Тени ревности

Тяжёлая дубовая дверь их арендованных покоев захлопнулась за ними, отрезав от себя тошнотворно-сладкий аромат и фальшивый смех бального зала «Митра». Замок окончательно щёлкнул. Внутри, в роскошной комнате, было холодно, несмотря на потрескивающий камин. Бархатные шторы, позолоченная мебель — всё это удушающее украшение мира, который Лоррейн презирала. Сердце всё ещё колотилось о рёбра, неистовый контрапункт затихающей оркестровой музыке, проплывающей сквозь толстые стены. Призрачная тяжесть липкой руки Виконта на её бедре, кислый винный запах в его дыхании, хищный блеск в его глазах — всё это прилипало к её коже, словно грязь. Леви стоял на другом конце комнаты, его силуэт вырисовывался на фоне света камина. Он не произнес ни слова с тех пор, как оттащил от неё потерявшего сознание дворянина и бесцеремонно бросил его в горшок с папоротником. Он даже не взглянул на неё, пока они молча, на скованных ногах, шли по коридорам дворца. Теперь он медленно, размеренно снял белые парадные перчатки. Каждый палец выходил с мучительной медлительностью. Он бросил перчатки на изящный приставной столик, словно выбрасывая что-то нечистое. Его неподвижность ужасала. Словно свернувшаяся змея. Воздух потрескивал от нерастраченной ярости, холоднее каменных полов. Анастасия напряглась, её инстинкты Разведкорпуса кричали об угрозе, хотя сердце тянулось к нему. — Леви, — начала она хриплым голосом. Он резко оказался возле нее и всего в двух шагах от двери он развернул Анастасию, и её спина ударилась о холодную каменную стену с тихим стуком, от которого у неё защемило зубы. Он мгновенно навалился на неё, его тело превратилось в стену жёстких мышц и кипящей ярости, пригвоздив её к земле. Его лицо было всего в нескольких дюймах от её лица, лишённое привычного холодного самообладания. Его серые глаза были не просто пронзительными, они пылали, горя такой яростью, что у неё перехватывало дыхание. Его запах — запах полироли для кожи, стали и лёгкий, чистый запах пота, вызывающий подавленную ярость, — наполнил её чувства, перебивая приторный, стойкий аромат дорогого одеколона Виконта, который не отпускал её весь вечер. Этот запах сам по себе казался Леви насилием, которое он не мог вынести. — Моя, — прорычал он. В этом слове не было романтики. Оно было гортанным. Территориальным. Резкое, первобытное заявление вырвалось откуда-то из глубины и первобытности. Оно пронзительно отозвалось через его грудь, проникнув в неё, минуя мысли и ударяя прямо в инстинкт. Прежде чем она успела сделать вдох, чтобы ответить, прежде чем она успела подтвердить или опровергнуть, его рот обрушился на её. Не было ни мягкости, ни исследования. Это было требование. Собственничество. Раздирающее. Его губы двигались с отчаянной, карающей силой, заглушая любой звук, который она могла издать. Его руки, мозолистые и сильные, скользнули с её рук на спину, одна собственнически запуталась в волосах на затылке, запрокидывая ей голову, чтобы углубить натиск, другая широко раскинулась по пояснице, крепко прижимая её к себе. Она почувствовала, как его возбуждение упирается ей в живот, суровое напоминание о взрывоопасной смеси гнева и желания, движущей им. Поцелуй состоял из зубов и отчаянного нажима, яростного контрапункта скользкому, вкрадчивому шёпоту Виконта. Если прикосновения дворянина были отвратительными, то прикосновения Леви были подавляющими, всепоглощающими. Тело Анастасии инстинктивно отреагировало: сбивающий с толку всплеск адреналина, страха и ужасающего ответного жара захлестнул её вены. Её руки, зажатые между их телами, сжались в кулаки на груди его белоснежной рубашки, не отталкиваясь, а цепляясь. Приглушённый стон вырвался из её горла, мгновенно проглоченный его требовательным поцелуем. Он прервал поцелуй так же резко, как и начал, отстранившись ровно настолько, чтобы взглянуть на неё. Его дыхание было прерывистым и резким в тишине комнаты. Он скользнул взглядом по её лицу — по припухшим губам, по широко раскрытым, испуганным янтарным глазам, по румянцу на щеках. Он выглядел… опустошённым. Его обычное педантичное самообладание