Тёплый отблеск

В кабинете Эрвина Смита, расположенном на верхнем этаже штаба, царил полумрак. За окном, куда пробивались редкие лучи вечернего солнца сквозь плотные, серые облака, виднелся город, словно умытый недавним дождем. Воздух был прохладным и влажным, напоенным запахом старой бумаги и дерева. Голос Смита звучал ровно, почти холодно, но в уголках его глаз мелькнула усталая тень удовлетворения. — Подозрения с нас не сняли, — произнес он, стоя у окна. Его руки были сложены за спиной, как у человека, который только что сделал опасный, рискованный ход и теперь ждал, как отзовется доска. — Но я сделал так, что теперь они будут смотреть в другую сторону. Леви сидел на краю стола, скрестив руки на груди. Его взгляд был прямым и проницательным, но в глубине глаз скрывалась едва заметная настороженность. Он слушал внимательно, не проронив ни слова, пока Эрвин не закончил. — Как? — коротко спросил Леви. В его голосе не было ни удивления, ни одобрения — только холодное, деловое любопытство. — Я подал им полуправду, — Эрвин чуть усмехнулся, его губы изогнулись в тонкой, едва заметной улыбке. — Слил сведения об одном из отделов, связанных с Центральным гарнизоном, намекнул, что утечка произошла именно там. Подкрепил это «случайно найденными» документами, которые привели их по ложному следу. И — что важно — достал одобрение церковного ордена, чтобы прикрыть эту версию. — Церковь? — Леви приподнял бровь, выражая недоверие. — Они обычно держатся подальше от наших дел. — Обычно, да, — Эрвин сделал шаг к столу и положил на него несколько запечатанных свитков. Они были перевязаны тонкой бечевкой и запечатаны воском. — Но у меня остались старые контакты. Один из высоких братьев когда-то был… другом моего отца. Я предложил им сделку: мы оставляем их вне политических дрязг, а они официально подтверждают, что видели «подозрительную активность» не у нас. Леви молчал, глядя на него исподлобья. Его взгляд скользнул по свиткам, а затем снова вернулся к лицу Эрвина. В этих глазах читалось понимание и одобрение, хотя ни один мускул не дрогнул на его лице. — Значит, мы выиграли время, — сказал Леви, его голос был глухим и низким. — Не просто время, — Эрвин сел в кресло, положив руки на подлокотники, и, переплетя пальцы, наклонился вперед. Его поза была расслабленной, но взгляд оставался острым и напряжённым. — Мы получили месяц. За это время нужно успеть всё, что сможем. Потом они вернутся за нами — и уже всерьёз. Вечер был тихим, не по-столичному. В городе, где обычно царила суматоха и шум, сейчас стояла непривычная тишина. Лишь где-то вдалеке хрипло скрипела тележная ось, да ветер цеплялся за карнизы, шурша старой черепицей. Анастасия шагала по коридору, чувствуя под ногами привычный скрип половиц казармы Разведкорпуса. Каждый шаг отзывался в её сердце странным чувством, не от тревоги, а скорее от странного чувства дома, которое она уже начала забывать. Леви шёл рядом, как всегда молчаливый, но его шаги отдавали ту же ноту возвращения. Дверь в их комнату поддалась с лёгким скрипом, и они вошли внутрь. Первым их встретил тихий, чуть укоризненный «мяу». Из-под кровати важно выскользнул кот — чёрный, как ночь, с белым пятном на шее, словно нарисованным чётким мазком кисти. Его янтарные глаза, такие же, как у Анастасии, светились в полумраке, и он подошёл к ним, подняв хвост трубой. — Жив ещё, — пробормотал Леви, опускаясь на корточки, чтобы погладить зверя. Кот, будто нарочно, встал так, чтобы его гладили обеими руками сразу, и замурлыкал, вибрируя всем телом. Анастасия усмехнулась, присев рядом. Кот ткнулся носом в её ладонь, словно проверяя, не исчезнет ли она снова. — Соскучился, — тихо сказала она, нежно почесывая кота за ухом. — Или просто голоден, — отозвался Леви, но угол его губ дрогнул, выдавая, что он думает иначе. В комнате пахло выстоявшимся деревом, тканью и чем-то ещё... домашним. Анастасия поймала себя на том, что впервые за долгое время не чувствует под кожей напряжения, как струну, готовую порваться. Может, ненадолго, но этот вечер был их.

