Двойная игра

Ночь, как плотное, маслянистое покрывало, сползла на город, укрывая его щели и гнилые углы. Сырой воздух стоял неподвижно, пах плесенью, прокисшим вином и сухой кровью старых переулков. Где-то вдали надрывно заорали кошки — их голоса эхом отражались от каменных стен, будто сами стены шептали о грязных делах, происходящих под их защитой. Трактир «Старая Бочка» был одним из тех мест, куда даже нищие заходили с опаской. Его выщербленная вывеска качалась на одной петле, издавая унылый скрип, будто готовая вот-вот сорваться. Внизу, в общем зале, пьяницы уже давно отрубились, уронив головы на липкие от пива столы. Весь свет исходил от тусклых керосиновых ламп, чадящих, как умирающие свечи, и затягивающих атмосферу жёлтым, болезненным светом. А в задней комнате — комнате-западне, где не было окон, только низкий потолок и стены, пропитанные десятилетиями дыма и пота, — сидел Кенни Аккерман. Он развалился на скрипучем стуле, медленно закинув ногу на ногу, как человек, которому нечего терять и нечего бояться. Его длинный плащ из грубой, потёртой кожи лежал на спинке рядом. Белая рубашка, расстёгнутая у воротника, небрежно обнажала старые рубцы и тёмные следы от ожогов — следы войн, которые никто не вспоминает. Кенни пил медленно, демонстративно, глоток за глотком, из грязной кружки, где жидкость больше напоминала уксус, чем вино. На столе перед ним лежали карты, небрежно сдвинутые в сторону, пара патронов, тускло отражающих свет, и окурок, лениво тлеющий в жестяной крышке. Напротив — посланник Рода Рейсса. Маленький, серый человек в слишком дорогом для этого места костюме. Из-под плаща выглядывали манжеты из дорогого льна, но они были заляпаны вином и жиром, а воротник сбился набок. Он сидел неестественно прямо, будто боялся дышать. Его руки, длинные и костлявые, нервно сжимали портфель так, что кожа на костяшках побелела. — Ну? — прорычал наконец Кенни, не поднимая взгляда и делая вид, что вся его встреча с этим человеком — досадная помеха. Посланник вздрогнул, его плечи дёрнулись. — Его светлость ждёт отчёта, — начал он торопливо, сбивчиво. — Мальчишка и Хистория — доставлены, это верно. Но где… где Лоррейн? Он сказал эту фамилию, будто боялся, что оно само по себе может навлечь беду. Кенни медленно поднял глаза. В его взгляде не было ярости — только ледяное, бесконечное безразличие, за которым, однако, ощущалась стальная, скрытая сила. — Я же сказал тебе, крысёныш: спрятали, — спокойно бросил он, неспешно перекатывая сигару между пальцами. Посланник моргнул, не поверив. — Спрятали?! — в его голосе прорезалась истерика. — Ты шутишь?! Мои люди докладывают, что вы должны были доставить её вместе с остальными! — Мои люди, — Кенни говорил медленно, с едва заметной, опасной ухмылкой, — слушают только меня. Он сказал это мягко, но воздух между ними будто сгустился, стал электрическим. Посланник инстинктивно втянул голову в плечи, словно ощутил дуло пистолета у виска. Кенни не торопился. Он поднял кружку, сделал небрежный, смакующий глоток и поставил её обратно, позволив тишине затянуть паузу, как петлю. — Разведкорпус уже на хвосте, — продолжил он, — они не идиоты. Стоит им узнать, что мы взяли её, — и они приведут за собой целый отряд, со всеми своими чудо-планами. А нам это зачем? Пусть ищут. Пусть тратят силы. Он сказал это так буднично, будто речь шла не о человеке, а о мешке зерна. Посланник сглотнул, влажный блеск страха отразился в его глазах. — Его светлость передал новый приказ, — наконец выдавил он. — Он сказал: Лоррейн нужна. Любой ценой. Кенни слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к далёкому, но важному звуку. — Любой ценой, — повторил он почти шепотом. — Вот как. — Да! — Крысёныш, почуяв, что Кенни слушает, вдруг подался вперёд, его голос стал торопливым, горячечным. — Ему всё равно, жива она или нет! Главное, чтобы Разведкорпус не получил её! Он сказал, что боится… что она может быть ключом к их плану. Или к силе титанов. Она должна исчезнуть! Аккерман откинулся на спинку стула и долго молчал. Его пальцы постукивали по деревянной поверхности — медленно, размеренно, как отсчёт перед выстрелом. В его глазах промелькнуло нечто холодное, звериное, расчётливое. Он поставил кружку. Глухой удар разнёсся по комнате. — Вот как, значит, — тихо произнёс он, не мигая. — Мёртвая или живая… ему всё равно. Он слегка наклонился вперёд, и тусклый свет лампы выхватил его лицо из полумрака — жёсткие скулы, острую линию подбородка, взгляд, который можно было спутать с отточенным клинком. — Передай своему господину, — произнёс он хрипло, его голос был ниже обычного, — что я её найду. Я, не он. И когда найду — мы поговорим. По-семейному. Он усмехнулся, обнажая зубы в хищной гримасе. — А пока пусть не вмешивается. У меня свои методы. И свои интересы. Он махнул рукой в сторону двери — коротко, как жестом приговора. — Свободен. Посланник вскочил так резко, что стул отъехал назад и с грохотом ударился о стену. Его лицо покраснело, пот струился по вискам. — К-конечно… — пробормотал он, судорожно хватая портфель, и почти бегом выскользнул из комнаты. Дверь захлопнулась, оставив за собой пустой, гулкий хлопок. Кенни остался один. Он медленно выдохнул, дым струился изо рта, расплываясь под низким потолком. Потом хрипло рассмеялся — коротко, без всякой радости. — «Живой или мёртвой», да?.. — пробормотал он, глядя в пустоту. Он потянулся за револьвером, проверил барабан — привычное, почти успокаивающее движение. — Нет, — сказал он тихо, больше самому себе. — Эта девчонка не для твоих игр, Род. Она — моя страховка. Он затушил сигару, резко поднялся, и стул под ним заскрипел, протестуя. На секунду он задержался, глядя на дверь, за которой недавно исчез посланник. В его взгляде читалось что-то, что невозможно было назвать жалостью. Скорее — скука перед неизбежным. — А Леви… — произнёс он медленно, в полутьме. — Леви скоро узнает. Узнает, где она. Он взял плащ, резким движением накинул его на плечи, затянул ремни и опустил шляпу низко на глаза. Свет лампы скользнул по его лицу, выхватывая полосу злорадной усмешки. — Моя игра только начинается, — сказал он тихо, выходя в коридор, где пахло вином, порохом и смертью. Дверь за ним закрылась. А за тонкой стеной кто-то задержал дыхание.