было разбито. — Вот ублюдок, — прошипел Леви низким, хриплым от ярости голосом. Его большой палец, грубый и мозолистый, провёл по её нижней губе — жест одновременно собственнический и странно нежный. — Его руки. Его глаза. Это… дерьмо, которое он шептал. — Его челюсть сжалась, мускулы яростно дрогнули. — Надо было их отрезать. — Он не… он не сделал ничего, что Леви не мог бы исправить, — прошептала Анастасия дрожащим голосом, попытавшись придать голосу силы. — Я справилась. — Справилась? — смех Леви был коротким, резким, без тени юмора. Он царапал ей нервы. — Я видел, как он на тебя смотрел. Как будто ты была ценным куском мяса, выложенным для его извращенного развлечения. Я видел, как ты вздрогнула.- Он сжал её волосы чуть сильнее. — Не говори мне, что ты справилась с этим скользким ублюдком. Вульгарность, так непохожая на его обычную отрывистую речь, подчёркивала глубину его ярости. Она снова вздрогнула, но не от него. От воспоминаний. — Я не хотела устраивать сцену. В присутствии знати… миссия… — её голос затих. Политические последствия оскорбления дворянина, финансирующего Корпус, казались ничтожными даже ей самой под тяжестью яростного внимания Леви. — Миссия? — выплюнул он это слово. — Этот бесхребетный проныра использует своё положение, чтобы лапать молодых девушек, и ты думаешь, Эрвину есть дело до его денег, если он закрывает на это глаза? — Он снова наклонился к ней, почти коснувшись её лба, его взгляд пронзил её. — Ты не залог, Анастасия. Ни деньги. Ни политики. Ни чего-либо ещё. Напряженность в его голосе ошеломляла. — Твоя безопасность, твоё… твоё существование… это не подлежит обсуждению. От его ярости, скрытой в его словах, её дыхание на мгновение перехватило. Речь шла не только о территории. Речь шла о ней. Уязвимость, которую она так старательно пыталась скрыть, мелькнула в её глазах. Леви увидел это. Выражение его лица изменилось, ярость на мгновение затмила что-то более тёмное, более сложное. Его взгляд упал на вырез её платья, где задержались пальцы Виконта. Не говоря ни слова, его рука, которая до этого лежала у неё за спиной, шевельнулась. Мозолистые кончики пальцев коснулись чувствительной кожи чуть выше ключицы, прокладывая дорожку ниже, к едва заметной выпуклости груди. Его прикосновение, хотя всё ещё и с напряжением, было намеренным, ищущим. — Он трогал тебя здесь? — голос Леви был опасно тихим, почти шёпотом. Вопрос не был непристойным. Он был экспертным. Оценивал ущерб. Анастасия сглотнула. — Просто… просто его рука. Коснулась. Когда он «помог» мне со стулом. Воспоминание вызвало новую волну отвращения. Пальцы Леви замерли. Затем, с внезапной, контролируемой силой, он зацепил палец за вырез её платья. Крошечный, резкий треск разнёсся по комнате, когда тонкая ткань чуть-чуть порвалась. Он не пытался раздеть её; он обнажал кожу под ней, внимательно осматривая её, выискивая следы, синяки, любые следы нежелательного контакта графа. Его прикосновение было бесстрастным, но собственническое чувство, скрывающееся за ним, было неоспоримым — молчаливое стирание притязаний другого мужчины. Она застыла, прижатая между холодным камнем и жаром его ярости, сердце колотилось о рёбра. Интимность этого акта, надругательство над её одеждой должны были пугать. Но вместо этого, под яростным взглядом его грозных серых глаз, это ощущалось как жестокое очищение. Он не нашёл следов, но выражение его лица не смягчилось. Отсутствие следов, казалось, лишь разжигало огонь. Он снова посмотрел на неё. — Никогда больше. — Это была не просьба. Это был приказ, выгравированный на стали. — Не стой и не терпи. Не играй с такой мерзостью. Уходи. Устрой сцену так громко, разбей все бокалы в комнате. Сломай ему пальцы, если придётся. Понимаешь? Жестокая практичность его решения, грубое разрешение защищаться без всякой вежливости, были шокирующими. И совершенно в духе Леви. — Понимаю, — выдохнула она, и слова обрели силу, которой она не чувствовала раньше. Он долго изучал её лицо, свет свечи выхватывал острые углы скул, затаившуюся ярость в глазах. Затем, очень медленно, напряжение в его плечах