***

Сумерки уже опустились на Штаб Разведкорпуса, и последние лучи заходящего солнца пробивались сквозь высокие окна. Внутри царила тишина. Трое офицеров молча поднимались по скрипучей деревянной лестнице к старому архиву. После последнего удара по репутации корпуса здесь всё ещё витала напряжённость, но благодаря договорённости Эрвина с орденом Святого Плаща трибуналы были отложены, и у них появился редкий шанс работать без слежки и постоянных допросов. Свет керосиновой лампы тускло освещал ряды пыльных шкафов. Воздух был тяжёлым и прохладным, каждый шаг отдавался глухим эхом — будто само прошлое затаило дыхание в ожидании, когда его снова потревожат. Анастасия шла между Леви и Ханджи. Перчатки скрывали её руки, но не дрожь, что передавалась в каждый шаг. После нападения в переулке и бессонных ночей с кошмарами ей было трудно даже держать себя в руках. Её янтарные глаза метались по сторонам, словно выискивая знакомые тени из кошмаров. Но именно из-за этого она шла сюда — в надежде найти ответы, которые могли бы навсегда выгнать эти тени из её жизни. Ханджи без лишних слов рванула один из архивных ящиков. Пыль взвилась в воздухе, запах старой бумаги, затхлых чернил и времени напомнил о том, когда эти документы были чем-то живым. Пожелтевшие отчёты, замятые чертежи, выцветшие газетные вырезки… — Вот… — пробормотала она, вытаскивая засаленную папку. Она была тонкой, но, казалось, весила тонну. — «Семья Лоррейн. Материалы следственной комиссии при юрисдикции Церкви Воли». Это может быть то, что нам нужно. Анастасия замерла. Леви осторожно взял папку из рук Ханджи. Он пролистывал страницы медленно, взглядом хищника, выискивающего важное, и его лицо было непроницаемым, как всегда. — Здесь сказано, — заговорил он ровно, — что несколько лет над родом Лоррейн проводились неофициальные биологические эксперименты. Якобы… их кровь могла подавлять трансформацию в титана. Но… — он перевёл взгляд на неё, глаза потемнели, — после провала одной из серий исследований церковь объявила род «осквернённым», и фанатики из «Ордена Чистоты» устроили «очищение». Огнём. — Они… просто сожгли их, — выдохнула Анастасия. Лицо стало белее бумаги. Её глаза, полные ужаса, смотрели в пустоту. — Я… помню пламя. Крики. Меня спасла служанка… она сбежала со мной ночью. — Её звали Верена, — вмешался новый голос. Эрвин стоял в дверях, будто был здесь всё время, и держал в руках свежую папку. На обложке — следы недавней печати. — Мы её нашли, — сказал он коротко. — Верена Гайльштадт. Бывшая служанка дома Лоррейн. Она выжила, сменила имя, вышла замуж и живёт в округе Сина. Через две недели устраивает бал для знати. Анастасия подняла взгляд, и в нём зажглось что-то твёрдое. — Я должна с ней поговорить. Она единственная, кто видел всё. Она — мой единственный шанс. — И, возможно, хранит вещи или записи, — добавила Ханджи, листая папку. — Если эти материалы правдивы, твоя кровь — ключ к разгадке. — Поэтому мы не пойдём напролом, — ровно сказал Эрвин. — Сина — это элита. Бал — идеальный шанс проникнуть незаметно. Нам нужны маскировка, приглашения и легенда. — И всё это — в ближайшие дни, — буркнул Леви, захлопывая папку. В его голосе звучало раздражение, но в глазах — решимость. — Чудесно. — Я подключу Армина, Сашу, Жана, — оживлённо сказала Ханджи. — С переодеванием проблем не будет. С выдержкой бала — другое дело. Там половина гостей может быть шпионами или фанатиками. Анастасия не отрывала глаз от стола, пальцы так сильно вцепились в дерево, что побелели костяшки. Только когда Леви тихо коснулся её руки, она выдохнула, словно только что задержала дыхание на несколько минут. — Мы найдём ответы, — сказал он тихо, но с уверенностью. — В этот раз — до конца. В помещении воцарилась тишина, в которой было ясно одно: это будет не просто игра в разведку. Это — встреча лицом к лицу с прошлым, которое ещё не закончено.

