Глава одиннадцатая: Имя мне — Сатана

Давно ли ты стал заложником своего безумия? Я просто смотрю, как проходят дни, с надеждой умереть. Я перестал считать дни, потому что они одинаковые. Каждый похож на предыдущий, как близнецы. Всё это время внутри меня что-то тяготит. Оно шепчет, что так будет всегда. Что ничего не изменится. И в этом есть странное спокойствие. Когда больше не ждёшь от жизни ничего хорошего, перестаёшь бояться. Ты просто плывёшь по течению и ждёшь, когда оно вынесет тебя к обрыву. Это не больно. Это просто пусто. Но смерть не ждёт по ту сторону берега. Есть контракт, создан под гневом и желанием мести. Только ошибки молодости никогда не будут прощены! Упади лицом в грязь, познай вкус своей жизни, прими же этот исход. Возненавидь себя, утони... в собственных кошмарах. И дьявол тонул, захлёбываясь в крови. Он видел, как тонул всё дальше и дальше. Как перед глазами красная муть застилает всё вокруг. Она заполняла лёгкие, горло, уши — липкая, тёплая, с привкусом железа. Он пытался вынырнуть, но не знал, где верх. Не знал, есть ли вообще этот верх. Круги шли на дно, и каждый новый вдох приносил только новую порцию жижи с металлическим привкусом. Горло сдавило. Темнота схлопнулась вокруг.

— Встать.

Шаг. Холод. Удар. Он рухнул на твёрдую поверхность. Разрез по щеке, по ребру, по бедру — смерть не ждала. Она резала молча, без злости, без азарта. Просто делала своё дело. Клинок входил в плоть и выходил, оставляя мокрые, кровавые полосы. Сатоши не успевал закрыться. Он падал снова и снова. Кровь заливала пол и его глаза. Всë онемело. В глазах темнело.       — Слабо, — сказала Богиня Смерти, одно слово, без презрения. Без сожаления. Констатация. Она развернулась и пошла прочь. Шаги затихали в темноте, как пульс умирающего. Сатоши остался один. Он лежал на холодном камне, истекая кровью. И вдруг почувствовал лёгкое жжение. Огонь. Не снаружи — внутри. Из груди пополз жар, разлился по венам, вырвался наружу сквозь кожу, сквозь раны. Красные нити пламени выползали из порезов, оставленных Смертью, словно змеи, пробудившиеся после спячки. Огонь лизал раны. Затягивал их. Сатоши не чувствовал боли. Только странное, тягучее спокойствие. Он закрыл глаза и упал в небытие — медленно, как в чёрную дыру. Огонь горел вокруг, но тьма принимала его мягко. Она обнимала, просачивалась сквозь пламя внутрь. Скиталец не пытался бороться. Не было сил. Не было желания. И тогда пришли они. Не тени, не призраки. Только фрагменты. Рваные куски памяти, которые он годами закапывал так глубоко, что думал — навсегда. Сердце в груди колотилось бешено и неровно, то и дело сбиваясь с ритма. Демон дышал через раз, боясь даже представить, что будет дальше. Вдруг правую сторону лица обожгло дикой, но в тоже же время резкой болью, будто кожу полоснули чем-то острым. Он осторожно прикоснулся пальцами к щеке и тут же почувствовал теплую и липкую влагу. На пальцах осталась кровь, которая медленно побежала вниз по руке. В этот момент наваждение спало. Сатоши понял, что всё это время он просто лежал на холодном полу дома, не в силах подняться. А прямо перед ним стоял отец, глядя на собственного сына сверху вниз леденящим взглядом. Сатоши сощурился, пытаясь вытерпеть и жжение на лице, и этот страх. Отец смерил своего младшего сына взглядом, полным глубокого презрения и брезгливости, а затем просто молча растворился в темноте, оставив его одного в пустой комнате. Этого фрагмента достаточно, чтобы внутри что-то треснуло.

Кадр сменяется.

Он не помнит, когда голод стал таким. Сатоши разрывает чужую плоть. Пальцы скользят в крови. Молодой. Злой. Голодный до такой степени, что мир сузился до одного — до хруста костей, до солёного привкуса на языке, до тёплого мяса, которое застревает в зубах. Руки в крови. Чужая? Своя? Он уже не разбирает. Да и не хочет разбирать. Солдат Преисподней под ним дёрнулся в последний раз — и замер. На миг стало тихо. Это тот самый день. Тот самый день, когда пришлось пожертвовать жизнью одного солдата из легиона Люцифера. Хладнокровно. Рэдгрейв сам выбрал его — самого слабого, самого сомневающегося. Того, кто всё равно бы не выжил в следующей битве. Тот самый день, когда он перестал быть похожим на самого себя. Потому что раньше — раньше он искал другие пути. Раньше он терпел, стискивал зубы, уходил в тень, пока голод не отпускал. Но голод больше никогда не отпускал. Он стал частью его. Он стал им. Ад постоянно вступал в войны еды стало катострофически не хватать и животные инстинкты взяли верх. В легионе, который он возводил по приказу Господина Люцифера, пополз страх. Сначала тихо. Солдаты переглядывались, не веря своим глазам. Их предводитель — тот, кто учил их дисциплине, кто требовал чести и порядка, стоял на коленях в луже крови и смотрел на них пустыми глазами. На его подбородке ещё висел лоскут плоти.       — Он может сожрать любого из нас, — прошелестел чей-то голос в строю.       — Если проголодается — он не посмотрит, кто перед ним. И это был не страх перед врагом. Это был страх перед своим. Какой ужас осознать — что твой командир не защитит тебя. Что он сам — опасность. Кто-то опустил взгляд. Кто-то сжал кулаки. Сатоши медленно поднялся. Кровь стекала по его подбородку, капала на грудь, на пол. Он вытер рот тыльной стороной ладони и обвёл легион взглядом. Тяжёлым, чужим, таким, от которого хотелось провалиться сквозь землю.       — Уберите, — сказал он коротко, кивнув на тело, — И запомните. Он сделал паузу. В горле запершило от непроглоченной крови.       — Я строю этот легион для Господина. Каждый из вас — инструмент. И если инструмент становится непригодным — я его выбрасываю. Или использую иначе. Никто не посмел ответить. Страх остался висеть в воздухе. И Сатоши знал: отныне его будут бояться больше, чем врага. А значит — его будут ненавидеть. Но он был готов заплатить эту цену. Потому что голод не спрашивает. Голод берёт.