немного ослабло. Рука, державшая её волосы, ослабила хватку, переместившись на затылок. Другая его рука, которая разорвала её платье, собственнически скользнула вниз и легла ей на бедро, а большой палец медленно, неосознанно описывал круги по ткани. Гнев всё ещё был, сдержанный, но горячий, кипел где-то под поверхностью. Но вместе с ним всплыло и что-то ещё — глубокая усталость, редко проявляемая уязвимость. Он снова прижался лбом к её лбу, на мгновение прикрыв глаза. Его дыхание, всё ещё прерывистое, шевелило выбившиеся пряди её волос. — Хорошо, — пробормотал он, и это единственное слово прозвучало хрипло. Уступка. Одобрение. Его большой палец коснулся её виска, резко контрастируя с яростью, царившей в воздухе несколько мгновений назад. — Потому что, если он ещё хоть раз посмотрит на тебя искоса, к чёрту миссию, я его прикончу. Обещание было произнесено с леденящим спокойствием, с абсолютной уверенностью в каждом слоге. — Медленно. Он слегка отстранился, приоткрыв глаза. Взгляд, устремлённый на неё, больше не пылал неконтролируемой яростью, а был острым, сосредоточенным, с опасным намерением. Хищная хватка всё ещё была, обострённая событиями вечера, но теперь направленная наружу. Собственничество сохранялось, ощутимая сила в ограниченном пространстве между ними, но смягченная яростной, защитной решимостью. — Завтра, — произнёс он, и его голос, хотя и стал ниже и грубее, вернулся к привычной отрывистой чёткости. — Первый рассвет. Учебная площадка. Тебе нужно научиться доказывать свою точку зрения без клинка. Как заставить их бояться перечить тебе. — Как тебе? — выдохнула она. Эта фраза была, как красная тряпка для быка. Без вступления. Без слов. Его рука сжала витиеватую серебряную вышивку на спине её бального платья, дорогая ткань рвалась с резким рывком. Пуговицы разлетелись по полу, словно жемчужины. Его рот обрушился на её рот. Не поцелуй нежности, даже не страсть, какой она её знала. Это было владение. Холодное, яростное, отчаянное. Его губы были требовательными, карающими, его зубы царапали её нижнюю губу. Во рту чувствовался привкус ярости и слабый металлический привкус крови — вероятно, Виконта. Она ахнула ему в рот, шок сменился ответным огнем. Страх из бального зала преобразился, смешавшись с яростной, защитной яростью, исходящей от него. Она запуталась в его волосах, притягивая его ближе, нуждаясь в его твёрдой, неоспоримой реальности. Это был не нежный Леви, её дотошный муж. Это была высвобожденная сила Сильнейшего Солдата Человечества, направляющая каждую каплю своего кипящего гнева и ужаса от того, что почти произошло, чтобы заявить на неё права. Доминируя над ней. Стирая прикосновение графа своими собственными. Одна рука оставалась сжатой в кулак на испорченном шёлке за её спиной, прижимая её к двери. Другая скользнула вниз, мозолистые пальцы грубо скользили по изгибу её бедра, сжимая в кулаке слои шёлка и нижней юбки. Он сорвал ту с резким звуком в тяжёлой тишине, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием. Прохладный воздух коснулся её бёдер. Его рука с безжалостной настойчивостью просунулась ей между ног, сквозь тонкую перегородку нижнего белья. Пальцы проникли глубоко, найдя её влажной, горячей, уже сжимающейся от странной смеси остаточного страха и мощного возбуждения, разожжённого его необузданной энергией. Он застонал ей в рот — низкий, звериный звук, — пока его пальцы сжимались, лаская её внутренние стенки с намеренным, непреклонным давлением. Её крик был приглушен его поцелуем, бёдра инстинктивно двигались под его рукой, ища большего трения, больше этого мучительного подтверждения. Он прервал поцелуй, тяжело дыша, прижавшись лбом к её лбу. Его серые глаза, обычно такие острые и сдержанные, были почти чёрными от дикого голода. — Моя, — прохрипел он, и это единственное слово, обнажённое, первобытное, было почти девственным. Он убрал руку, оставив её страдающей и беззащитной. Его собственные движения были брутально точны. Он освободился от уз своих брюк, его эрекция напряглась и уперлась ей в живот. Вид его члена, раскрасневшегося и яростного, вызвал новый