***

Город горел. Ветер носил по улицам обломки черепицы, крики, едкую пыль и тяжёлый, горький запах пороха. Бойня разгорелась настолько стремительно, что казалось — стены зданий сами дрожат от напряжения, сотрясаемые взрывами и свистом снарядов. Сквозь хаос и грохот, Леви, стиснув зубы, лавировал между крышами. Его плащ был изодран, но он двигался, как неуловимая тень, отбивая яростный натиск вооружённых людей Кенни. Скорость. Холодная ярость. Четкость движений, отточенная годами боёв. Всё его существо было натянуто, как тетива, — он не имел права на ошибку. — Ты как всегда быстрый, Леви! — хрипло раздался знакомый голос. Мужчина мгновенно обернулся, прекращая движение, хотя вокруг него продолжали свистеть пули. На одной из крыш, в паре десятков метров, стоял Кенни Аккерман. Он был спокоен, почти лениво усмехался. На фоне размытых вспышек и тумана боя его силуэт казался нереальным, словно дух, наблюдающий за побоищем. Леви мгновенно скользнул вперёд, намереваясь сократить дистанцию и нанести удар, но Кенни, легко парируя выпад, продолжил, будто между ними не свистели пули и клинки: — Ты знаешь… я ведь не только за мальчишкой пришёл. Короткая, острая вспышка боли скрутила сердце Леви. Он знал этот голос, знал этот сарказм. — Ты о чём? — процедил он, отразив очередной удар и приземляясь на край крыши. Кенни ухмыльнулся, забрасывая крюк в другую сторону и, легко рассекая воздух, отлетая дальше. — Ах, Леви, Леви… Ты ведь думаешь, что только Эрен у нас на мушке? — Он запрыгнул на балку обвалившегося здания, не прекращая говорить. — А как насчёт той милой девочки? Твоей… жены? Это слово ударило Леви в грудь тяжелее, чем снаряд. Он замер всего на долю секунды, но этого было достаточно. Его глаза сузились до ледяных щелей. — Как ты узнал? — Его голос был тихим, но в нём звенела такая угроза, что даже грохот боя будто померк. Кенни пожал плечами с показным равнодушием. — Ну, я же не просто так гоняю своих мальчиков по городу, мелкий. Они очень внимательные. Видят, как ты смотришь. Видят, кто спит в твоей кровати. — Он облизнул губы. — Анастасия, — имя прозвучало, как приговор. — Мы её тоже прихватили. Специально для одного очень интересного дела. Ну, ты понимаешь… кровь, титаны, все дела. Леви метнулся вперёд так резко, что ветер захлестнул его плащ за спину, но Кенни был проворнее — за секунду до удара его крюк увёл его вверх, в сторону, в клубы дыма. — Если хочешь вернуть жену… придётся постараться, малыш, — донесся последний насмешливый отклик сквозь грохот. Леви стиснул зубы так сильно, что на мгновение ему показалось — хрустнула челюсть. Мир вокруг снова обрёл цвета: алый огонь, свист стали, крики бойцов. Но внутри него осталась только одна мысль, горящая, как расплавленный металл. Анастасия в их руках. Он был слишком далеко. Слишком занят. Сейчас он не мог прорваться к ней. Не сейчас. Стиснув кулаки так, что в ладонях защемило кожу, Леви развернулся и рванул дальше по крышам, вырезая себе путь сквозь вражеский строй с удвоенной яростью. Лицо его оставалось каменным. Но внутри него бушевала ярость — тихая, сосредоточенная, убивающая каждую крупицу страха и вины. Он заберёт её обратно. Во что бы то ни стало.

