Парадный ад

Комната, куда их привели, больше напоминала не просто банкетный зал — а тщательно отреставрированную декорацию из прошлого, когда такие места служили ареной пышных пиршеств и придворных интриг. Высокие потолки с лепниной терялись в сумраке, а с хрустальных люстр свисали длинные гирлянды подвесок, которые поблёскивали в тусклом дневном свете. Огромные окна впускали серое сияние, и оно отражалось в полированном дереве стен и ножках массивного стола, покрытого ослепительно-белой скатертью. Вдоль него — десятки блестящих приборов: вилки разных форм и размеров, ложки, назначение которых не могло угадать даже человек с высшим образованием, и стройные, сверкающие бокалы, будто маленькая армия стекла и хрусталя. Всё это напоминало скорее поле боя, чем место для трапезы. Армин сразу почувствовал головокружение — от беспорядочного блеска, от ощущения, что нужно знать скрытый код, чтобы выжить в этом лесу приборов. Его взгляд метался от вилки к вилке, и он то и дело сглатывал, будто от удушья. — Это что, пытка? — шёпотом спросил Конни, с подозрением уставившись на россыпь столовых предметов. Он наклонился чуть ближе к Жану, но глаза у него оставались настороженными, как у зверька в клетке. — Я думал, нас готовят к бою, а не к тому, как умереть от столовых вилок. — Умереть можно, если неправильно взять нож, — мрачно заметил Жан, провёл ладонью по лицу и тяжело выдохнул. Он сидел ссутулившись, плечи у него были опущены, как у человека, уже смирившегося со своей судьбой. — Представь, если там дворяне, а ты… ну… режешь хлеб… не той рукой. — Ужас какой, — протянула Саша, но в её голосе звучало не страдание, а искреннее любопытство. Она, широко раскрыв глаза, тянулась пальцем к самой большой ложке, будто эта находка открывала перед ней целый новый мир. — А этим можно есть всё подряд? Она почти зачерпнула воздух, но сухой, жёсткий кашель заставил её отдёрнуть руку. Перед ними стоял мужчина в строгом чёрном костюме. Его волосы были зачесаны назад, ни одного выбившегося локона. Лицо, словно высеченное из мрамора, выражало чистейшее презрение, и казалось, что он ненавидит сам факт их существования. В его взгляде было столько холодной чопорности, что даже Конни поёжился. — Моё имя господин Лаврецкий, — отчеканил он, вытягивая каждую букву так, будто отмерял их линейкой. — И сегодня вы, дикари, постигнете основы приличия. Анастасия сидела прямо, её спина была напряжённой, а пальцы едва заметно подрагивали на коленях. Услышав его слова, она недовольно дёрнула плечом. — Мы — солдаты, — тихо, но с вызовом сказала она, поправляя выбившуюся прядь. В этом простом движении таился упрямый жест неповиновения. — А не куклы для бала. — Солдат, берущий бокал за дно, а не за ножку, — мёртв, — отрезал Лаврецкий ледяным тоном, лишённым малейшей интонации. — Что?! — несколько человек выдохнули в один голос, уставившись на него так, будто он только что сказал, что их завтра казнят. Где-то сбоку Леви, сидевший в расслабленной позе, локтем опершись на стол, едва заметно закатил глаза. — Я убивал людей голыми руками, — пробормотал он, почти не поднимая головы, но его услышали все. — Но, видимо, бокал — куда страшнее оружие. Армин в панике пересчитал приборы, его пальцы судорожно двигались над скатертью, словно он решал сложнейшее уравнение. — Здесь… двадцать две вилки. Для чего? Зачем?! — Для всего, — торжественно ответил Лаврецкий, словно читал священный свод правил. Его указка щёлкнула по столу, и серебро звякнуло. — Для рыбы, для мяса, для десерта, для фруктов, для морепродуктов, для соусов… — Подождите, — перебила Саша, и её взгляд, полный искренней серьёзности, впился в него. — А где вилка для картошки? Конни прыснул, прикрыв рот ладонью. Жан застонал и накрыл лицо обеими руками, будто хотел исчезнуть в складках собственной кожи. Инструктор резко выдохнул, его идеально выверенная поза на миг дрогнула. — Я вижу, это будет долгий день. Воздух в зале был густым, словно натянутым, пропитанным запахом полироли и нервозности. Люстры мерцали, отбрасывая на стены мягкие блики, и в этой нарочитой торжественности каждая ошибка казалась преступлением. Вилки разной длины, ложки непонятного назначения и высокие бокалы, выстроенные в строгом порядке, походили на армию блестящих солдат, готовых к параду. Хрусталь искрился, будто в нём застряли крошечные осколки солнца, серебро сияло так ярко, что в глазах рябило. Огромные окна пропускали внутрь холодный свет, и от этого белоснежная скатерть казалась ледяной, чужой, а сам стол больше напоминал загадочный лабиринт, чем место для еды. В воздухе витал тяжёлый запах полироли, смешанный с лёгкой дымкой благовоний. Каждый скрип стула, каждое неловкое движение отзывалось гулким эхом в просторной зале, где потолок терялся в высоте, а лепнина смотрела сверху, как десятки высеченных каменных глаз. — Первое правило, — произнёс господин Лаврецкий, словно командир на