***

В кабинете штаба было тихо — тишина, непривычная для этих стен, где обычно гремели шаги, спорили голоса и стучали печати. За окном жарило позднее августовское солнце, и от этого коридоры казались ещё пустее, словно замерли в ожидании чего-то неизбежного. В кабинете было тепло, окна были открыты, и лёгкий ветерок шевелил бумаги на столе. Леви стоял у высокого окна, спиной к Анастасии. Его плечи были чуть напряжены, руки — в карманах брюк, а кулаки — крепко сжаты. Он смотрел вдаль, на выгоревшие на солнце крыши города, но видел что-то другое: предстоящие битвы, лица павших товарищей и ту опасность, что теперь висела над ними. — Что-то случилось? — осторожно спросила она, присаживаясь на край стола. Её голос был тихим, словно она боялась нарушить эту хрупкую тишину. — Нет, — коротко ответил он, но задержался на полуслове, как будто подбирал формулировку. Он перевёл взгляд на своё отражение в стекле, и его лицо казалось ещё более мрачным, чем обычно. — Я просто… не хочу ждать. Она нахмурилась, её янтарные глаза выражали недоумение. — Ждать чего? — Того, что всё может пойти к чертям. Ты знаешь, что впереди. Я… хочу, чтобы ты была моей женой до того, как мы снова полезем в это дерьмо. Сердце на мгновение ухнуло вниз. Анастасия прикусила губу, пытаясь осознать его слова. — Леви… но мы же… — она растерянно усмехнулась, — мы говорили об этом… позже. После всего. — Позже — это слово, которое слишком часто превращается в «никогда». — Он наконец обернулся, его взгляд был прямым и пронзительным. Он сделал шаг к ней, сокращая расстояние до минимума. — Я не из тех, кто откладывает то, что важно. Она замолчала, чувствуя, как внутри всё перемешалось — тревога, удивление, тепло. Она видела его лицо, обычно каменное, сегодня оно казалось просто усталым, а привычная напряжённость отсутствовала, делая его облик непривычно мягким. — Ты делаешь это потому что… боишься? — тихо спросила она, её голос был еле слышен. — Потому что хочу. Потому что… — он на секунду отвёл взгляд, будто собирался с силами. Он глубоко вдохнул, а затем посмотрел на неё снова. — Потому что ты та, за кого я готов драться до последнего. И да, может, я и боюсь, что потеряю тебя. Но не настолько, чтобы сидеть сложа руки. Его рука медленно поднялась, и он нежно коснулся её щеки, его пальцы были прохладными. Анастасия прикрыла глаза, наслаждаясь этим редким, но таким драгоценным моментом. Через час всё уже было решено. В небольшой комнате на первом этаже, с деревянными стенами и столом, на котором стояла единственная свеча, они стояли рядом. Воздух был наполнен ароматом воска и старого дерева. Ханджи, с каким-то неприлично радостным видом, держала в руках книгу с выцветшей обложкой. Её глаза за очками блестели от волнения. Эрвин стоял чуть в стороне, сдержанно наблюдая, но в его взгляде читалось что-то похожее на одобрение. Слова были простыми, почти будничными. Не было ни цветов, ни музыки — только потрескивание фитиля свечи и лёгкий запах дыма. Когда Ханджи произнесла последнее, Анастасия поймала себя на мысли, что всё это кажется сном. Но тёплая ладонь Леви, уверенно сжавшая её пальцы, напомнила — всё происходит на самом деле. После короткой церемонии Ханджи хлопнула в ладони, едва не уронив книгу. — Всё, вы официально женаты! — и, не удержавшись, добавила, — Даже не верится, что Леви Капитан «Я-всё-делаю-молча» женился в тишине и без драки. — И без твоих идиотских шуток это было бы идеально, — пробормотал он, но уголок губ всё-таки дрогнул. Эрвин только слегка кивнул и, проходя мимо, тихо сказал: — Правильное решение. Когда они остались вдвоём, Леви наклонился ближе, его голос стал почти шёпотом: — Теперь ты моя. Без «позже».