***

Темнота была липкой и вязкой, как густая, холодная смола. Сознание возвращалось медленно, болезненно, словно она пробивалась сквозь слой тяжелого, давящего сна. Сначала — ощущение холода. Каменный пол под щекой был пронзительно ледяным, каждая его неровность будто вдавливалась в кожу. Сквозняк из щелей в стенах пах пылью, старой древесиной и чем-то ещё — сырым, прелым, как в подвалах, где давно не ступала нога человека. Потом пришла тупая, пульсирующая боль — в висках, в затылке, в запястьях, перехваченных грубыми, шершавыми верёвками. Кожа под ними саднила, с каждой секундой боль превращалась в огонь. Анастасия резко дёрнулась, как от удара током, но верёвки лишь впились глубже. Её дыхание сорвалось на сбивчивое, тяжёлое, грудь ходила ходуном, воздух резал горло. Она зажмурилась, потом с усилием моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд на расплывающемся вокруг мраке. Её держали в каком-то заброшенном складе или подвале. Стены — грубые, серые, покрытые пятнами влаги. Тяжёлые балки под потолком, тёмные, с заусенцами, отбрасывали длинные, рваные тени. В углу тускло горела керосиновая лампа, её фитиль потрескивал, а свет дрожал, плясал, делая всё вокруг ещё более чужим и страшным. На полу валялись обломки ящиков, ржавые крюки, обрывки ткани — старый, затхлый мусор, пахнущий забытым временем. За дверью слышались приглушённые голоса. Они рвались в её сознание обрывками слов, то ближе, то дальше, словно волны. Как… как это случилось? И тогда — резким, леденящим рывком — воспоминания хлынули обратно, словно ледяная вода. Всё началось, когда их отряд разделился для выполнения задания. Анастасия с парой бойцов должна была проверить одну из задних улиц — узкий, запутанный переулок, где легко спрятать склад с оружием. — Осторожно, тут может быть засада, — шепнул Марло, нервно оглядывая тени. Его пальцы сжимали рукоять клинка слишком крепко. — Поняла, — коротко кивнула она, прикрывая спину напарников. Её плащ слегка шуршал при каждом движении, капюшон скрывал лицо в полумраке. Едва они свернули за угол, как всё пошло наперекосяк. Из окон, из щелей между домами вылетели люди. С виду — гражданские, но одежда их, тёмная, дорогая, была слишком аккуратной, а движения — слишком отточенными. Их глаза горели хищным, расчётливым огнём. Они двигались с жестокой, почти звериной координацией, как стайка хищников. Анастасия едва успела вытащить клинки, сталь сверкнула в тусклом свете. — Нападение! Засада! — пронзительно закричала она, отчаянно блокируя первый выпад. Марло и остальные пытались отбиваться, но силы были неравны. Звуки глухих ударов, звон металла и отрывистые хлопки странного оружия слились в один кошмарный шум. Она увернулась от удара, отразила клинок, почувствовала, как ткань плаща зацепилась за шершавую стену, но в этот момент её сильно толкнули сзади. Тело предательски дрогнуло, она пошатнулась, яростно пытаясь восстановить равновесие. Двое нападавших, с одинаковыми холодными усмешками, перехватили её руки. Она рванулась, зубы сжаты до скрежета, ногти вонзились им в кожу. «Нет! Не дамся!» — мысль билась в висках. Её движения стали дикими, отчаянными, почти животными, но они были слишком опытны, слишком сильны. Кто-то с ледяным спокойствием прижал её к стене, скрутив руки за спиной. В следующую секунду она почувствовала тонкий, жгучий укол в шею — быстрый укол иглы, как жалящий насекомый укус. Всё стало мутным. Звуки утонули, цвета потекли. Последнее, что она увидела перед тем, как провалиться в бессознательность, — безразличное лицо одного из нападавших. Он ловил её обмякшее тело, легко, будто тряпичную куклу, и кивал кому-то, подавая знак. Анастасия застонала, пытаясь сесть. Верёвки опаляли кожу, но она сумела приподняться на локтях. Волосы, выбившиеся из косы, липли к влажной щеке. Дверь в подвал была плотно закрыта, но голоса за ней стали громче, отчётливее. — Нам приказано держать её в целости, — раздражённо бросил один. Голос глухой, хриплый, с нотками досады. — Эта девчонка нужна боссу живой. — Как и мальчишка, — ответил другой, с лёгкой ухмылкой. — Интересно, на что она вообще способна? Страх и холод пронзили грудь. Она резко, судорожно вдохнула, глаза расширились от ужаса, зрачки мгновенно стали огромными. Их план… Их план провалился. Если эти люди держат её и говорят об Эрене… это значит, что подмена провалилась. Их Эрен и их Хистория, которых они должны были подменить, — схвачены. Схвачены теми же людьми. Холодный, липкий пот выступил на лбу. Провал. Полный провал. Отчаяние волной захлестнуло её. Леви… Все их усилия… Анастасия сжала зубы так, что в висках зазвенело. Сердце бешено колотилось, но вместе со страхом в груди вскипала чистая, обжигающая злость. «Он схвачен. И Хистория тоже», — мысль ударила в сердце, как кнут. Но почему тогда они не с ней? Это было странно. Нелогично. Если бы их всех схватили одновременно, они должны были быть здесь, рядом. Или их держат в другом месте? Она заставила себя дышать ровно, коротко, через нос. «Я не позволю им использовать меня. Никогда», — поклялась она себе. «Я должна выбраться. Должна узнать, где они». Она напрягла каждую мышцу, прислушиваясь к голосам за дверью. Мужчины спорили, судя по звукам, отвлечённые, не обращали на неё особого внимания. Это был её шанс. Осторожно, на ощупь, она начала искать край верёвки на запястьях. Узлы были грубые, колючие, но ноготь зацепил один из них. Сердце билось в горле, как загнанная птица. «Только бы успеть… только бы успеть…» Сантиметр за сантиметром, петля ослаблялась. Запястья горели, верёвка резала кожу до тонких полосок, но она стиснула зубы, чтобы не застонать, и не остановилась. Наконец, после мучительно долгой минуты, свобода — одна рука оказалась свободной. Анастасия почти бесшумно скользнула к стене, пытаясь подняться. Если она доберётся до двери — возможно, сумеет вырваться. По крайней мере, устроит шум, привлечёт внимание Леви, если он уже близко. Она сделала рывок к двери. Но в тот же миг она распахнулась — и прямо перед ней стояли двое. Мужчины на секунду застыли, изумлённые её дерзостью, а потом лица их исказились от злости. — Сучка, — опасно процедил один. Анастасия попробовала ударить его ногой, выпрямив всё тело в последнем акте сопротивления, но её перехватили слишком быстро. Грубые руки скрутили её снова. Один из них наотмашь ударил её кулаком в живот — не сильно, но достаточно, чтобы выбить весь воздух из лёгких. Анастасия хрипло вскрикнула, согнулась пополам, не в силах дышать. — Думаешь, у тебя получится сбежать? — проговорил один из нападавших, приближая лицо к её уху. Его дыхание пахло металлом и дешёвым спиртом. — Ты у нас особенная. Никуда ты отсюда не денешься. Её снова бросили на пол, привязали гораздо жёстче. Верёвки врезались в плоть, оставляя тонкие кроваво-красные полосы. Анастасия с трудом подавила стон боли и унижения. Губы дрожали от злости и бессилия. Она закусила внутреннюю сторону щеки до металлического привкуса, чтобы боль протрезвила её. «Но я всё равно не сдамся. Даже если придётся терпеть — я продержусь. Ради Леви. Ради Эрена. Ради всех. Ради себя». Она крепко зажмурила глаза, чтобы задержать жгучие слёзы. Ей нужно было сохранить силы. И надеяться.