плацу. Его голос был холодным и отточенным, как клинок. — Приборы берём снаружи вовнутрь. Никогда наоборот. Все головы повернулись к нему. Он стоял прямо, руки за спиной, его вытянутая фигура излучала такую надменную уверенность, будто сам воздух был обязан подчиняться его правилам. — Простите, а с какой стороны вообще «снаружи»? — поднял руку Конни. На его лице отразилась неподдельная растерянность: лоб сморщился, глаза округлились, словно он спросил о тайне вселенной. Учитель посмотрел на него так, будто тот только что усомнился в самой необходимости дышать. Его взгляд был ледяным, разящим, и Конни поёжился. — Снаружи — это… — Лаврецкий ткнул длинной указкой по приборам, деревянный кончик застучал по серебру, словно дробь по барабану. — Вот здесь. — А если перепутаю? — на полном серьёзе уточнил парень, сглатывая. — Тогда можешь сразу уйти в свинарник. Там тебе и место, — голос инструктора звенел от презрения, и он даже не потрудился его скрыть. Конни обиженно надулся, скрестил руки на груди и отвернулся, его уши вспыхнули красным. Саша прыснула, но, заметив ледяной взгляд Лаврецкого, поспешно спрятала улыбку за краем салфетки, едва не уткнувшись носом в ткань. — Кстати, о салфетках, — продолжил Лаврецкий, его голос стал ещё более наставительным, будто он читал догму. — Их не вешают на шею, не скручивают в жгут и уж тем более не используют для того, чтобы вытирать лицо целиком. — А как же? — искренне удивилась Браус, её глаза округлились, губы приоткрылись, как у ребёнка, впервые увидевшего цирк. — Это же удобно! Она уже подняла салфетку, явно намереваясь продемонстрировать «удобный» способ, но резкий голос Леви перерезал воздух: — Попробуй — и я сам тебя вытру. Об унитаз. Он даже не удостоил её взглядом, продолжая лениво осматривать собственные ногти. В зале повисла напряжённая пауза. Саша смолкла, но её глаза хитро блестели — словно она всё равно собиралась когда-нибудь проверить, насколько «удобен» её метод. Армин в это время не сводил взгляда с прибора, его пальцы невольно двигались по скатерти, как будто чертили схемы. Мозг работал на пределе, он лихорадочно пытался найти логику в этом блестящем безумии. — Простите, господин Лаврецкий… а это… для чего? — его палец осторожно ткнул в крошечную вилочку, выглядевшую почти игрушечной. — Для устриц, — холодно отрезал тот. — А у нас… будут устрицы? — Армин замялся, его голос дрогнул, а щеки слегка порозовели. — Если повезёт, — мрачно буркнул Жан, даже не поднимая головы. Его поза выражала капитуляцию: плечи опущены, взгляд тяжёлый. — Хотя я бы предпочёл мясо. — Для мяса другая вилка, — наставительно ответил инструктор, снова постучав указкой. — Вот эта. Жан медленно поднял бровь, на лице читалось абсолютное недоумение. — А если я ем руками? Наступила гробовая тишина, тяжёлая, как перед грозой. Даже подвески на люстре перестали звенеть. Лаврецкий побледнел так, словно Жан только что оскорбил саму суть цивилизации. Его глаза округлились, а ладонь сдавленно прижалась к груди. — Едят… руками? — он задыхался, будто не хватало воздуха. — Это… это варварство! Леви тихо хмыкнул, звук прозвучал резким, как нож по стеклу. — Варвары хотя бы едят быстро. А мы тут сидим и обсуждаем вилки. — Тишина! — взвился Лаврецкий, его голос сорвался на визг, и по залу прокатилась звуковая волна. — Мы начнём практику. Он щёлкнул пальцами, и тут же в двери вошли слуги в белоснежных перчатках. В их руках блестели подносы с горячими блюдами. Запах жареного мяса и свежего хлеба моментально заполнил зал, вытеснив холод полироли. У Саши загорелись глаза, она невольно потянулась к ломтю, но пальцы её тут же замерли в воздухе, когда голос инструктора вспыхнул новой молнией: — Никто не ест, пока я не скажу! Первое блюдо — суп. Берём ложку… да, именно эту, круглую… и зачерпываем. Спокойно. Без шума. Саша, не дожидаясь толком конца фразы, схватила ложку и зачерпнула половину тарелки. Она втянула воздух с таким звуком, будто высасывала содержимое целого котла. Её глаза были закрыты, лицо выражало чистейшее блаженство. — Хлюпать запрещено! — заорал Лаврецкий, его лицо стало алым. — Но он горячий! — выдала она с набитым ртом, совершенно искренне. — Это не оправдание! Конни, желая блеснуть примером, взял ложку двумя руками, как оружие, и аккуратно поднёс к губам… но суп, дрогнув, выплеснулся прямо ему на колени. — Я… я тренировался! — пискнул он, подпрыгнув от жара. Жан закрыл лицо ладонью, пальцы медленно соскользнули вниз. — Позор. Просто позор. Лаврецкий замер с поднятой рукой, его губы дрогнули, будто он впервые в жизни не нашёл слов. — Я ещё никогда не видел столь бесполезных созданий. — А вот видел, — лениво вставил Леви. — В зеркале, когда ты репетировал эти свои пафосные речи. Инструктор побагровел, шея у него налилось кровью, губы сжались в тонкую линию, как у человека, готового закричать или потерять сознание. Анастасия всё это время сидела молча. Её