***

Воздух в главном зале, где обычно царили строгий порядок и дисциплина, был непривычно наэлектризован. Вместо звона клинков и обсуждения стратегий здесь раздавались негодующие вздохи, шорох шёлковых тканей и приглушённый смех. Жан, с лицом, похожим на выжатый лимон, стоял перед зеркалом в полный рост, сжимая в кулаке кончик атласного узла на шее. Чёрный аксессуар душил его сильнее, чем петля, а синий бархатный камзол с золотым шитьём казался чужой кожей. Он дёрнул ворот, и его лицо перекосилось от отвращения. — Это хуже, чем сражение с титанами! Почему я должен натягивать на себя это? — Потому что у тебя идеальная внешность для богатого, самовлюблённого наследника, — весело отозвалась Ханджи, стоя рядом с Армином. Она сияла от энтузиазма, потирая руки. В её глазах, скрытых за стёклами очков, играли озорные огоньки. — Богатого?! — возмутился Жан, его брови сошлись на переносице, а в глазах читалось недоверие. — Ты — наследник торговой гильдии из Митраса, — терпеливо объяснил Армин. В его руках был список прикрытий, а на лице — сосредоточенность. Он периодически сверял записи, будто писал диссертацию. — А Анастасия — твоя двоюродная сестра. Легенда должна быть продуманной до мелочей. — Великолепно, — пробормотал Жан, с досадой дёргая за ворот. — Надеюсь, этот бал стоит моих мучений. В другом углу зала Леви стоял с каменным лицом, пока портной из гарнизона отмерял на нём роскошный чёрный камзол с серебряной вышивкой, едва заметной на матовой ткани. Он держал руки за спиной, его поза была напряжённой, но безупречной. — Ты выглядишь как аристократ-призрак, — усмехнулась Анастасия, подходя к нему. Её платье ещё шили, но она уже была в лёгком шёлковом плаще, который струился при движении, и её янтарные глаза светились. Леви лишь метнул на неё короткий взгляд. — Я буду твоим телохранителем. Немногословным. И, желательно, оставшимся в тени. — Это у тебя всегда получалось, — слабо улыбнулась она, но в её глазах была усталость. — А ты готова быть изнеженной госпожой из высшего общества? — Если ты рядом — справлюсь, — тихо ответила Анастасия. Он ничего не сказал, но его рука мягко коснулась её, почти неощутимым движением, которое могли бы заметить только они вдвоем. Она почувствовала тепло его пальцев и на мгновение забыла о тревоге. С того места, где наблюдали Эрвин и Ханджи, это движение не осталось незамеченным. Ханджи едва заметно прищурилась, а Эрвин — лишь чуть приподнял уголок губ. Они знали больше остальных и обменялись коротким, почти неосязаемым кивком — молчаливым подтверждением тайны. — Ну что ж, — негромко произнёс Эрвин, когда портные наконец закончили примерки. — Если вы убедите высшее общество, что явились на бал не как солдаты, а как те, кем притворяетесь, у нас появится шанс. Не забывайте: одна ошибка может стоить нам больше, чем жизни. — Слышали? — фыркнул Жан. — Даже Эрвин считает это хуже боя. — Ошибок не будет, — сухо бросил Леви. Его взгляд на мгновение снова скользнул к Анастасии. Она едва заметно кивнула — и это был их негласный договор, понятный только им двоим. — О, ну это же трогательно, — не удержалась Ханджи и слегка хлопнула в ладони. — Даже до свадьбы они уже ведут себя как семейная пара! — До свадьбы? — переспросил Жан, мгновенно оживившись. — Так, значит, это ещё впереди? Микаса метнула на него хмурый взгляд, а Армин смущённо поправил свой узел на шее: — Они же… ну, Леви сделал предложение. Это все знают. Анастасия едва заметно замерла, но Леви даже бровью не повёл. Он лишь ответил сухо: — Меньше болтовни, больше дела. Эрвин же, наблюдая за их реакцией, позволил себе невесомую, почти невидимую улыбку. Для остальных Леви и Анастасия оставались просто помолвленными. Но он знал — тайный союз уже заключён, и сейчас всё зависело от того, сумеют ли они сохранить эту правду в тени. — А всё-таки, — внезапно произнёс Жан, поигрывая манжетами камзола, — вы как-то слишком… естественно ведёте себя рядом. Как будто… ну, не знаю. — Он замялся, но глаза его метнулись от руки Леви, всё ещё едва касавшейся руки Анастасии, к её лицу, и обратно. — Как будто это давно уже не новость. — Жан, — устало выдохнула Микаса, — у тебя просто фантазия слишком бурная. — Может, и так, — буркнул он, но от Леви не отвёл взгляда. Капитан ответил на это своим фирменным ледяным взглядом, от которого большинство бойцов предпочитало немедленно замолчать. Но Жан, хоть и отступил, отметил про себя: слишком уж ловко капитан уходит от темы. И эта мысль, как маленький червячок сомнения, поселилась в его сознании. Ночь была тягучей и бесконечной. Тонкий месяц висел над городом, затянутым ночной дымкой. Штаб спал, и только тихий скрип старых половиц нарушал покой. Анастасия никак не могла найти себе места. Сон не приходил, и она, стараясь не шуметь, выбралась в маленькую, душную столовую. Заварила чай — терпкий, горьковатый, от которого горло саднило, и уселась за стол, обхватив ладонями кружку, словно та могла согреть её не хуже одеяла. Дверь вдруг скрипнула — и в проёме появился Жан. Волосы растрёпаны, глаза ещё сонные, но шаги уверенные. Он был в одной рубашке, наброшенной поверх штанов. — А я думал, кто это тут шуршит, — пробормотал он, потирая глаза. Кивнул на её кружку. — Тебе тоже не спится? — Бывает, — коротко ответила она, чуть улыбнувшись уголком губ. — Тебе тоже чай налить? — Не откажусь. Он налил себе, сел напротив, и какое-то время они молчали, слушая, как за стенами шелестит ночной ветер и стучат ставни. В тусклом свете лампы его лицо казалось более мягким, чем обычно. Жан первым нарушил тишину: — Знаешь, я всё думаю… ещё пару лет назад мы сидели вот так же, в казарме кадетов. Помнишь? Все спали, а мы с тобой болтали до рассвета. Анастасия кивнула. Воспоминание кольнуло неожиданной теплотой. — Помню. Тогда всё казалось… проще. Жан чуть усмехнулся, но в усмешке было больше грусти, чем иронии. Его взгляд был прикован к пару, который поднимался от кружки. — Тогда я был уверен, что у меня есть шанс. Она подняла на него взгляд, но он не отвёл глаз. Его взгляд был спокойным и честным, без следа обиды или упрёка.