***

Склад был огромным, холодным пространством — такое место, где даже звук кажется тоньше и жестче. Влажный запах сырого камня и резкий, въедливый аромат мазута лежали тяжёлым слоем в полной тишине; воздух резал нос, и каждый вздох ощущался словно застрявший в горле. В пустоте пролётов тени от подвесных фонарей растягивались длинными полосами, и каждое их движение отзывалось тихим эхо, будто пространство само прислушивалось к их дыханию. Эрен и Хистория были похищены. В этом факте таился провал — не просто миссия, а личная катастрофа, от которой у многих перехватило дыхание. Ханджи, Леви и остальные бойцы собрались в тускло освещённом углу между высокими стеллажами и старыми контейнерами, где было хоть какое-то ощущение укрытия. Ханджи сидела на низком ящике, подперла голову ладонью; под очками у неё мелькал напряжённый блеск. Её взгляд был прикован к развёрнутому плану на покрытой пылью крышке, но она словно не видела линий и пометок — мысли ускользали прочь. Линии под глазами выдавливались от усталости, пальцы бессознательно теребили край бумаги. Провал был полным — это ощущалось в каждом её вздохе. Леви стоял спиной к группе, как анкер, от которого зависело спокойствие остальных. В руках он держал свои клинки, вытащенные из ножен; сталь почти тихо блеснула в тусклом свете. Он был абсолютно неподвижен, но даже сквозь плотную ткань кителя было видно, как напряжены мышцы: шея выдавала чуть заметный пульс, челюсть сжата до бела. Его форма сидела на нём как вторая кожа — аккуратно отглаженные швы, вылизанные ботинки, ремень с отслужившими годами отметинами — всё говорило о человеке, привыкшем держать порядок даже внутри хаоса. С тех пор как они прибыли, он не проронил ни слова; молчание висело от него, словно броня. — Все следы обрываются. Они не оставили никаких улик, — тихо сказал Жан, и его голос прозвучал не просто подавленным, а словно повёрнутым внутрь. В пальцах он крутил старую монету, привычный жест, когда думал; взгляд скользил по полу, по потертым доскам — в поисках того, чего не было. Микаса стояла рядом, и всё в её позе кричало о напряжении: плечи прямые, кулаки сжаты, подбородок чуть приподнят. Её плащ тихо шуршал; на поясе виднелись клинки, готовые к движению в любую секунду. Армин нервно перебирал пальцами, словно считал невидимые звенья в цепочке событий, пытаясь упорядочить хаос; на лбу у него играла покрывающая волнение прожилка. Леви медленно повернул голову через плечо. Его взгляд был холоден и остёр, как лезвие — не просто лишён тепла, а будто снял с себя последнее человеческое смягчение. В уголках его глаз задерживалась усталость — не та, что от сна, а та, что от бесконечных потерь. — Логично, — произнёс он, и его голос, тихий и монотонный, разрезал воздух, делая атмосферу ещё более неестественной. Слова казались выверенными, как хирургический нож. — Потому что они взяли не двоих. А троих. Все взгляды мгновенно устремились к нему — в этот момент он стал центром притяжения, вокруг которого вертелась их надежда и страх. — Кого ещё, Капитан? — спросил Армин; в голосе задрожало новое напряжение, как струна, на которую только что добавили натяжение. Леви медленно, нарочито отчётливо произнёс: — Они схватили капитана Лорейн. Анастасию. Эти слова упали на отряд, как тяжёлый мешок с камнями. Мгновенно воцарилась мёртвая тишина: каждый почувствовал личный удар. Отряд знал, что она была не просто боевым товарищем — она была близка Леви, и это знание утяжелило атмосферу на глазах у всех. Сердца сжались в интуитивном понимании масштаба утраты. Леви резко развернулся — движение было точным, почти хирургическим. Он встал лицом к стене, отвернулся, словно не желал, чтобы кто-то видел его слабость. Достал платок и начал яростно, почти лихорадочно натирать один из клинков. Его пальцы двигались быстро, с такой силой, что сталь казалась напряжённой вместе с ним; звук трения разрезал тишину. — Это моя ошибка, — произнёс он тихо, голос был едва слышен, но капли яда — в каждом слове. — Я должен был её прикрыть. Под моим носом… увели. И не просто капитана. Они увели мою жену. Слово «жена» вылетело, будто сорвалось с языка внезапно, не будучи запланированным. Это было чуть ли не невольное, интимное признание — словно пленка, скрывающая его личную рану, прорвалась. На лицах у некоторых пробежала застенчивая заминка, у других — шок; факт, произнесённый открыто, делал рану видимой. В воздухе повисла густающая от напряжения пауза. Каждый вдох звучал громче прежнего. Ханджи встала, будто необходимость движения расправила её. Её лицо стало строгим и собранным — учёный, который быстро переводит эмоции в факты. Она знала, что нужно действовать с холодной логикой, а не вестись на крик сердца. — Леви, хватит заниматься самобичеванием, — её голос был твёрд, как сталь, но в нём не было цинизма — только расчёт. — Это была ловушка, рассчитанная на отвлечение. И да — она твоя жена. Это значит, что они знают, насколько она ценна для нас всех. Она подошла к ящику и резко ткнула пальцем в развёрнутый план. Лампа отбрасывала на её лице тёмные полосы, и в этом свете её слова звучали как диагноз. — Эрен — титан. Хистория — наследница. Анастасия… её способности делают её необходимым инструментом для тех, кто хочет контролировать первых двух. Они её не убили при захвате. Они держат её как ценность. Её голос был тихим, но каждая фраза выверялась, как предполагаемая гипотеза: логика, а не надежда. Ханджи отметила взглядами детали — аккуратность похитителей, отсутствие следов борьбы снаружи, то, как быстро исчезли нападавшие — и сложила их в единую картину. Леви на секунду замер. Рука, державшая клинок, остановилась, словно подпруга смягчила натяжение. Он медленно повернулся, глаза пронзили Ханджи, пытаясь выудить из её слов пульсирующую правду. — Значит, она в безопасности, — тихо произнёс он, но в голосе не было утешения. Слово «безопасность» звучало как холодный расчёт: если она нужна — её будут хранить. Если не нужна — её убьют. Ничего тёплого в этом не было — лишь горькая необходимость. — Их жадность — её временный щит. — Именно, — подтвердила Ханджи, не дрогнув. — А мы используем их жадность, чтобы вернуть их всех. В её словах слышалась уверенность в плане, и это как будто немного ослабило напряжение в пространстве. Участники отряда невольно выдохнули — коротко, почти беззвучно. Леви резко кивнул. Ярость не исчезла, она лишь была снова закована в лёд, готовая к действию и направленная в конструктивное русло. Его лицо приобрело ту знакомую маску — смертоносная решимость, от которой казалось, что воздух в комнате похолодел на градус. — Хорошо. Тогда перестаньте трястись. Хватит обсуждать эмоции. Армин, Жан, начинайте с того, что мы знаем. Ханджи, ты пойдёшь со мной. Мы найдём этих ублюдков. И никто, кто её коснулся, не останется в живых. Он вложил клинки обратно в ножны чётким, отточенным движением; ремень тихо заскрипел. В его голосе не было бури — была абсолютная, пугающая решимость, та, что гасит сомнения и зовёт к делу. Отчаяние ещё мелькало в его глазах, но теперь оно перестало быть руководителем — место лидера снова заняла холодная воля к действию. Отряд напрягся; в воздухе заискрилась сосредоточенность. Каждый шаг, каждый жест, каждая морщина лба — всё говорило о готовности к работе: кто-то стал записывать пометки, кто-то перебирал снаряжение, Микаса сжала кулаки ещё крепче, и на секунду губы её дрогнули, будто произнося про себя молитву. Леви бросил быстрый взгляд на каждого: на Микасу с напряжёнными плечами, на Армина с задумчивым взглядом, на Жана, чьи глаза уже искали возможные пути отхода. Он дал короткий кивок — приказ без слов — и шагнул дальше вглубь склада, там, где тени были гуще, и где начнётся их работа: собирать факты, отыскивать следы, строить план поиска и спасения.