руки двигались спокойно, она взяла ложку так, как показывал Лаврецкий, сделала маленький глоток и поставила её обратно, не пролив ни капли. Тот резко выпрямился, его глаза засветились надеждой. — Вот! Видите? Есть среди вас цивилизованные люди! Учитесь у неё. Жан посмотрел на неё искоса, в его взгляде скользнула смесь зависти и раздражения, и он тихо фыркнул. Анастасия, заметив это, лишь едва заметно улыбнулась уголком губ. Когда дошли до рыбы, начался настоящий хаос. Саша умудрилась взять сразу две вилки и пыталась разделывать ими рыбу, как будто управляла тисками. Конни уронил нож, и он громко звякнул о мраморный пол. Армин, совершенно растерянный, перепутал бокалы и отпил воду из высокого фужера для вина. — Я… я не хотел, — пробормотал он, чувствуя, как горят уши. — Идиот! — заорал Лаврецкий так, что голос его сорвался. — Вода и вино — это разные вещи! — А на вкус одинаково, — буркнул Конни, склонив голову. Кульминацией стала подача десерта. Слуги поставили на стол изящные тарелки с пирожными, украшенными кремом и блестящей глазурью. Запах сладкого мигом разбудил у Саши первобытный инстинкт. — Берём десертную вилку, — торжественно произнёс Лаврецкий, словно объявлял начало священного ритуала. Но Саша уже тянулась к пирожному руками. — Саша! — одновременно крикнули несколько голосов. Она замерла, виновато улыбнулась, с неохотой взяла вилку. Но стоило учителю отвернуться, как пирожное исчезло целиком в её рот. Щёки раздулись, глаза закрылись от счастья. — Что за… — тот резко обернулся, но следов преступления уже не было. Леви устало вздохнул, покачав головой. — Знаете что? Пусть они идут на бал, как есть. В худшем случае, они смутят пару дворян. В лучшем — подавятся и не доживут до завтра. Учитель закрыл глаза, сцепил пальцы, будто молился о спасении своей души. А за столом в это время все еле сдерживали смех, и по залу прокатилось дрожащее, невольное хихиканье, которое ни полироль, ни серебро, ни хрусталь уже не могли заглушить.

***

В просторной комнате с высоким потолком и длинным дубовым столом воцарилось облегчённое молчание, словно из неё только что выпустили весь накопившийся за день воздух. До этого напряжение висело в каждом движении, в каждом взгляде — ребята сидели на своих местах так натянуто, будто вот-вот сорвутся. Когда мастер наконец объявил урок завершённым, все словно слаженно разжали кулаки. Стулья с протёртыми подлокотниками заскрипели по старому паркету, кто-то шумно выдохнул, другой с хрустом потянул затёкшие плечи. Казалось, даже пыльные стены и строгие портреты в тяжёлых рамах, смотревшие с холодным неодобрением, выдохнули вместе с ними. В воздухе стоял едва уловимый запах воска от свечей и старого дерева, перемешанный с лёгким ароматом мела, которым мастер чертил на доске. Тяжёлые шторы на окнах отбрасывали густые тени, и эти тени будто подрагивали от каждого движения. — Ну что, — первым нарушил тишину Конни, лениво потирая затылок и криво усмехнувшись. Его стул при этом громко скрипнул, и звук словно встряхнул остальных. — Если мы будем так же вести себя на балу, то нас выгонят ещё до первого блюда. — Или до первого поклона, — поправил его Жан, в голосе сквозило самодовольство, но на лице всё ещё оставалось смущение. Он откинулся на спинку стула, чуть не качнувшись назад, и тут же поймал равновесие. Его руки неловко легли на колени, будто он не знал, куда их деть. — Ты, кстати, чуть не сломал себе шею, когда пытался низко поклониться. — Зато ты едва не уронил девушку! — парировал Спрингер и ткнул пальцем в Жана, в его глазах сверкнула детская обида, перемешанная с весельем. — Я её поддерживал! — вспыхнул тот, голос его сорвался чуть громче, чем он рассчитывал. Щёки тут же залились предательским румянцем, и он, будто ища поддержки, бросил быстрый взгляд на Анастасию. Лоррейн сидела чуть в стороне, её спина была напряжённо выпрямлена, а взгляд казался усталым, но внимательным. Её лёгкая улыбка, почти неуловимая, едва смягчила неловкость Жана. Саша, которая всё это время раскачивалась на краю стула, хлопнула ладонями по коленям, привлекая внимание, и весело округлила глаза. — Ладно, хватит спорить. Давайте дадим клятву: на самом балу — никаких глупостей! — Клятву? — усмехнулась Анастасия, её голос прозвучал мягко и немного устало, но в нём скользнула ирония. — Это как обет молчания? — Скорее, обет приличия, — вмешался Армин, прижимая руку к груди с такой торжественностью, будто он сейчас собирался присягнуть на верность целой империи. Саша прыснула в ладонь, но быстро выпрямилась. — Хорошо, — кивнула Хистория, её ровный голос разрезал общий гомон. Она сидела неподвижно, словно сама была воплощением собранности, и взгляд её оставался твёрдым. — Мы обещаем вести себя достойно… или хотя бы попытаться. — «Попытаться» звучит честнее, — согласился Конни, и в его голосе прозвенел такой искренний оптимизм, что все не удержались от смеха. Они