***

Воспоминания. Кадетские годы. Солнце стояло в зените, безжалостно паля, выжигая всё вокруг. Жара была тягучей, словно густой сироп, от которого кожа мгновенно покрывалась липкой плёнкой пота. Курсанты падали с ног после очередного круга, их лица были бледными и осунувшимися, а ноги — свинцовыми, но инструкторы гнали их дальше, не позволяя ни малейшей передышки. Пот стекал по вискам, щипал глаза, а подошвы ботинок оставляли на пыльной земле тяжёлые, смазанные следы. — Ну что, Лоррейн, сдаёшься? — Жан поравнялся с Натой, бежавшей рядом, и нарочно замедлил шаг. Его голос был хриплым от усталости, но в нём слышалась знакомая ехидная ухмылка. — А я-то думал, что ты будешь держаться хотя бы до конца дня. — Могу и дольше, — выдохнула она, не поворачивая головы. Её лёгкие горели, а горло саднило, но она не собиралась показывать слабость. — Конечно можешь, — в его голосе проскользнула едва заметная нежность, которую он тут же попытался скрыть за иронией. — Только краснеешь так, будто я тебе признался в любви. Сзади раздался короткий, как выстрел, смешок Саши, а Армин, бежавший чуть позади, удивлённо взглянул на нее, прищурив глаза. Стыд и смущение мгновенно накрыли её с головой, отчего жар в теле стал ещё сильнее. Она оступилась на ходу, почти споткнувшись о камень, и только сильнее покраснела. Жан довольно фыркнул, словно победитель, снова прибавляя шаг и оставляя её позади. Ночь была холодной. Звёздное небо висело над ними, как чёрное полотно, усыпанное бриллиантами, и казалось, будто тишина сама слушает их дыхание. Костёр трещал, бросая живые блики на уставшие лица ребят. Некоторые уже клевали носом, склонив головы на колени, другие перешёптывались в полголоса. Анастасия сидела чуть в стороне, обхватив колени руками, и смотрела в огонь, словно хотела выжечь в себе остатки холода, пробирающего до костей. — Держи. Я даже не отпил. Жан появился бесшумно, протянув ей кружку с дымящимся кофе. Его шаги затерялись в потрескивании веток, и только когда он оказался рядом, она заметила его. Её взгляд скользнул по его руке — по пальцам, сбитым, ссадинам, огрубевшей коже, которая знала боль тренировок и тяжесть оружия. Потом — выше, к лицу, освещённому рыжим светом огня. И впервые за долгое время в его глазах не было ни колкой ухмылки, ни привычной бравады. Только спокойная, непривычно тёплая мягкость. — Спасибо, — тихо сказала она, осторожно принимая кружку. Пальцы на миг коснулись его руки. Тёплой. Настоящей. — Ну что, теперь точно должны пожениться, — сонным, но ехидным голосом вбросил Конни, едва успевший разлепить глаза. Смех прокатился мгновенно. Саша прыснула так, что чуть не свалилась с полена, Армин смущённо покраснел, Микаса приподняла бровь, а Анастасия, захлебнувшись кофе, покраснела до ушей. Жан театрально закатил глаза и развёл руками, будто сдаваясь на милость толпы. — Видите? Даже звёзды это подтверждают, — сказал он с притворной серьёзностью, кивнув на небо, где сквозь облака пробивался тонкий, дрожащий свет месяца. — Да иди ты… — прошептала она, отворачиваясь к костру, стараясь спрятать лицо, но все прекрасно видели, как у неё дрожат губы — между смехом и возмущением. А внутри у неё всё странно сжалось — тепло, больно, нежно. Жан, уловив это, улыбнулся уже по-другому. Не на показ. И прежде чем отойти, задержал на ней взгляд чуть дольше, чем следовало. В этом взгляде не было шутки. Он говорил без слов: «Мне неважно, что они думают. Я был серьёзен». Кадетский корпус. Ночь. Зал кадетских казарм погрузился в тягучую ночную тишину. Холодный воздух просачивался сквозь щели в окнах, и только редкое поскрипывание кроватей нарушало покой. Анастасия не могла уснуть. Её мучили кошмары, ставшие ещё ярче после того, как на нее было совершено покушение. Она тихо вышла в коридор, чтобы глотнуть свежего