***

Тусклый свет пробивался сквозь щели в грубой, почерневшей от времени деревянной стене подвала. Солнечные лучи резали полосу пыли, зависшей в сыром воздухе, и на мгновение всё вокруг казалось затянутым мутной дымкой. В углу ржавел железный крюк, рядом валялись старые ящики с выцветшими маркировками армии — когда-то этот подвал использовали для хранения оружия и обмундирования, теперь он был лишь заброшенной ловушкой, пахнущей плесенью, кожей и старым железом. Анастасия сидела на холодном, каменном полу, спиной к шершавой стене. Спина ломила от неудобной позы, каждая мышца отзывалась тупой болью. Верёвки, что ещё недавно сжимали её запястья, оставили глубокие красные следы, кожу саднило. Синяк на скуле ныл, будто напоминал о каждом ударе, о каждом грубом прикосновении. Она заставила себя дышать ровно. Слабость — это роскошь, которую она не могла себе позволить. Из темноты заскрипели шаги — медленные, размеренные, с ленивой тяжестью человека, который чувствует себя хозяином в любой комнате. Дверь со скрипом распахнулась, и на пороге появился Кенни Аккерман. Его силуэт на фоне света казался почти призрачным — высокая тень с широкополой шляпой, отблеском револьвера на поясе и ухмылкой, от которой хотелось вжаться в стену. Он вошёл медленно, рассеянно, будто прогуливался по собственной кухне. Его шаги отдавались глухим эхом по пустому помещению. Взгляд скользнул по ней с ленивым интересом, а уголок губ приподнялся в знакомой, издевательской ухмылке. — О, наша маленькая цаца уже в сознании, — протянул он с той самой хищной ленцой, что делала каждое слово оскорблением. Он сунул руки в карманы длинного плаща и остановился в нескольких шагах от неё. Анастасия подняла голову. В её взгляде не было страха — только ледяное презрение, за которым пряталась боль. Губы, рассечённые в углу, дрогнули, но голос прозвучал ровно: — Что тебе надо, Аккерман? Неужели твой «босс» не может обойтись без похищения детей и… женщин? Кенни хмыкнул, нарочито громко, почти театрально, как будто это был спектакль только для него. — Просто поболтать, Капитан. Видишь ли, малышка, ты у нас особенная. — Он медленно вынул из внутреннего кармана сигарету, закрутил её между пальцами, не зажигая. — Твоя кровь… ну, скажем так, мои работодатели считают её крайне неудобной. А если ты вмешаешься, их милый планчик пойдёт к чертям собачьим. Особенно учитывая твоё… положение. Анастасия выпрямилась, несмотря на боль в спине, подбородок чуть приподнялся. — Значит, я всё правильно делала. И не вмешиваться я не собираюсь. Её голос звучал твёрже, чем она ожидала, но сердце колотилось где-то в горле. Кенни усмехнулся. В полумраке его глаза блеснули, как у хищника. — Дерзкая. Мне это нравится, честно. Но ты играешь в опасную игру, девочка. Ставки уже заоблачные. Он сделал несколько медленных шагов вперёд, и каждый шаг будто тяжелел воздух. Остановился прямо перед ней — так близко, что она почувствовала запах кожи, пыли и табака. Его тень легла на неё, отрезая слабый свет. — Кстати, я тут недавно видел одного коротышку. Знакомого тебе, полагаю. Такой… угрюмый, смотрит так, будто ему сейчас придётся вытирать пыль с твоей задницы. Анастасия судорожно вздрогнула. Сердце сжалось — не от страха, а от боли, от образа, который мгновенно вспыхнул перед глазами: Леви. Его взгляд, холодный и острый, как клинок, его рука, что когда-то мягко касалась её плеча. — Леви… — имя сорвалось с губ почти шёпотом, будто молитва. Кенни усмехнулся шире. — Ага. Приятный малый. Как дракон, которого долго дразнили палкой. Должен признать, когда я увидел, как он дёргался… это было зрелище. Он опёрся рукой о стену, наклоняясь к ней ближе. Глаза сузились. — Я, конечно, знал, что ты ему небезразлична. Но вот что я узнал, пока за вами наблюдали… Он не просто с тобой спит. Ты его жена. Это, конечно, отвратительно, но мило. И это делает тебя не просто капитаном. Это делает тебя его самым слабым, самым грязным местом. Анастасия сжала кулаки, ногти впились в ладони. Кровь снова хлынула к лицу, дыхание стало резким. Но вместо того чтобы отвернуться, она усмехнулась — тихо, упрямо, с той усталой гордостью, которая ломает цепи. — Значит, он в порядке. И он знает, — прошептала она, чувствуя, как дрожь в теле сменяется уверенностью. Кенни рассмеялся — громко, гулко, с тенью восхищения. — Ну, скажем так, если бы он мог, он бы уже всё здесь разнёс к чертям, чтобы тебя забрать. И, по-моему, скоро так и будет. Меня это немного раздражает. Он отступил, прислонился к противоположной стене, скрестив руки. Его взгляд стал оценивающим, холодным. — Забавно. Кто бы мог подумать, что у хладнокровного, беспощадного ублюдка типа Леви найдётся… слабое место. Ты. Анастасия подняла взгляд, глаза блеснули в полумраке. Голос прозвучал твёрдо, без тени сомнения: — Я не слабость. Я его причина. И я его сила. Я — та, из-за кого он выиграет эту битву. Мгновение между ними натянулось, как струна. Взгляд Кенни чуть изменился — на короткий миг в нём мелькнуло что-то похожее на уважение. Затем он отмахнулся, фыркнул и, не говоря больше ни слова, направился к двери. — Ну-ну, — бросил он, не оборачиваясь. — Посмотрим, девочка. Посмотрим. Дверь захлопнулась с гулом, и подвал снова погрузился во мрак. Только пыль медленно опускалась в воздухе, как снег. Анастасия осталась одна. Она опустила голову, тяжело выдохнула и, прикрыв глаза, позволила себе короткий миг слабости. Тело дрожало, руки всё ещё болели, но в груди теплилась единственная мысль: — Леви… — прошептала она едва слышно, прижимая лоб к коленям. — Я знаю, ты не подведёшь. Я жду тебя. Где-то далеко, за стенами этого старого склада, он уже шёл к ней — быстрый, злой, бесстрашный, готовый разрушить всё, чтобы вернуть свое.