всплеск чистого желания в её естестве. Леви подцепил руками её колени, без усилий приподняв её над землей. Её спина царапнула дверь, когда он поставил Нату в нужное положение. Не было ни медленного входа, ни нежного исследования. Он вошёл в неё одним мощным толчком, погрузившись до самого конца. Она вскрикнула, выгнувшись на дереве, и внезапное, восхитительное напряжение изгнало последние призраки ласкающих рук Виконта. Это было почти болезненно по своей интенсивности, яростное требование, отдавшееся в её костях. Он замер на мгновение, его тело напряглось от напряжения. Анастасия крепко обхватила его талию ногами, словно закрепившись, и встретила его пылающий взгляд. — Да, — выдохнула она, и в этом слове был вызов, подтверждение. — Твоя. Это разрушило последние остатки его контроля. Он начал двигаться. Жестко. Глубоко. Безжалостно. Каждый мощный толчок впечатывал ее в дверь, ритмичный стук вторил бешеному биению их сердец. Его руки сжимали ее бедра до синяков, направляя ее к себе, требуя полной отдачи. Она встречала его толчок за толчком, ее ногти впивались в твердые мышцы его плеч через рубашку. Это было не занятие любовью. Это была буря. Яростный танец самоотречения и отчаянного утешения. Она чувствовала рваную грань его ярости в каждом движении, ужасающую глубину его страха, что он почти опоздал. И она встретила это со своим собственным яростным облегчением, своей собственной потребностью чувствовать его, только его, стирая насилие, которое было так близко. Его темп был жестоким, карающим. Ее крики превратились в резкие вздохи, прерывающие гладкий, ритмичный звук их слияния. Дорогой шёлк её платья был изорван и слипся вокруг талии. Его парадная рубашка, пропитанная потом, прилипла к спине. Свет от камина мерцал на его лице, на котором отражалась сосредоточенность, граничащая с агонией, челюсти были крепко сжаты. Она чувствовала, как глубоко внутри него сжимается напряжение, как давление нарастает, готовясь к неизбежному, сокрушительному освобождению. Он зарылся лицом в изгиб её шеи, его дыхание обжигающе жгло кожу. Его толчки становились короче, резче, теряя ритм, движимые лишь инстинктивным, отчаянным желанием. Гортанный стон вырвался из груди, вибрируя у её ключицы, когда его бёдра хаотично дергались. Ната чувствовала горячую, текучую пульсацию глубоко внутри, физическое проявление его освобождения. Это вызвало её собственный оргазм, раскалённый взрыв, который пронзил её, вырывая крик из горла, когда её тело яростно сжималось вокруг него, выжимая из него всё до последней капли. Он держал её, пригвождённую к стене, хрипло дышащую, содрогающуюся от оргазма. Его хватка на бёдрах оставалась железной. Медленно, мучительно медленно, напряжение покидало его тело. Его дыхание постепенно выровнялось, хотя и оставалось глубоким и тяжёлым. Леви не сразу отстранился. Он оставался погребенным внутри нее, его лоб все еще прижимался к ее плечу, его тело было тяжелым, удерживающим грузом прижималось к холодному дереву двери. Повисла тишина, густая и напряженная, нарушаемая лишь потрескиванием огня и замедлением ритма их общего дыхания. Запах их пота, секса и цветочных духов, оставшихся с бала, смешался в воздухе. Анастасия расслабила ноги, позволяя им соскользнуть вниз, хотя он все еще держал ее в воздухе. Она провела дрожащими пальцами по влажной линии его позвоночника, чувствуя, как бешеное биение его сердца постепенно замедляется у ее груди. Он наконец поднял голову. Его глаза, когда они встретились с ее глазами, все еще были темными, но дикая ярость отступила вновь, сменившись глубокой, изнуряющей уязвимостью, которую она редко видела. Холодная жадность выгорела сама собой, оставив после себя сырую, сложную правду их связи — выкованную в крови и битвах, испытанную ужасом и яростью, отчаянно подтвержденную в позолоченной клетке мира, из которого они хотели выбраться отчаянно сражаясь. Он осторожно опустил Анастасию, пока ее ноги не коснулись пола, его руки все еще обнимали ее, пока она опиралась на его силу, рваный шелк ее платья шептал вокруг их ног, словно призрак той ночи, которую они пережили.