воздуха у окна. За её спиной осталась безмолвная темнота, и это одиночество успокаивало. Она не сразу заметила его. Жан стоял, прислонившись к стене, и тяжело дышал. Его лицо было бледным, но на лбу блестели капельки пота. Подойдя ближе, она увидела, что его руки дрожат. — Жан? Ты в порядке? У тебя жар? — её голос звучал тихо и обеспокоенно. Он медленно поднял на неё глаза. В них, обычно полных самодовольства, сейчас читалась какая-то лихорадочная, отчаянная решимость. Он не ответил. Вместо этого он сделал шаг к ней, затем ещё один, пока не прижал её к стене. От него исходило жгучее тепло. — Ната… — прошептал он, и его голос был хриплым. — Я больше так не могу. Каждый раз… когда я вижу тебя… Его руки, дрожащие и горячие, легли ей на плечи. Она растерялась, но не отступила. Её сердце забилось тревожно, но в то же время что-то внутри неё затрепетало от его близости. — О чём ты, Жан? Тебе нужно лечь. Он покачал головой. Глаза его были затуманены лихорадкой, но в их глубине горел огонь, которого она никогда прежде не видела. Он наклонился ближе, и она почувствовала его дыхание — горячее, с запахом полыни. — Ты… ты сводишь меня с ума, — выдохнул он. Его пальцы скользнули по её руке, и он осторожно сжал её. — Я хочу, чтобы ты смотрела на меня. Только на меня. Его лицо было так близко. Анастасия могла видеть каждую ресничку, каждую пору. Она подняла руки, пытаясь оттолкнуть его, но её движения были слабыми и неуверенными. — Жан, пожалуйста… Он не слушал. Его взгляд опустился на её губы. Их лица разделяло всего пару сантиметров. Он так этого желал, так долго представлял себе этот момент. Его лихорадочный мозг рисовал картины: как она этими губами произносит его имя, как нежно шепчет признание, которого он так жаждал. В этот миг для него не существовало ни мира, ни стен, ни войны — только она и это безумное, жгучее желание. Внезапно, его глаза на мгновение прояснились. В них вернулась осознанность, и он, вздрогнув, отпрянул, словно обжёгся. — Нет… — прохрипел он, его руки резко отдёрнулись от неё. Он отступил, его лицо исказилось от боли и стыда. — Прости. Анастасия, задыхаясь от нахлынувших эмоций, прижала ладонь к губам. Она смотрела на него, и в её глазах, полных смущения и обиды, проступили слёзы. Она не плакала, но они блестели, как бриллианты. — Я… я… — она не смогла закончить фразу. Вместо этого она оттолкнулась от стены и бросилась прочь, исчезая в темноте коридора. Жан остался стоять один. Его спина сползла по стене, и он опустился на пол. Тяжесть стыда и лихорадки навалилась на него. Он уткнулся лицом в колени, его горячее дыхание обжигало кожу. Он всё испортил. Штаб Разведкорпуса. В холодном воздухе тренировочного полигона витал запах пота и пыли. Земля под ногами была твёрдой, выбитой тысячами шагов. 104-й отряд теперь был под началом Леви, и их тренировки стали в разы жёстче. Жан, тяжело дыша, наблюдал за Анастасией. Она слушала капитана, стоя чуть впереди группы. Её глаза, обычно такие живые и полные тепла, были прикованы к каждому его движению, к каждому слову. Она смотрела на него так, как не смотрела ни на кого другого. Жан видел этот взгляд — взгляд, полный восхищения и какого-то тихого, почти неосознанного обожания. И это жгло его изнутри, как невидимый огонь. — Это уже слишком, — пробормотал он, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Что слишком? — Эрен, стоявший рядом, оторвался от тренировки, вопросительно глядя на него. Его лицо было влажным от пота, но глаза оставались ясными. — То, как она смотрит на него! Как будто он единственный человек на этой планете! — Жан повернулся к нему, его голос звучал резко и горько. — Жан, успокойся, — Эрен покачал головой. — Она просто уважает его. Он сильный, он... — Да знаю я, какой он! — перебил его Жан, и его голос сорвался на