***

Время в тесной комнате тянулось мучительно медленно, густое, как патока, и тяготило грудь. Сырой воздух пах гнилью, старой верёвкой и холодным металлом. Сквозь щель в стене пробивался тонкий луч света — он скользил по полу, выхватывая из темноты пыль, как крошечные звёзды. Где-то капала вода — монотонно, неумолимо. Анастасия сидела неподвижно, спина опиралась о шершавую доску стены, и каждая заноза впивалась в кожу сквозь ткань. Её дыхание было неглубоким, почти беззвучным, но мысли метались лихорадочно, цепляясь за любую возможность. Они совершили ошибку — посчитали, что пара ударов и тугие верёвки лишили её сил и воли. Но она была Лоррейн. А Лоррейны не сдавались. Сердце билось неровно, отчаянно, как пойманная птица. Анастасия аккуратно, почти незаметно, начала расшатывать верёвки на запястьях. Грубая верёвка впилась в кожу, но под складками одежды, скрытая от глаз, она уже перетиралась о край каменного пола. Это была вторая её попытка бежать. Пальцы давно онемели — их трясло, но она продолжала, размеренно и упрямо, зубами прикусывая губу, чтобы не стонать от боли. Шорох за дверью заставил её затаиться. Сердце ухнуло вниз, дыхание замерло. Но за стеной раздался только глухой зевок и ленивое пощёлкивание сапог о пол — охранник, скучающий, сонный, не ждущий подвоха. Анастасия крепче сжала зубы. Сейчас или никогда. Она напрягла запястья — ещё один рывок, и верёвка болезненно скрипнула, но поддалась. Её руки освободились. Кровь медленно возвращалась в пальцы, кололо и пекло, но она не обращала внимания. Сжав кулаки, чтобы восстановить чувствительность, она поднялась. Ноги дрожали, подкашивались, но взгляд оставался ясным и твёрдым. Комната была крошечной, освещённой лишь узкой полосой света. На стенах — следы ржавчины и старых крюков, на полу — забытая форма, грязная фляга и осколки стекла. Пахло сыростью, потом и чем-то железным, почти металлическим. Она прижалась к стене, затаив дыхание. Сердце стучало в ушах, будто барабан перед боем. Вдох. Выдох. Концентрация. Когда охранник отвернулся, Анастасия выскользнула за дверь — быстро, пригнувшись, двигаясь плавно, почти бесшумно, как зверь, которому нечего терять. Коридор тянулся длинной кишкой, освещённый редкими факелами, воздух был спертым. Где-то наверху слышались шаги, скрип досок. Она двигалась быстро, стараясь не касаться стен, не шуметь, проскальзывая из тени в тень. Один раз едва не наткнулась на патруль, но вовремя замерла за грудами ящиков с оружием. Её дыхание стало частым, грудь сжимала боль, но впереди — слабый свет. Выход. Ещё немного. Ещё шаг. Свобода— Резкий толчок сбоку. Воздух вырвался из лёгких. — Куда это мы? Голос был низкий, ленивый, с насмешливой тягучестью — но за ней пряталась сталь. Кенни. Прежде чем она успела повернуться, чья-то рука с силой вцепилась в её запястья, словно клещи, и дёрнула назад. Второй удар — резкий, в солнечное сплетение. Воздух вырвался с глухим хрипом, ноги подкосились. Анастасия осела на пол, хватая ртом воздух. В глазах заплясали тёмные пятна. Кенни склонился над ней, его ухмылка отражала искреннее удовольствие. — Почти получилось, малышка. Почти, — протянул он, глядя сверху вниз. Он грубо схватил её за волосы, заставляя поднять голову. Пальцы впились в кожу у основания черепа, боль полоснула, но она не издала ни звука. Её коса, ещё вчера утром туго заплетённая, теперь расплелась. Пряди падали на лицо, липли к губам. На полу рядом — алый шелковый отблеск. Красная лента. Та самая, которую ей подарил Леви. Кенни заметил, его глаза чуть сузились. Он поднял ленту с пола, намотал на палец, медленно рассматривая. — Связать покрепче, — приказал он своим людям, даже не оборачиваясь. — А вот это… это мы передадим нашему дорогому капитану Леви. Как сувенир. Лента заскользила между его пальцев, блеснув в полумраке, как кровь на солнце. Перед тем как её снова потащили внутрь, Анастасия уловила в его взгляде странную искру — смесь любопытства и восхищения. Он наслаждался этим — не властью, а её упрямством. Её готовностью драться, даже когда всё кончено. Она не сдастся. Потому что знала — Леви уже идёт. Прошло несколько часов. Над старым складом, где временно расположился отряд, гудел ветер. Через разбитые окна пробивались полосы холодного света. На ящиках лежали винтовки, карты, снаряжение. Пахло маслом, гарью и кожей. Леви стоял у стола, спиной к остальным, сосредоточенно проверяя карту. Его пальцы двигались чётко и быстро, но в каждом движении ощущалось напряжение. В воздухе витало беспокойство — Армин что-то шептал Ханджи, Саша ходила кругами, а Жан нервно перетягивал ремень. Дверь вдруг распахнулась. На пороге — посыльный, запыхавшийся, в пыльной форме. — Капитан Леви! — выкрикнул он, тяжело дыша. — Мне… мне приказали передать это! Он протянул дрожащей рукой небольшой клочок бумаги. Леви выхватил его почти мгновенно. Пальцы едва дрогнули. Бумага была смята, запятнана грязью. Он развернул её — и внутри, словно в гробовом молчании, выпала тонкая алая лента. Красная. Атласная. Изорванная и запачканная. На ней — засохшее пятно крови. В воздухе что-то сжалось. Армин резко замолк, Ханджи застыла с открытым ртом. Только Леви не двинулся. Он смотрел на ленту долго — слишком долго. Потом сжал её в кулаке. Костяшки побелели. Тишина стала невыносимой. — Кенни, — произнёс он тихо. Голос звучал ровно, но под ним дрожала опасная, смертельная ярость. — Он играет. Думает, что может сломить меня. Он спрятал ленту в карман у сердца. Там, где носят оружие ближе всего к душе. Его взгляд стал стальным. — Армин, — резко бросил он, — ты говорил, что они забрали Эрена и Хисторию. Теперь ясно: им нужно время. Они не убили ни одного из них. И не тронули её насмерть. Они пытаются давить. Он поднял голову. Глаза — холодные, пустые, как лезвие. — Мы не дадим им этого удовольствия. Ни на секунду. Он натянул перчатки, застегнул ремни, застегнул плащ разведкорпуса, от которого пахло дождём и кожей. — Я хочу, чтобы эта лента стала последним, что этот ублюдок увидит в своей жизни. Он шагнул к двери, коротко бросив: — Вперёд. И ветер, ворвавшийся внутрь, подхватил алый отблеск — словно чья-то кровь снова вспыхнула в воздухе.