переглянулись и по очереди протянули руки в центр стола, складывая ладони друг на друга, словно в некое подобие символического круга. Деревянная поверхность под их руками была тёплой от свечей, и это ощущение усиливало странное чувство единства. Жан, коснувшись ладони Анастасии, вдруг ощутил, как дрогнули его пальцы. Её прикосновение было лёгким, но отозвалось тихим теплом, которое он не смог скрыть. Лоррейн мельком взглянула на него — в её глазах промелькнула короткая, но ясная благодарность за то, что он так старается, несмотря ни на что. — Не позорить разведкорпус, — произнесли они хором, словно отдавая дань важнейшей присяге. — Клянёмся! Смех и серьёзность перемешались в их голосах, но в этой странной игре на секунду родилось что-то большее — общее чувство, будто они действительно стоят плечом к плечу. Именно в этот момент дверь заскрипела, и тишина вновь дрогнула. В комнату вошли Эрен и Микаса. Оба выглядели слегка запыхавшимися, будто спешили, волосы парня растрепались и торчали во все стороны, а дыхание выдавалось частыми вздохами. — Мы опоздали? — спросил он, растерянно оглядывая странную картину: его товарищи стояли вокруг стола с торжественными лицами и руками, сложенными в круг. — Очень, — буркнул Жан, бросив на него выразительный взгляд, полный скрытой насмешки. — А что это у вас? — Микаса прищурилась, её глаза внимательно скользнули по каждому лицу. — Какой-то… ритуал? — Клятва, — с заговорщическим шёпотом ответила Саша, будто открывала великую тайну. — Чтобы не опозориться на балу. Эрен моргнул, нахмурив брови. — На каком ещё балу? Конни громко хлопнул себя ладонью по лбу, будто только что осознал ужасную оплошность. — Точно! Они же вообще ничего не знают! Все переглянулись, и напряжение, державшее их весь урок, наконец прорвалось. Смех разлился по комнате, наполнил её звонким эхом, словно смыл последние остатки стыда и усталости. Даже портреты на стенах, казалось, смотрели теперь не так строго. Только преподаватель, проходя мимо и собирая бумаги со стола, пробормотал себе под нос, качая головой: — Клянусь… я не доживу до самого бала.

***

Зал был непривычно тихим, словно сам воздух в нём затаил дыхание. Высокие потолки терялись в густом полумраке, и оттуда, из тёмной глубины, будто смотрели невидимые глаза. Длинные, тяжёлые шторы из плотного бархата плотно закрывали окна, отрезая их от внешнего мира. Ни одного проблеска снаружи — только мягкий, неуверенный свет масляных ламп, разливающийся по блестящему паркету золотыми пятнами, где-то отражаясь, где-то теряясь в тенях. Даже половицы под ногами казались приглушёнными, будто не смели скрипнуть. По центру зала, словно его властитель, стоял господин Лаврецкий. Тёмный сюртук сидел на нём безупречно, складки ткани были выглажены с такой тщательностью, что казалось — он только что вышел из портрета. Его тонкие пальцы с длинными суставами легко опирались на трость с серебряным набалдашником, и этот жест был скорее знаком власти, чем опоры. Холодный, изучающий взгляд скользил по лицам кадетов, и каждый ощущал себя обнажённым перед ним, словно он видел то, чего сами они не хотели бы показывать. Его глаза были острыми, как лезвие клинка, и этот невидимый разрез ощущался всеми. — Танец, господа и дамы, — начал он, вытягивая каждое слово с лёгкой, почти ленивой насмешкой, — это не просто ритмичные шаги. Это язык. Язык, который понимает каждый, кто хоть раз бывал на приёме. И вам придётся говорить им свободно. — Может, нам хватит вилок и ложек? — пробормотал Конни, нервно потирая ладони друг о друга, будто хотел согреть их. — Ты хочешь ударить даму вилкой по коленке, если она встанет не в ту сторону? — съязвил Жан. Его губы сжались в тонкую линию, он откинулся на спинку стула, всем видом демонстрируя скуку и скрытую досаду. Ребята тихо прыснули, но смех оборвался резко: Лаврецкий с силой ударил тростью о паркет. Звук разнёсся по залу, будто выстрел, звонко отражаясь от стен и заставив всех вздрогнуть. — Смех — признак нервов. А нервы на балу означают провал, — его голос прозвучал сухо и холодно. — Встаньте парами. Быстро. Анастасия невольно встретила взгляд Леви. Он стоял чуть в стороне, руки привычно спрятаны в карманах, его лицо оставалось каменным, бесстрастным, но в глазах мелькнула тень — слишком тихая, чтобы заметил кто-то ещё. Тень усталой нежности и одновременно предупреждения. Её пальцы дрогнули: она почти сделала шаг к нему, но насмешливый прищур Лаврецкого мгновенно остудил порыв. Их маленькое представление должно было остаться тайной. — Начнём с простого, — продолжил учитель. — Пары будут меняться. Это контрданс. Дама — лёгкая, как дыхание. Кавалер — точный, надёжный, как клинок в руке. И ни один из вас не должен выглядеть так, будто вышел на паркет прямо с поля боя. В углу зазвучала музыка — лёгкая, звонкая, с насмешливым оттенком, будто сама насмехалась над каждым неловким шагом. — Вперёд! — взмахнул