***

Ночь давно укутала Сторожевой Район, но в штабе Разведкорпуса, в верхней комнате с большими окнами и картой внутреннего города на стене, свет продолжал гореть. Единственный канделябр отбрасывал дрожащие тени на лица, очерчивая их усталость и напряжение. Эрвин сидел за столом, его фигура казалась ещё более суровой теперь — пустой рукав правой руки был аккуратно заколот, и от этого весь его облик будто стал тяжелей. Леви стоял рядом, опершись на край стола, его поза была расслабленной, но глаза, казалось, видели насквозь каждого. Ханджи раскладывала бумаги, а остальные — Армин, Микаса, Жан и Анастасия — собрались вокруг. — Мы проверили записи, — начала Зое. Её голос звучал непривычно серьёзно, без обычной экспрессии. — Те, что удалось достать из архивов Центрального госпиталя. Официально они давно списаны, но кое-что сохранилось. Она положила на стол несколько пожелтевших листов. Скрип сухой бумаги был единственным звуком в комнате. — Дети действительно исчезали. В основном — из школ, которыми курировала Верена. Большинство — из бедных кварталов. На них ставили базовые эксперименты: проверяли действие прототипов сывороток, реакцию организма на препараты, устойчивость психики. Но… — Ханджи перевела дыхание и прищурилась, словно сама не верила своим словам. — Опыты с кровью проводились только на детях из одного рода. Анастасия подняла голову, её пальцы, лежащие на коленях, дрогнули. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Из… какого? Ханджи посмотрела прямо на неё, и в её глазах не было привычного безумия. Только мрачная серьёзность. — Из Лоррейнов. Молчание ударило сильнее, чем любые слова. — В записях прямо сказано: «кровь потомков способна как останавливать трансформацию, так и провоцировать её». Они пытались вывести формулы, чтобы создавать разумных титанов. Таких, как… — она бросила взгляд на Эрвина, словно ища подтверждения своим словам. — Как Бертольд. Как Райнер. Жан тихо выругался, проведя рукой по лицу. Армин сразу начал делать пометки, бледнея с каждой строкой. Его глаза, обычно такие ясные, были полны ужаса. — Значит, остальные дети были просто прикрытием, — сказал он, обводя схему. — Живым материалом. Но цель была только одна: их род. Анастасия медленно опустилась на стул. Она знала эту легенду — обрывки старых историй, пересказанных шёпотом среди тех, кто ещё помнил. О том, что раз в тридцать или пятьдесят лет рождается ребёнок Лоррейнов с особой кровью. О том, что только эта кровь может остановить превращение — или, напротив, породить нового титана, сильного, как древние. Но официально это всегда называли мифом. Власть делала всё, чтобы стереть саму возможность веры в подобное. Книги, где упоминались Лоррейны, сжигались как «еретические». Людей, которые начинали об этом говорить вслух, не казнили — они просто «исчезали». Всё списывали на выдумки, на фольклор, на «непроверенные слухи». И теперь, держа в руках эти сухие строки архива, Анастасия понимала: это не легенда. Это было реальностью её рода. — Я… слышала об этом. Но всегда думала, что это сказки, — её голос сорвался, дрожа, как свеча на ветру. — Нас заставляли верить, что мы выдумали собственную историю. Эрвин чуть наклонился вперёд, внимательно вслушиваясь. Его лицо оставалось непроницаемым, только глаза стали жёстче. — И что ещё? — спросил он. Ханджи развернула второй лист. — У нас есть косвенные данные о Виконте, который финансировал часть этих исследований. По документам, он поставлял редкие реагенты и оборудование через подставные фирмы. На балу Верена говорила с его представителем. Это связывает её напрямую с проектом. Леви коротко хмыкнул: — Всё сходится. — Слишком хорошо, — холодно сказал Эрвин. — Значит, или