***

Ночь была вязкой, густой, как нефть. Леви шёл по узкой, выщербленной улице, где ветер пах гарью, мокрым деревом и душной тенью недавнего боя. Фонари качались под порывами ветра, отбрасывая на грязные стены тусклые, дрожащие пятна света. Камни мостовой под его сапогами были влажными и холодными, как застывшая сталь. Он двигался быстро, неестественно отрывисто, будто его тело не успевало за лихорадочными мыслями. На лице — маска безупречного спокойствия, но под ней бурлило что-то дикое, недопустимое даже для него. В груди пульсировал ледяной огонь — не тот, что жжёт, а тот, что выжигает всё внутри, оставляя лишь смертельно сфокусированную цель. Под застёжкой куртки, у самого сердца, он чувствовал тонкую ткань — мягкую, но липкую. Бордовая лента. На ней — следы крови. Он сжал её сквозь ткань плаща, и пальцы словно прилипли к этому посланию. Личному. Оскорблению, оставленному с хищным расчётом. С каждой секундой гнев в нём рос, становился плотнее, тяжелей, но сквозь него пробивались картины — острые, живые, болезненно реальные, слишком настоящие, чтобы быть просто воспоминаниями. Он видел её — Анастасию. Утро. Тёплый, ленивый свет скользит по полу их комнаты, пробираясь сквозь щели окон. Она сидит на краю кровати — босая, в его рубашке, которая была слишком велика и сбилась с одного плеча, обнажив тонкую, хрупкую линию ключицы. На коленях у неё копошился кот — черный, упрямый, с глазами, будто нарочно нахмуренными. — Леви, посмотри! — её голос был тихим, но в нём звенела улыбка. — Он же точь-в-точь как ты, когда злишься. Маленький угрюмый солдат. Она рассмеялась — звонко, отпуская напряжение всей их жизни. Смех наполнил комнату, растопил холод утреннего воздуха. Леви стоял у двери, скрестив руки на груди, и невольно заметил, как уголки его рта дрогнули. Это был момент чистой, нефильтрованной слабости, которую он позволял себе только с ней. Анастасия, заметив это, поднялась, подошла и поцеловала его в щёку — быстро, почти невесомо. Её губы пахли лавандой и чем-то тёплым, домашним. — Ты милый, когда не ворчишь, — прошептала она, едва касаясь его плеча. Он тогда только фыркнул, но не отстранился. Это был его способ сказать «люблю». Он помнил их первый, настоящий поцелуй. Неожиданный, несмелый — и потому самый подлинный. Она шагнула к нему, преодолевая ту невидимую стену, которую он возводил годами. Поднялась на носки, прикоснулась губами к его губам. Её ладони дрожали, но в глазах не было ни капли страха. Всё вокруг исчезло. Не стало ни войны, ни крови, ни стен. Остались только они. Её дыхание. Её сердце. Её шёпот. Позже, в ночной тишине, она лежала рядом, её пальцы медленно чертили на его груди круги. — Ты мой дом, — сказала она тихо. — Моё убежище. Не смей его терять, Леви. Эти слова пронзили его тогда. А сейчас — жгли, как раскалённое клеймо. Он потерял свой дом. Он сжал кулаки до немой боли. Костяшки побелели, сухожилия натянулись, будто струны клинков. Он видел её — перед миссией последний раз. Раннее утро, запах пороха, который не выветривался, и мыла. Она стояла перед зеркалом, заплетая волосы. Пальцы двигались быстро, привычно, вплетая в густые пряди ту самую красную ленту. Свет падал ей на плечи, делая кожу тёплой, почти сияющей. — Что, забыл, как выглядит твоя жена утром? — улыбнулась она, взглянув в отражение. Он тогда лишь покачал головой и, подойдя ближе, поправил выбившуюся прядь, которая щекотала ей щёку. Ничего не сказал. Но его взгляд, полный редкого, острого тепла, сказал всё. Теперь эта лента была у него. Испачканная кровью. Лента, пахнущая ею. Это был не просто послание от Кенни. Это был удар в сердце. Вызов, на который он ответит убийством. Леви ускорил шаг. Плащ — тёмный, промокший, тяжёлый — резко хлопал по сапогам. Ветер швырял в лицо холодные капли воды, но он не замечал. Каждый его шаг был отточен, как движение лезвия. В груди — ярость, но под ней — боль. Та, которую он не мог позволить себе чувствовать. Он не имел права на слабость. — Подожди меня, Ната… — прошептал он, и слова утонули в ветре. Это был приказ, абсолютный и не подлежащий обсуждению. Позади двигался отряд — Ханджи, Армин, Микаса. Они не говорили ни слова. Все знали: сейчас Леви нельзя останавливать. Он был не человеком. Он был бурей, несущей правосудие. Плевать на уставы. Плевать на стены. Плевать на человечество. Он шёл не за долгом. Он шёл за ней. За своей семьёй. За домом, который пытались отнять. И если ради этого придётся обрушить весь мир — он сделает это. Потому что, пока он дышит, никто не посмеет тронуть то, что принадлежит ему.