он тростью. Первыми вышли Эрен и Микаса. Она двигалась слишком уверенно, её шаги были отточены, но вместе с тем Аккерман держалась слишком близко к нему, словно боялась потерять контакт. Эрен же, сосредоточенный до боли, упрямо смотрел под ноги и то и дело наступал ей на подол платья. — Левее, мальчик! — резко окликнул Лаврецкий. — Вы ведёте даму, а не тащите за собой мешок с картошкой! — Я стараюсь, — сквозь зубы процедил Йегер, его лоб уже покрылся тонкой испариной. — Ты слишком стараешься, — не выдержала Микаса. Её взгляд, полный беспокойства, пронзил его. Жан прыснул со смеху, за что мгновенно получил тяжёлый, колкий взгляд Лаврецкого. — Смейся-смейся, Кирштайн. Сейчас твоя очередь. Микаса шагнула в сторону — и оказалась в руках Жана. Он тут же подобрался, расправил плечи, выпрямил спину, словно именно этого момента ждал. — Ну что, — тихо бросил он ей, едва заметно наклоняясь, — видишь, я хотя бы ноги тебе не отдавлю. Девушка промолчала. Её глаза, казалось, искали Эрена, и когда взгляд всё-таки скользнул в его сторону, Жан уловил это. Его лицо чуть дрогнуло — улыбка осталась, но в глазах мелькнула тень разочарования. Анастасия тоже вошла в круг. Сначала с Леви. Его ладонь легла ей на талию почти невесомо, но от этого прикосновения сердце забилось сильнее. Их движения были синхронны, слишком синхронны, словно этот танец был их вторым языком. Для посторонних они выглядели просто идеально подобранной парой. Но для них это была украденная возможность — короткий миг, когда не нужно было скрываться. — Слишком хорошо для первого раза, — не удержался Армин, наблюдая со стороны. — Потому что кое-кто привык держать всё под контролем, — хихикнула Саша, прикрывая рот рукой. Круг сменился, и Анастасия оказалась лицом к Жану. Его улыбка была самодовольной, слишком уверенной, но глаза блестели не только от дерзости — там был вызов. — Что, Ваша светлость, привыкли танцевать только с вашим хранителем? — И что же, — холодно ответила она, удерживая его прямой взгляд, — вы хотите доказать, что способны танцевать лучше? — Может быть. Они двинулись: шаг, поворот, прикосновение ладоней. Взгляд Жана был слишком открытым, почти исповедальным. И всё же Анастасия чувствовала — где-то сбоку, из другой части зала, Леви не сводит с неё глаз. Его взгляд был тяжёлым, как сталь, и в то же время обжигающе холодным. Она буквально ощущала его на себе, и эта невидимая дуэль была куда труднее, чем сам танец. Музыка стихла, оборвалась, оставив после себя только тяжёлое, сбивчивое дыхание. Кто-то потерял ритм, кто-то наступил на подол, кто-то едва не упал — и всё это заполнило тишину зала. — Это было… жалко, — подытожил господин Лаврецкий, его голос отрезал воздух, словно нож. — Но у вас есть время. И помните: на балу каждый шаг — это не просто движение. Это репутация. Он развернулся и вышел, его трость размеренно постукивала по паркету, пока звук не растворился в тишине. Молчание тянулось, пока его не нарушил Конни: — Ну и ну. Если бы я был дворянином, меня бы уже выгнали. — Тебя бы и без танцев выгнали, — фыркнула Саша, скрестив руки на груди. — А ты хороша была, — заметил Армин с мягкой улыбкой. — Даже не запуталась. — Ага, а ты на меня три раза наступил, — парировала она, хихикнув. Смех вернулся — лёгкий, живой, настоящий. На мгновение в зале снова стало светлее. Но Анастасия заметила: Жан смотрит на неё всё ещё слишком пристально. В его взгляде больше не было дерзости — только тихая грусть и понимание. — А я думал, нас учат убивать титанов, а не кружиться в рюшечках, — пробормотал Эрен. — Скажи спасибо, что не заставили реверансы делать, — хмыкнул Жан. Смех снова разнёсся по залу. Он был искренним, но внутри Анастасия знала: для некоторых этот бал станет испытанием куда серьёзнее, чем кажется.

***

Аудитория, в которой их собрали, напоминала маленький салон, чудом перенесённый за пределы Стен. Комната тонула в мягком полумраке, свет пробивался лишь сквозь тяжёлые шторы глубокого бордового цвета и отражался на полированном до зеркального блеска паркете. В воздухе витал слабый аромат сухих трав, перемешанный с запахом воска от свечей. Стены были украшены резными панелями из тёмного дерева, на которых висели картины с изображением безмятежных пейзажей — всё это казалось настолько чуждым и неестественным в мире, где они жили, что каждый из ребят невольно чувствовал себя не на месте. Несколько кресел с высокими спинками, обитых густым бархатом, стояли по периметру комнаты. Низкие столики были заставлены белоснежным фарфором с тонкой золотой каёмкой, а в изящных вазах стояли свежие цветы — розы и лилии, редкость в их суровой действительности. Это выглядело почти вызывающе роскошно. Саша первой нарушила молчание: она шепнула Конни, озираясь по сторонам так, будто попала в другой мир: — Тут будто не учиться надо, а жениха богатого подцепить. — Тебе же только это и нужно, — фыркнул он в ответ и