они допустили утечку сознательно, или это ловушка. Он замолчал на миг, и тишину нарушал лишь скрип пера Армина. — Мы должны узнать, зачем Верена сохранила Лоррейн в живых, — произнёс Смит твёрдо. — Если всё, что говорит архив, правда… она — ключ. Его взгляд упал на Анастасию. И в этом взгляде было и требование, и защита, и тень той жертвы, что он сам уже принёс, потеряв руку. Он будто говорил без слов: «Теперь твоя правда — наша война». Когда остальные разошлись, оставив на столе разложенные документы и схему, в комнате остались лишь двое. В воздухе витал запах старой бумаги и тлеющих углей. Лунный свет, проникающий сквозь большие окна, делил помещение на свет и тень, и в этой игре теней две фигуры казались особенно монументальными. Эрвин, тяжело поднявшись, подошёл к окну. В его фигуре ощущалась стальная усталость, он был человеком, потерявшим многое, но не позволившим себе согнуться. Пустой рукав правой руки был аккуратно заколот, и от этого весь его облик будто стал тяжелее. Леви стоял неподалёку, скрестив руки на груди, словно ждал, когда командир заговорит. На его лице не было эмоций, но в глазах читалась та же внутренняя буря, что и у Эрвина. Тишина тянулась, пока Смит наконец не произнёс: — Она могла убить её тогда. Могла. Но не сделала. Почему? Леви коротко вскинул подбородок. — Потому что не закончила. Эрвин посмотрел на него, в глазах мелькнула искра согласия. Он знал, что Леви видит мир с той же жестокой логикой, что и он сам. — Ты думаешь, это часть эксперимента? — Думаю, Верена не видит людей как живых, — голос Леви был низким и ровным, без единой лишней эмоции. — Для неё они образцы. Материал. Если она сохранила Лоррейн, значит, ждала, пока та вырастет. Пока в ней проявится то, что они искали. Эрвин задумался, глядя в темноту за окном, где виднелись лишь силуэты крыш. — Или… она хочет показать нам, что управляет игрой. Что даже то, что мы называем чудом — выжившая девочка — это её выбор. Её милость. Леви фыркнул, и этот звук был полон презрения. — Милость? Не похоже. Скорее, предупреждение. — Предупреждение? — «Смотрите, — почти с презрением бросил Леви, — она выжила только потому, что я так решила. Захочу — и всё закончится». Эрвин молчал несколько секунд. Его рука, единственная, что осталась, медленно сжалась в кулак, и это было единственным проявлением его внутренней борьбы. — Тогда это не просто игра. Это заявление. Она либо ждёт момента, чтобы использовать Анастасию… либо хочет, чтобы мы сами довели её до предела. Леви прищурился: — И в обоих случаях выйдет, что она контролирует всё. Эрвин повернулся, глядя прямо на него. — Мы не можем позволить этому случиться. Они обменялись взглядом. Двое людей, привыкших видеть больше, чем другим позволено. Один — холодный стратег, другой воин — рубящий правду так же, как врагов. И оба понимали: Верена не просто враг. Она — часть уравнения, которое держит в руках судьбы не только одного рода, но и целого мира. Леви вышел в коридор, и шаги его стихли, когда он увидел Анастасию у окна. Она стояла неподвижно, будто сама превратилась в часть каменной стены, глядя в ночь за стеклом. Её силуэт был строг, но плечи казались слишком хрупкими. Она не оборачивалась, но он знал, что она слышит его. Воздух между ними был наэлектризован, наполнен не высказанными словами. Он подошёл ближе, его ботинки не издавали ни звука. — Вы… обсуждали её? — её голос был сдавленным, словно сама тень сомнения придавила горло. — Обсуждали, — коротко ответил он. Она повернулась к нему, её глаза блеснули в свете факелов. — И?.. Леви задержал взгляд. Обычно в такие моменты он отводил глаза, не давая никому ни намёка на то, что думает. Но сейчас — нет. Он смотрел