***

Прошло два дня с момента неудачного побега. Два дня липкой, гнетущей тишины, в которой даже собственное дыхание казалось слишком громким. Она сидела на холодном полу, прислонившись спиной к стене. Руки — исцарапанные, в мелких порезах — лежали на коленях. Боль уже притупилась, оставив после себя только глухую тяжесть, но воля оставалась несгибаемой. Скрипнула дверь. Этот звук стал для неё почти ритуалом — предвестником боли, угроз, или, что было хуже, безразличных взглядов. На пороге появился Кенни Аккерман. Сегодня он выглядел иначе. Ни привычной ухмылки, ни ядовитой насмешки во взгляде. Только усталость и какая-то тяжелая, почти человеческая задумчивость. Его пальцы небрежно держали тусклый фонарь; отблеск пламени выхватывал из темноты линии его лица — острые, обветренные, как будто вырезанные из камня. Он поставил фонарь на пол, свет мягко дрогнул, отражаясь в металлических цепях на стене. Кенни присел на корточки напротив, скрестив руки на коленях — поза непринуждённая, почти дружеская, будто перед ним не пленница, а старая знакомая. — Ну, привет, капитан Лоррейн, — произнёс он хрипло, без обычной издёвки. — Мы с тобой, выходит, давно не виделись. Не поболтали. Я просто хочу, чтобы ты знала — вся твоя суета была напрасной. Анастасия молчала. Её глаза — холодные, настороженные — встретились с его взглядом. Ни страха, ни покорности, только тихое ожидание подвоха. — Не утруждайся, — Кенни коротко усмехнулся, но без веселья. — Я не собираюсь тебя пытать. Пока. Он откинулся назад, достал из внутреннего кармана мятую сигарету, закурил. Дым медленно поплыл к потолку, растворяясь в полумраке. — Я просто хочу, чтобы ты знала, где сейчас мальчишка и дочь Рейсса. Они схвачены. Как ты и предполагала. Анастасия резко подняла голову, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Где они? Что вы с ними сделали? Кенни втянул дым, не спеша выдыхая. Свет фонаря скользнул по его глазам, в которых отражался огонь. — Спокойно, — сказал он, словно говорил с ребёнком. — С ними всё по плану. Эрен Йегер сейчас нужен Роду Рейссу. Ты ведь знаешь зачем? Чтобы его сожрали. Чтобы возродить силу в истинной семье. — Он помолчал, глядя куда-то мимо неё. — А Хистория… или, если тебе привычнее, Криста, — его губы дрогнули в ухмылке. — Она наша королева. Дочь Рода Рейсса. Она нужна, чтобы завершить ритуал. Он сделал длинную затяжку, и пепел осыпался на каменный пол. — А вот ты, Капитан, — Кенни указал на неё пальцем, — ты другая. — Что это значит? — её голос прозвучал низко и напряжённо, как натянутая струна. — Это значит, что ты не Эрен и не Криста. У тебя другая роль, — его взгляд стал почти оценивающим. — Твоя «особенная» кровь не для того, чтобы её растрачивали. — Он постучал костяшками пальцев по подбородку, задумчиво. — Ты — страховка. Козырь, который мы не собираемся разыгрывать, пока не будем уверены, что никто другой не получит всё. Анастасия почувствовала, как холод прокатывается по позвоночнику. «Козырь» — слово, сказанное им почти с нежностью, звучало как приговор. Кенни вздохнул, и в его лице на мгновение промелькнуло что-то личное, почти усталое. — И всё же… интересно. Каким, чёрт возьми, образом ты запудрила мозги этому мелкому засранцу? — он хрипло рассмеялся. — Он же всегда был холодным, нелюдимым ублюдком. Не должен был привязываться. Не должен был обзаводиться женой. Он подался вперёд, сигарета дымила в его пальцах. — Хотя… я ведь его знаю. Таких, как он, всегда тянет к сильным. К тем, кто умеет смотреть в глаза смерти и не отводить взгляд. Сумасшедшим, упрямым, тем, кто может дать отпор. Ты его родная душа, Лоррейн. — Он усмехнулся, и на секунду в его голосе мелькнуло что-то похожее на уважение. — Плохие мальчики всегда выбирают себе таких. Кенни замолчал, его лицо стало непроницаемым. — Знаешь, я, пожалуй, где-то даже рад за мелкого Леви. — Он стряхнул пепел, не глядя. — Но я не могу позволить ему мешать. Он поднялся, расправляя плечи. Плащ на нём зашуршал, сапоги скрипнули о камень. — Мы не собираемся здесь торчать, дожидаясь, пока твой коротышка заявится за тобой, — бросил он через плечо. — С наступлением темноты выдвигаемся. На главное место. Он подошёл к двери, задержался на пороге, бросив на неё последний, хищный взгляд. — Игра окончена, Капитан. Сегодня ты увидишь, что Род Рейсс собирается сделать с Эреном. — Он чуть прищурился. — И советую тебе сидеть тихо. Потому что если дёрнешься — твой дом рухнет быстрее, чем ты моргнёшь. — Он усмехнулся — коротко, беззвучно. — А я ведь сказал: ты мне нужна целой. Дверь с грохотом захлопнулась, и звук замка прозвучал, как выстрел. Осталась только тишина. Анастасия с трудом выдохнула, закрыв глаза. В висках гулко стучала кровь. Несколько часов — не больше. Всего несколько часов, чтобы осознать услышанное и придумать, как предупредить Леви. Её сердце билось быстро, но мысли были холодными, чёткими. «Сегодня ночью. Главное место. Эрен. Хистория». Время шло. И если она не успеет — игра действительно закончится. Только не для неё одной.