ухмыльнулся, — хлеба бы ещё поставили. По рядам прокатилась лёгкая волна приглушённого смеха, словно звон стекла, но быстро оборвалась, когда в центре комнаты встал господин Лаврецкий. Его силуэт в длинном тёмном сюртуке, подчёркнутый строгим воротником, будто разрезал атмосферу зала. Он постучал тростью о паркет, звук резко ударил по тишине. Его взгляд, холодный и пронзительный, скользнул по каждому из них, напоминая взгляд ястреба, высматривающего добычу. — Сегодня, дамы и господа, — он выделил эти слова с таким ядом, что половина группы снова прыснула, но поспешила прикрыть рты, — мы будем учиться самому тонкому и важному искусству. Искусству беседы. Эрен, скрестив руки на груди и едва заметно откинувшись на спинку стула, хмыкнул с оттенком сарказма: — А убивать титанов это тоже помогает? — Молодой человек, — голос Лаврецкого обострился, словно клинок, — в любом обществе существует своя форма сражений. На балах и приёмах побеждают не мечом, а словом. Армин, сидевший рядом, буквально светился от внутреннего восторга. Его глаза блестели, губы тронула улыбка: он-то понимал, что такие знания могут однажды пригодиться, и ждал продолжения с нетерпением. Лаврецкий развёл руками, будто раскрывал перед ними произведение искусства: — Правила просты. Первое: никогда не задавать вопросы о слишком личном. Второе: оставляйте собеседнику пространство, не перебивайте. Третье: улыбка и лёгкий интерес — даже если вам говорят полнейшую чепуху. — То есть, если меня начнут расспрашивать о моём огороде… — Саша прищурилась, её глаза хитро блеснули. — Вы скажете: «Как замечательно, что у вас есть столь редкое увлечение», и переведёте разговор. — А если я не хочу переводить? — не унималась она, скрестив руки. — Тогда вы провалили задание, мадемуазель Браус. Комната снова взорвалась смехом. Даже Армин прикрыл рот ладонью, чтобы не рассмеяться громко. Лаврецкий резко выпрямился, его трость чётко щёлкнула о пол: — Для примера. Господин Кирштайн, мадемуазель Лоррейн. Встаньте. Жан поднялся медленно, словно его вызвали на казнь. Он нервно поправил воротник, сглотнул и сжал кулаки, пряча дрожь. Анастасия поднялась плавно, внешне спокойная, её взгляд был сосредоточен и холоден, но руки, опущенные вдоль тела, предательски сжимались в кулаки. — Представьте, что вы на балу. Начните светскую беседу, — велел наставник. Жан глубоко вдохнул, как перед прыжком в ледяную воду. — Ну… вы сегодня… кхм… хорошо выглядите. — Спасибо, — мягко произнесла Анастасия, чуть склонив голову и подарив ему вежливую улыбку. — И? — тонкие губы Лаврецкого скривились в усмешке, бровь изогнулась дугой. — Э… как дела? — выдавил Жан, краснея до кончиков ушей. — Превосходно, Кирштайн! — холодно отозвался наставник. — Точно так же вы сможете завоевать сердце булочницы за углом. Но дама требует большего. Попробуйте ещё раз. Жан стиснул зубы, но поднял подбородок, принимая вызов. Его взгляд беспомощно метнулся по комнате, словно искал спасение, и наконец он решился: — Гм… А вы знаете, что в этом сезоне говорят о моде на голубые платья? Пожалуй, ваш цвет подошёл бы лучше других. Анастасия едва заметно приподняла подбородок, её гордость отозвалась — она не ожидала, что Жан выкрутится так ловко. — Благодарю за внимание к деталям, — её голос прозвучал ровно, но уголки губ дрогнули, выдавая лёгкое удовольствие. Сзади раздался приглушённый шёпот: «Ого, Жан и мода!» — и смех снова захлестнул ряды. — Вот это уже лучше, — с удовлетворением кивнул Лаврецкий. Затем он распределил остальных по парам. Эрену досталась Микаса. Лаврецкий строго приказал: — Эрен, попробуй завести беседу. Тот почесал затылок, смущённо отвёл взгляд: — Ну… эм… холодная сегодня погода. — Восхитительно! — с язвительным сарказмом отозвался наставник. — В следующий раз расскажите, сколько хлеба съели за завтрак. Микаса упрямо сжала губы, но плечи её дрогнули — она едва удерживалась от смеха. Саша и Конни превратили упражнение в фарс. Саша картинно вскинула подбородок, изображая светскую даму: — А вы знаете, мадемуазель, что картошка — это кладезь витаминов? — Ах, как любопытно, господин Спрингер! — подыграла она сама себе, изобразив жеманство, — я, пожалуй, посвящу этому жизнь! Комната заходилась от смеха. Ханджи, наблюдавшая из угла, держалась за живот и утирала выступившие слёзы, её очки блестели в свете лампы. Наконец, когда смех стих, Лаврецкий выпрямился и холодно произнёс: — Что ж, молодые люди. Сегодня вы показали себя… хуже, чем я ожидал. Но, возможно, вы ещё научитесь. Помните: на балах, если вы не умеете говорить, вы уже проиграли. Он гордо развернулся, тяжело ступая, и вышел, оставив после себя только отголоски стука трости. — Ну и зануда, — выдохнул Конни, едва за ним закрылась дверь. — Зато смешно, — фыркнула Саша, откинувшись на спинку кресла. — Я теперь точно скажу любому графу про картошку. — А я про голубые платья, — проворчал Жан, пряча уши, налившиеся жаром.