крик. Он знал, что это не только уважение. Он видел, как она неосознанно копирует его жесты, как она старается быть лучше, чтобы заслужить его похвалу. И это убивало его. — Ты ревнуешь, — спокойно, без упрёка, заметил Эрен, и это было последней каплей. Жан не ответил. Он лишь сжал кулаки ещё сильнее, а в его глазах вспыхнула ярость. Он бросил взгляд на Анастасию. Она по-прежнему стояла, зачарованная Леви, не замечая ничего вокруг. А Леви, в свою очередь, хоть и не смотрел на неё, но, казалось, чувствовал её взгляд, и в его суровом облике появлялось что-то неуловимое, что-то, что Жан не мог ни понять, ни принять. После битвы с Женской особью. Огни лагеря рвали темноту, отбрасывая дрожащие тени. В воздухе висел едкий запах гари и свежей крови, смешанный с ароматом влажной земли и хвои. Тишину, обычно прерываемую лишь далёким воем титанов, прорезали быстрые шаги. Леви вышел из мрака — на руках он нёс Анастасию. Её тело обмякло в его руках, руки безжизненно свисали вдоль его бёдер, а голова безвольно покоилась у него на плече. На виске запеклась кровь, густая, тёмная, её волосы слиплись от грязи и пота. Дыхание было еле слышным, лёгкие, казалось, боролись за каждый вдох. Леви держал её так, словно любое движение могло лишить её жизни, прижимал ближе к себе, будто этим нежным, но стальным объятием удерживал её здесь, в мире живых. — Капитан… — голос Жана сорвался. Он рванулся навстречу, его глаза расширились от ужаса, а сердце сжалось в ледяной комок. — Чёрт… Анастасия?! Он метнулся вперёд, но Леви сделал неуловимый шаг в сторону, крепче прижимая девушку. Его тело было готово к обороне, будто Жан, его собственный солдат, представлял угрозу. — Не трогай, — отрезал он, не повышая голоса, но в нём звенела стальная угроза, что заставила Жана замереть. — Да я не собираюсь мешать! — Жан почти выкрикнул, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Посмотри на неё, мать твою! Она… она же не двигается! Она же… — голос дрогнул, и он не смог закончить фразу. — Она дышит хоть?! Леви скосил взгляд, и в глазах его сверкнуло. — Дышит. Я проверял, — его слова были произнесены так, будто каждое из них было гвоздём, удерживающим его собственное самообладание, которое было на грани. Жан шагнул ближе, его лицо было искажено отчаянием. — Отдай её медикам! Быстрее, капитан, не тяни! Леви резко остановился, повернувшись к нему. Впервые его голос прозвучал громче обычного, в нём прорвалось что-то, что он всегда тщательно скрывал. — Думаешь, я не знаю?! Думаешь, я несу её ради прогулки?! Жан застыл. В этом всплеске слышалась ярость — и отчаяние, тщательно спрятанное, но теперь такое очевидное. На секунду их взгляды сцепились. Леви — с лицом, в котором мелькнула трещина: не привычная каменная холодность, а что-то куда более опасное, почти личное. Жан — с глазами, полными ужаса и бессилия, ведь он не мог ничего сделать, чтобы помочь ей. — Она… она не заслужила этого, — глухо выдавил Жан, отводя взгляд, и его плечи поникли. — Чёрт, Анастасия не заслужила! — Никто не заслужил, — ответил Леви тихо, но так резко, что каждое слово било сильнее удара. Он сжал её крепче, будто боялся, что если отпустит хоть на миг — потеряет навсегда. — Но сейчас она жива. И я сделаю всё, чтобы так и осталось. Жан дрогнул, сглотнул, но не нашёл, что ответить. Он только выдавил хриплым шёпотом, обращённым больше к самому себе, чем к капитану: — Тогда… тогда не отпускай её. Ни на секунду. Леви ничего не сказал. Только снова шагнул вперёд, обнимая её сильнее, словно Жан в этот миг озвучил его собственную клятву. А Жан смотрел им вслед и впервые ясно понял: капитан Леви, тот самый человек, что всегда был ледяным и непоколебимым, держит Анастасию так, как держат не подчинённого, не солдата — а единственную ценность, ради которой остаёшься в живых.