прямо, и в его взгляде мелькнула та редкая мягкость, которую знала только она. Она видела в нём не только командира, не только солдата, но и человека, который был готов рисковать всем ради неё. — И тебе не нужно тащить это одной, — сказал он хрипло, и в его голосе слышалась непривычная для него уязвимость. Он шагнул ближе и без колебаний притянул её к себе. Его руки — такие сильные, обычно жёсткие, привычные к мечу — обняли осторожно, будто он боялся задеть её боль. Анастасия уткнулась лбом ему в грудь, и на секунду всё напряжение, которое держало её с бала, словно растворилось. Она почувствовала тепло его тела, услышала размеренный стук его сердца. Леви опустил голову ниже, его дыхание коснулось её виска. — Я рядом, Анастасия. Всегда. Он коснулся губами её волос, потом щеки — нерешительно, непривычно нежно, но это было больше, чем слова. Она закрыла глаза, и мир вокруг исчез. Остались только они вдвоём, в этом тёмном коридоре, где царила тишина и покой. Для всех остальных он был ледяной стеной. Для неё — теплом, которое он никому больше не показывал.

***

Через два дня, под утро, они снова наблюдали за Вереной. Холодный воздух предрассветного города кусал щёки, и фонари, бросающие на мостовую тусклый жёлтый свет, казались усталыми. Она выходила из боковой арки в районе аристократии, под руку с представителем семьи Хайнц, чья фигура была столь же безупречна, как и его светлый мундир. Её лицо было безупречно спокойным, холодным. Казалось, весь мир вокруг — сцена, на которой она играет свою роль. Леви, стоя в тени, укрытый за колонной, едва заметно кивнул Анастасии. Они следовали на расстоянии, меняя улочки, обходя фонари, становясь частью теней. Она не оборачивалась, её осанка была прямой, движения — плавными. Но в тот момент, когда они пересекли мост у фонтана, Верена — будто случайно — уронила платок. Он упал на мостовую, как белая птица. Она не остановилась, не наклонилась, чтобы поднять его. Но на мгновение её взгляд скользнул в сторону, точно туда, где, как ей казалось, никто не стоял. Анастасия инстинктивно прижалась к стене, сердце грохотало. — Она… — прошептала она. — Заметила, — тихо подтвердил Леви, его голос был низким, как шелест гравия под ногами. — Но не остановилась. И не подала виду. И тогда в их поле зрения показался другой мужчина. Виконт. Тот самый, что недавно закрыл её в пустой комнате и позволил себе слишком много, пока Леви не вломился и не вышиб ему зубы вместе с остатками достоинства. Теперь его лицо вызывало жалость и омерзение одновременно: губа разбита, под глазом фиолетовый кровоподтёк, скулу тянуло, словно она до сих пор ныла после удара. Он замедлил шаг, будто нарочно, чтобы его слова донеслись до окружающих, его голос хрипел от злобы, и он говорил на удивление громко: — Если ещё раз увижу эту тварь… — он сплюнул на мостовую. — Верена клялась, что она беззащитна, одна. Мне нужно было лишь задержать, сделать всё быстро и чисто. А вместо этого… — он зло сплюнул кровь, будто воспоминание само разорвало губу. — В следующий раз не отвертится. Верена даже не обернулась. Только тонкая усмешка скользнула по её губам, и пальцы чуть сильнее сжали локоть Хайнца. Она будто насмехалась над ним, показывая, что его неудача — лишь часть её игры. Анастасия побледнела, едва не вцепившись в рукав Леви. — Он… он прямо говорит… — Я слышал, — коротко бросил тот. Его ладонь легла на её плечо — уверенно, ободряюще. — Пусть ждёт следующего раза. Анастасия почувствовала, как в груди всё сжалось. — Теперь они оба знают, — прошептала она. — Тогда и мы будем знать, — отрезал Леви. — Пусть ждут. Но на их следующий шаг у нас будет ответ. Они двинулись прочь, растворяясь в предрассветной тишине.