***

В этот вечер казарма казалась почти нереальной — такой тихой, что можно было поверить: за стенами не существует ни города, ни войны, ни самого мира. Коридоры дремали, лишь иногда отдаваясь тихим скрипом половиц, будто кто-то невидимый прошёл мимо. В их комнате мягкий золотистый свет лампы тянулся по стенам, ложился пятнами на старые доски пола и приглушённо отражался в стекле окна. Воздух был густо пропитан запахом старых книг и свежезаваренного чая; этот аромат будто соткал уютный кокон, защищающий от всего внешнего. Они сидели прямо на постели, утонув в ворохе подушек и в тяжёлом одеяле, которое неохотно сползало с плеч. На коленях Леви стоял низкий деревянный поднос, на котором покоился чайник и две фарфоровые чашки с тонкими стенками. Чай в них ещё дымились, пар поднимался ленивыми белыми завитками и медленно таял в тепле комнаты. Леви, привычно сдержанный, держал свою чашку за самый верх, зажимая край между большим и указательным пальцами так, что горячий фарфор едва касался кожи. Его глаза задержались на Анастасии: в мягком свете её лицо казалось особенно спокойным, хотя тени усталости ложились под глазами. Она, кутаясь в одеяло почти до подбородка, обхватила кружку обеими ладонями, словно стараясь согреть озябшие пальцы не только паром, но и всей теплотой напитка. От горячего фарфора на коже появилось приятное покалывание. Она сделала небольшой глоток и тихо выдохнула, позволив себе улыбнуться. — Ну и день, — сказала она, и в её голосе чувствовалась усталость, которую не могли скрыть даже шутки. — Господин Лаврецкий, наверное, будет сниться мне в кошмарах. Особенно его «правая нога должна быть точнее». Леви чуть приподнял бровь, не отрывая взгляда от чашки. Его профиль в этот момент казался строгим и спокойным, как у человека, привыкшего держать всё под контролем. — Он прав. У тебя шаги всё ещё разные по длине. — Я просто маленькая! — с преувеличенной серьёзностью возразила Анастасия и сама же рассмеялась. Смех её прозвенел в комнате так чисто, что на миг показалось: стены дрогнули вместе с ним. Она чуть не поперхнулась чаем, плечи затряслись от веселья, и из-под одеяла выскользнула нога, коснувшись холодного пола. Леви посмотрел на неё так, будто пытался сохранить маску строгости, но уголок его губ предательски дрогнул. — Маленькая, но упорная, — произнёс он, делая медленный глоток. Потом, тише, почти невесомо, добавил так, что слышно было только ей: — Опасное сочетание. Анастасия хитро прищурилась, склонилась ближе и, протянув руку, забрала его чашку. Губы её коснулись края, откуда только что пил он. Она сделала осторожный глоток и сморщилась. — Горький… как ты. — Не начинай, — коротко бросил он, но не сделал ни малейшего движения, чтобы вернуть чашку, позволяя ей выпить ещё. В этот момент по одеялу лениво перекатился их кот — чёрный, как сгусток ночи, с единственным белым пятнышком на груди. Он потянулся, выгнув спину, и, не обращая внимания на поднос, уверенно устроился прямо посередине, между ними. Янтарные глаза сверкнули в полумраке, и он замурчал так громко, что вибрация отдалась в подушках. Анастасия протянула руку и провела пальцами по мягкой шерсти, улыбнувшись. — Смотри, он всегда занимает самое лучшее место. — Как и положено мужчине в доме, — невозмутимо заметил Леви. В его голосе прозвучала едва уловимая нотка гордости, как будто он и вправду нашёл в этом подтверждение своей правоты. — Ах вот оно что! — фыркнула она, глаза озорно сверкнули. — Значит, вас теперь двое. Леви чуть прищурился, наблюдая за её смехом, и вместо ответа просто лёг глубже на подушки. Он позволил ей устроиться рядом, скользнуть ближе и уткнуться носом в его плечо. Одеяло мягко зашуршало, укрывая их обоих плотнее. Минуты текли тихо, не нарушаемые ничем, кроме довольного урчания кота, равномерного биения сердца Леви и далёкого шороха ветра за окном. — Знаешь… — прошептала Анастасия, и её слова будто растворились в его рубашке. — Иногда я думаю: там, снаружи, столько войны, грязи, боли. А тут, в этих стенах, всё другое. Будто настоящий мир — именно здесь. Он не сразу ответил. Но ладонь Леви крепко, коротко сжала её руку, словно передавая ей частичку своей силы, и это оказалось убедительнее любых слов. — Запомни это, — произнёс он наконец. — Когда всё рухнет — это будет тем, ради чего мы держимся. Она улыбнулась сквозь тепло и усталость. — У нас хотя бы есть наш мир. Он едва заметно кивнул, глаза оставались закрытыми, но выражение лица было спокойным, почти умиротворённым. Кот между ними лениво потянулся, распластался на одеяле и сладко зевнул. И вместе с этим простым движением куда-то растворилось всё напряжение долгого дня — будто в этом маленьком, замкнутом мире больше ничего не угрожало.