***

Воспоминания всплыли в памяти, но Жан решил отмахнуться от них, также как и Анастасия. Они оба понимали, что прошлое должно оставаться в прошлом и то что было уже не изменить. — Я не собираюсь тебе ничего напоминать или упрекать, — спокойно продолжил он. — Просто… иногда смешно. Смотришь на тебя и на Капитана — и понимаешь, что жизнь всегда выбирает по-своему. — Жан… — начала она, но он поднял ладонь, останавливая её. — Не надо. Всё в порядке. Я рад за тебя. Честно. — Он сделал глоток чая и добавил тише, опуская взгляд: — Но ты знаешь, да? Что я не из тех, кто смотрит и ничего не замечает. Все думают, вы просто помолвлены. А я вижу, что там куда больше. Анастасия отвела взгляд, её пальцы крепче сжали кружку. Теплота чая уже не помогала, уши горели от его слов. — Жан, — тихо произнесла она, — прошу, не говори никому. — И не собираюсь, — ответил он без колебаний. — Ты заслуживаешь счастья. Пусть даже оно выглядит слишком рискованным для кого-то вроде тебя. Они снова замолчали, и только пар от кружек поднимался в полутьме кухни. Но между ними уже не было той неловкости, что могла бы остаться. Скорее — тихое понимание, которое пришло с признанием. Жан наконец поднялся, отставив чашку. — Ну что ж… спать пора. А то завтра Капитан нас обоих разорвёт за сонные глаза. Он уже было вышел, но остановился в дверях и добавил, не оборачиваясь, его голос звучал так, будто он говорил сам с собой: — Ты правильно сделала, что выбрала сердцем. Хоть и не меня. И ушёл, оставив её в тишине кухни с дрожащей от тепла кружкой в руках и странным чувством облегчения, которое сменялось на горечь.

***

В просторном кабинете Эрвина, где обычно царили строгий порядок и ледяная тишина, атмосфера была наэлектризована до предела. На массивном столе, отполированном до блеска, лежали разложенные схемы особняка, списки охраны, перечень гостей — написанные ровным, почти бездушным почерком. Бумаги казались холоднее стали, и даже свет, льющийся из высокого окна, не мог их согреть. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом старой бумаги и пыли. — Верена получит письмо заранее, — голос Эрвина звучал спокойно, но в его глазах, похожих на два кусочка льда, пряталось напряжение. — Оно будет зашифровано. Внутри — знак семьи Лоррейн. Если память жива, она поймёт. И даст ответ. — А если нет? — Ханджи прищурилась, скрестив руки на груди. Её взгляд метался от бумаг к лицам товарищей, в нём читалось беспокойство. — Тогда действуем по обстоятельствам, — резко вмешался Леви. Его голос был как удар клинка. Он стоял чуть в стороне, его фигура казалась твёрдой и непоколебимой. — Слушаем, наблюдаем. Ищем тех, кто ищет нас. Эрвин кивнул, его взгляд скользнул по каждому. — У нас неделя. Учитесь двигаться как аристократы. Говорить их словами. Думать, как они. Этот бал может стать ключом не только к разгадке прошлого Анастасии… но и к исходу всей войны. Когда все разошлись, Анастасия осталась у окна. Тьма за ним казалась чужой, а вдали мерцал огонь далёкого города — словно память о жизни, которой у неё уже нет. Она прижала ладони к холодному стеклу, чувствуя себя такой же потерянной и хрупкой, как это отражение. — Думаешь, она помнит меня? — тихо спросила она, не поворачиваясь. Шаги за спиной были почти неслышны. Леви подошёл ближе и остановился рядом, его отражение появилось в стекле рядом с её. Он не говорил, просто стоял, давая ей возможность почувствовать его присутствие. — Если она спасла тебя тогда, значит, ты для неё была важна, — ответил он негромко. — Но сейчас ты важна для нас всех. И особенно… — он сделал короткую, почти незаметную паузу, но она была достаточно весомой, чтобы заставить её сердце забиться быстрее, — для меня. Она повернулась. Их взгляды встретились, и в этом молчании было больше, чем в сотне слов. Ей вспомнились насмешки из кадетских лет, как Жан не раз подшучивал над её смущением, как ребята переглядывались, когда она краснела. Тогда ей казалось, что такие подколы не имеют значения, что это просто детские игры. Но теперь — всё было иначе. Тогда она была просто девчонкой, которую кто-то поддразнивал. А сейчас — женщиной, чья кровь могла изменить исход войны. Женой человека, которого боялись и уважали. Её глаза, полные печали, встретились с его, холодными, но такими родными. Он наклонился, и его рука мягко коснулась её щеки, а затем нежно смахнула непослушный локон. И именно это молчание, этот короткий миг между ними был куда громче, чем любые клятвы. Они знали: на балу их ждёт опасность. Но и знали, что переживут её только вместе.