание с шипением вырывалось сквозь стиснутые зубы. — Дыши, — процедил он, голос его дрожал. — Просто дыши, Анастасия. Посмотри на меня. Она с трудом открыла глаза, от шока от вторжения в уголки глаз навернулись слёзы. Его лицо было всего в нескольких сантиметрах от её, изборожденное болью — не физической, а мучительной от того, что он не двигался, чувствовал её напряжение вокруг себя, причинял ей боль. Костяшки пальцев побелели там, где он сжимал одеяло у её головы. Неприкрытая уязвимость в его обычно непроницаемом взгляде шокировала сильнее боли. — Все хорошо? — прохрипел он, и это единственное слово прозвучало с напряжением. Она прерывисто вздохнула, сосредоточившись на связи в его взгляде, на ощущении его внутри, на ощущении, когда он растягивал её до невозможности полноты. Первоначальная острота постепенно угасала, сменяясь глубоким, ноющим давлением. Она едва заметно кивнула. — Хорошо. Продолжай… продолжай. Медленно. Он застонал, в этом стоне слышалось чистое облегчение, смешанное с отчаянным желанием. Он начал двигаться, почти полностью выйдя из неё, прежде чем снова войти с мучительной медлительностью, на этот раз глубже. Натяжение было интенсивным, подавляющим, но острота исчезла, уступив место наполненности, чуждой, но странно притягательной. Он снова двинулся, медленно, размеренно скользя, не отрывая от неё взгляда, высматривая малейшие признаки беспокойства. Каждый осторожный толчок облегчал путь, трение сменялось чем-то другим… искрой глубоко внутри, тихим жаром, разливающимся по животу. Она осторожно пошевелила бёдрами, встречая его следующий толчок. У неё вырвался вздох, на этот раз от испуганного удовольствия. Леви поймал его. Его глаза вспыхнули, потемнев до невыразимой ярости. — Ещё, — грубо приказал он. — Двигайся вместе со мной. Она повиновалась, сначала осторожно, затем всё увереннее, по мере того как трение разжигало разгорающийся огонь. Боль осталась воспоминанием, сменившись нарастающим давлением, восхитительной мукой, требующей большего. Его толчки стали чуть сильнее, чуть быстрее, всё ещё контролируемые, но движимые растущей потребностью, отражавшейся в её собственных движениях. Он наклонил голову, и его губы нашли её губы в поцелуе, который был не таким отчаянным, но более поглощающим, в общем ритме, вторящем движению их тел. Тщательная сдержанность растворилась. Ритм изменился. Тщательный контроль Леви дал трещину. Неуверенные движения Анастасии стали смелыми, её бёдра поднимались навстречу каждому толчку, вызывая хриплый стон из глубины его груди. Его рука соскользнула с одеяла, пальцы снова запутались в её волосах, удерживая её, пока его рот пожирал её. Медленное, глубокое скольжение становилось всё быстрее и сильнее, движимое жаждой, которая отдавалась в их соединённых телах. Боль переросла в чистое ощущение. С каждым мощным толчком жар всё сильнее сжимался в её естестве, давление росло за пределами всего, что она знала. Трение ощущалось не только там, где они соприкасались; оно было повсюду — царапанье его влажной от пота груди о её чувствительные соски, собственническая хватка его руки на её бедре, отчаянное прикосновение его губ. Она чувствовала, как распадается, мир сужается до тела Леви над ней, внутри неё, ощущение того, как он ведёт её к грани, которую она не до конца понимала, но в которой отчаянно нуждалась. — Леви! Её крик был сдавленным, наполовину ужасом, наполовину мольбой, когда спираль лопнула. Наслаждение, раскалённое добела и сокрушительное, взорвалось внутри неё. Её тело сжалось вокруг него, содрогаясь, каждый нерв пел. Она выгнулась на тонком матрасе, запрокинув голову, и рыдание застряло в горле, когда волна за волной накатывали на неё. Ощущение, как она сжимается вокруг него, звук его имени, вырывающегося из её губ в экстазе, было гибелью Леви. Гортанный рёв вырвался из него, дикий и первобытный. Его толчки стали неистовыми, отчаянными, теряя всякий ритм в погоне за собственной разрядкой. Он глубоко погрузился в её пульсирующий жар, крепко прижимая её бёдра к себе, пока его собственное тело яростно содрогалось. Его разрядка пульсировала в ней, горячая и требующая, окончательная капитуляция всепоглощающего огня. Он рухнул вперёд, перенеся вес на предплечья, прижавшись лбом к её лбу, оба задыхались, дрожали, скользкие от пота, воздух был пропитан запахом соли, секса и исчерпанного желания. Наступила тишина, тяжёлая и глубокая, нарушаемая лишь прерывистой симфонией их дыхания и тихим мерцанием догорающего фонаря. Тело Леви тяжёлым, успокаивающим грузом прижимало её к тонкому матрасу. Он не шевелился, его лицо всё ещё уткнулось ей в шею, его горячее и прерывистое дыхание обдавало её влажную кожу. Анастасия лежала под ним, её тело гудело, разум был ошеломлённо пуст. Она свободно обняла его за спину, чувствуя, как напрягаются мощные мышцы, как быстрое биение его сердца у её груди постепенно замедляется. За тонкими стенами его покоев доносились звуки форта — далёкие крики, лязг металла, непрекращающийся гул жизни, живущей на грани, — суровым напоминанием о мире за пределами этой хрупкой близости. Леви пошевелился, его губы легонько, почти нерешительно, коснулись пульсирующей жилки под её подбородком. Она дышала чаще. В груди — ни одного рационального слова. Только ощущение: он здесь. Он рядом. Это по-настоящему. Это происходит. Она чувствовала себя такой обнажённой — не только телом, но и душой. Это была уязвимость, которую он принял с такой нежностью, что она казалась силой. Анастасия лежала рядом, прижавшись к нему щекой, завернувшись вместе с ним в тот самый плед. Он обнимал её одной рукой, а другой водил по её спине едва заметно, почти в такт дыханию. — Ты в порядке? — спросил он, уткнувшись губами в её висок, его голос был глухим и тёплым. — Никогда не была более в порядке, — прошептала она, и закрыла глаза. Она чувствовала: он не отпустит. Ни завтра. Ни через год. Ни через всё то, что ждёт впереди. И если это была любовь — то она была такой: тихой, глубокой, не пугающей. И где-то за окнами крепости продолжал падать снег — медленно, спокойно, как благословение.