***

Зал, где обычно проходили тренировки, теперь казался чужим: вместо запаха пота и скрипа оружейных стоек в воздухе витала странная торжественность. Лучи заката пробивались сквозь щели в тяжёлых занавесках, ложились на пол широкими полосами и окрашивали стены в медное золото. Пыль, взвившаяся от шагов, плавала в свету, будто крошечные искры. В центре стоял Армин. Его руки были скрещены на груди, взгляд суровый, и от этого вся фигура казалась старше и властнее. — Спина ровнее, — его голос прозвучал жёстко, с той требовательной отточенностью, которую он обычно не показывал друзьям. — Ты — дочь высшего офицера Восточной Торговой Палаты. Держи подбородок выше. Анастасия выпрямилась, но внутри ощутила неловкость, словно на плечи ей повесили чужую кожу. Тренировочное платье из грубой ткани было нарочито украшено серебристой вышивкой по вороту и манжетам — как будто издевка. Она подняла руки и снова почувствовала себя марионеткой, которой управляют чужие нити. — Может, я просто объявлю, что военные мундиры снова в моде? — пробормотала она, поджимая губы. — Тогда тебе придётся притворяться ещё и законодательницей мод, — тут же подхватила Ханджи. Она сидела на широком подоконнике, лениво болтая ногой и держа бокал с тёмно-зелёным травяным настоем. Свет падал на её лицо, и глаза сверкали от озорства. — Хотя, гляди: вон Жан уже готов влюбиться в свою «аристократическую кузину», если ты ещё раз поправишь волосы. — ХАНДЖИ! — взвыл Жан, едва не запутавшись в ковре, когда сделал шаг вперёд. — Это была шутка, всего лишь шутка, — Ханджи вскинула ладони, изображая невинность. — Но не забудь про голос. Он должен быть… томным. Медленным. И чуть заносчивым. Жан, будто желая доказать всем и сразу, расправил плечи, надул щёки и с пафосом, нарочито фальшивым, произнёс: — «Я — Жан Керстайн фон Ревенвальд. Надеюсь, этот винтажный ликёр не испортил ваши… изысканные ожидания, мадам?» Слова звучали настолько натянуто, что Анастасия не выдержала: спрятала рот в ладони и прыснула в кулак, плечи затряслись от сдерживаемого смеха. — Господи, это ужасно. — Именно поэтому мы и репетируем, — раздался спокойный голос Эрвина. Он прошёл мимо, держа под мышкой папку, и даже не остановился. — Завтра вы должны стать кем-то другим. — Эй, а мы что? — в зал ворвалась Саша, таща за руку Конни. Щёки у неё уже пылали от восторга. — Мы с ним тренируем вход! Мы — торговая пара из южных провинций! — Ты торговая пара, — буркнул Конни, закатив глаза, — а я скорее твой бестолковый грузчик. — Отличная роль! — радостно отрезала Саша и тут же сделала преувеличенно изящный реверанс. Подол её тренировочного платья зашуршал по полу. — «Ах, сударь, вы так… очаровательны!» Конни хохотал так, что едва держался на ногах, а Саша всё ниже кланялась, пока волосы не падали ей на лицо. — Если вы так будете вести себя на балу, — вмешался Эрен с мрачным видом, — нас раскроют за минуту. — Зато все запомнят! — огрызнулась Саша, откидывая волосы. Микаса, стоявшая у стены, поправляла алую ленту на своей тренировочной версии платья. Её голос прозвучал тихо, но жёстко: — Эрену тоже стоит попрактиковаться. Он не умеет улыбаться. — Мне и не нужно, — нахмурился Йегер. — Нужно, — вмешался Армин, сдвигая брови. — По легенде ты сын купца, воспитанный в лучших традициях. Если будешь смотреть так, будто собрался убить половину зала, нас точно раскроют. Эрен что-то пробормотал, но Жан уже ухмылялся во весь рот: — Пусть я буду лицом группы. Я справлюсь лучше. — Хочешь — выйдем во двор? — сузил глаза Эрен. — Достаточно! — резко остановил их Армин, бросив взгляд на Анастасию. — А где Леви? Ответ пришёл мгновенно: дверь с лёгким скрипом отворилась, и в зал вошёл Леви. На нём был безупречно выглаженный фрак, туго затянутый галстук и выражение лица, будто его заставили примерить оковы. — Кто придумал, что я должен носить эту аристократическую дрянь? — его голос звучал раздражённо. — Ты телохранитель, — с усмешкой заметила Ханджи. — Должен выглядеть устрашающе элегантно. — И учиться танцевать, — вставила Анастасия, наклоняя голову чуть набок. Он вскинул бровь. — Ты издеваешься? — Даже телохранители иногда приглашают даму на танец. По протоколу, конечно. Через несколько минут деревянный пол уже был расчищен. Лучи заката золотыми лентами падали на их фигуры. Анастасия положила ладонь на его плечо — чувствительно, но сдержанно. Он осторожно взял её за талию, словно боялся нарушить невидимую границу. — Медленно, — подсказала она. — Шаг влево. Потом вправо. И поворот. Как учили. — Я лучше дерусь с титанами, — пробурчал он, но шаг оказался удивительно точным. Старинный граммофон, потрескивая, разразился скрипучей мелодией. Сначала их движения были скованными, словно чужие тела сопротивлялись. Но через несколько тактов они начали двигаться всё плавнее, словно музыка подталкивала их к синхронности. — Ты двигаешься легче, чем кажешься, — прошептала Анастасия, поднимая взгляд. — А ты упрямее, чем выглядишь, — отозвался он тихо. — Ты это любишь. — Возможно. Скрипнула дверь. Армин поспешно отвернулся, будто оказался здесь случайно. Жан, спрятавшись за колонной, хмыкнул так, что эхом отразилось в зале: — О да, «по протоколу». Мы всё поняли. Эрвин, появившийся следом, устало потер переносицу. — Больше шума на тренировке, чем на настоящем балу, — заметил он. — Но… — его взгляд скользнул к паре в центре зала, — у некоторых выходит лучше, чем я ожидал. Анастасия и Леви не услышали его слов. Музыка ещё звучала, и они кружились под неё, слишком увлечённые собственным ритмом. Леви держал её крепче, чем требовал танец, и в этом крепком хвате было больше, чем просто защита. — Поворот, — шепнула она. Он сделал его идеально.