Сцена плывёт. Смех. Чей-то смех. Может его собственный?

Он сидит в луже чужой крови и смеётся. Громко, надрывно, до слёз. Потому что если остановиться — придётся думать. А думать нельзя. Думать — значит сойти с ума окончательно.       «Но ты уже сошёл», — шепчет голос изнутри. Всё ускоряется. Крики. Пламя. Бегущие жертвы. Он среди них, но не с ними. Он охотник. Он преследователь. Он тот, кто приносит смерть. Он её слуга, её жертва, её любовник. Гнев не контролируемый. Он течёт по венам вместо крови, он стучит в висках, он выедает глаза изнутри. Сатоши пытается заткнуть его.       «Ты — не спаситель. Ты — апокалипсис» Разочарование. Сплошное разочарование. В тех, кому пытался помочь. В тех, кого спас. В тех, кто смотрел на него с благоговением, не зная, сколько трупов он оставил за спиной.

В себе.

Потому что в глубине души, там, где прячется последняя искра человечности, он знает: всё, что он делает — грех. Каждый удар сердца — преступление. Он погряз. Утонул. Растворился. Только тьма. И огонь, который продолжает гореть. Но ты сам выбрал этот путь. А мог просто умереть. Или это удел слабых? Слабые умирают. Сильные выбирают — и несут свой крест до конца. Ты выбрал не смерть, ты выбрал гореть. Вопрос только в том, кто выйдет из пепла — человек или то, что от него осталось. Ты уже сам не знаешь, где заканчивается жажда справедливости и начинается просто жажда — зверинная и чужая. Он раскинул руки в стороны, словно лёжа на спине в тёплом море. Закрыл глаза. Выдохнул. И тьма вокруг него дрогнула. Впервые за долгое время — может быть, за всю его бессмертную жизнь — он не пытался контролировать. Не сжимал мир в кулак. Не перекроил реальность под себя. Он просто принял. Принял, что голод — это часть него. Что гнев — это его двигатель. Что хаос — это не враг, а просто другой вид порядка, который он пока не умел читать. Скиталец открыл глаза и посмотрел в бездну. Бездна посмотрела в ответ — и на миг ему показалось, что она улыбнулась.       — Это моя стихия, — понял он, — Я не падаю в неё. Я её часть. И тогда падение перестало быть падением. Он просто остановился. Не потому, что нашёл дно. А потому, что понял: дна нет. Есть только бесконечное пространство, которое он может заполнить чем угодно. Собой, своей волей, своей тьмой. Он встал в пустоте, словно на твёрдую землю. Демон стоял посреди этого бескрайнего мрака, когда где-то далеко впереди, на самой грани горизонта, вспыхнул крошечный, но ослепительно яркий огонек. Внутри Сатоши что-то дрогнуло. Его дьявольская природа отозвалась на этот свет, как на вызов. Сначала он набрал темп, перейдя на быстрый шаг, а затем сорвался на бег. В какой-то момент человеческая оболочка стала тесной. Вокруг него разворотилось голубое сияние. Сатоши больше не был человеком — в воздух поднялся демон, чье естество было пропитано яростью самой Преисподней. Мощные взмахи крыльев отбрасывали его вперед, разрезая густую черноту пространства. Он мчался на свет, как выпущенная из лука стрела. Огонёк впереди становился всё ближе. Но тьма вокруг начала сгущаться, пытаясь запереть его в клетке. Плевать! Сатоши с диким воплем врезался в саму ткань пространства. Дьявол разорвал этот чертов мрак. Реальность содрогнулась и с оглушительным звоном лопнула, осыпаясь острыми осколками фальшивого неба. Он рухнул по ту сторону пробитой стены. Огромные крылья распахнулись в стороны, ловя бешеный поток, пока по демоническому телу с треском метались слепящие молнии. На его спине, крыльях и груди пульсирующим пламенем засияли кроваво-красные узоры. Сатоши с оглушительным грохотом приземлился на ноги, заставив содрогнуться расколотую землю под собой. Переламывая собственное естество, он с хрустом вернул себе человеческий облик. Там, на высоте, прямо на выступе застыла Смерть. Она просто ждала его следующего рывка. Дьявол лишь шире растянул губы в безумном оскале. Он небрежно зачесал назад взмокшие красные волосы, и в ту же секунду прямо в его ладонях материализовалась смертоносная коса «Септима». Он поудобнее перехватил древко, готовый разнести эту вселенную на куски. Больше не было ни страха, ни сомнений, ни прошлого — только желание убить саму Смерть. Демон оттолкнулся от земли с такой дикой силой, что камень под его ногами взорвался, превратившись в пыль и мелкое крошево. Он взмыл вверх, за доли секунды преодолев расстояние до своей цели. Оказавшись в опасной близости от Смерти, Сатана увидел в её глазах собственное безумное отражение и замахнулся косой.

Я вырыл эту могилу и называю её домом.