Глава десятая: Баллады и костёр

(Лес помнит души. Лес помнит всех. Лес помнит боль. Лес сохраняет воспоминания. Лес... Помнит смерти. Лес хочет забрать и его душу)

(Как единственный выживший со скверной, лес не успокоится, пока не заберёт и его. Шиван жесток и мертвен. Шиван проклят, и прокручивает отравленные воспоминания в голове того, кто не должен был выжить)

Она лежала на земле. Свет бледной луны выхватывал из полумрака её лицо — спокойное, почти умиротворённое, будто она просто спала. Только чёрные вены, расползшиеся по всему телу, говорили об обратном. Скверна добралась до самого сердца. И остановить её было невозможно.       — Ли? Я... умираю? — спросила она тогда, когда он держал её за руку, пытаясь сдержать слёзы.       — Нет, — соврал он, — Ты будешь жить. Она улыбнулась. Он помнил эту улыбку — слабую, но всё ещё тёплую, прощающую. Она знала, что он лжёт. Но она приняла эту ложь, чтобы ему было легче. Она умирала у него на руках. Он не успел.       — Ли... Пожалуйста, добей меня, — прошептала она, когда боль стала невыносимой, — Прерви мои мучения... Пожалуйста... Ли... Её тело слегка потряхивало от приступов и сбоя нервной системы. Чёрные одеревеневшие пальцы уже начали отмирать, но Ли продолжал держать её холодную ладонь в своей.       — Нет, — его голос дрогнул, — Нет, я не могу.       — Убей меня, — слёзы текли по её щекам, смешиваясь с чёрной кровью, — Я больше... не могу. Он не мог. Он просто держал её, чувствуя, как жизнь уходит из её тела, как скверна пожирает её изнутри, и ничего не мог сделать. Ничего.       — Лань... — его голос сорвался, — Я... Она посмотрела на него своими янтарными глазами, и в них уже не было страха. Была только любовь. И просьба.       — Пожалуйста... — прошептала она, — Ты должен... Я хочу, чтобы это сделал ты. Не скверна. Ты. Он взял клинок Тайянг — её клинок, названный в честь солнца, которым ей нравилось любоваться. Руки тряслись. Слёзы застилали глаза.       — Прости меня... — прошептал он, и клинок вошёл в её сердце. Она выдохнула. Улыбнулась. И закрыла глаза. Это был единственный выход. Единственный... Чтобы она не мучилась. Но от этого понимания не было легче. Клинок сразу же полетел в сторону. Ли сидел, рыдая и прижимая к себе остывающее тело Лань Линг, и чувствовал, как его мир рушится. Её тело, почти полностью поражённое скверной, было тяжёлым и холодным. Он целовал её чёрные руки, её лицо, шептал её имя, но она не отвечала. Он рыдал, прижимаясь лбом к её холодной груди, из которой текла чёрная кровь.       — Эй... Лань Линг... — прошептал он, задыхаясь от слёз, — Я был кретином, правда? Я... Я ведь никогда не заслуживал тебя... Но неужели... Мы оба заслужили такое?..

Мне так жаль.

Так жаль.

Так жаль.

Я не смог защитить вас.

***

После смерти Лань Линг, Ли, сквозь боль и слезы, принялся за вскрытие её тела. Она была потомком благородной крови, чистокровка-бог, что выбрала отродье как он. Ли не мог оставить всё так, сжечь тело адским огнём, так и ничего не узнав об скверне. Лань была бы и сама рада, по способствовать ему, чтобы найти противоядие от скверны. Но это было практически невозможно. Слишком мало информации.

...

Ли не справился с потерей. Он сходил с ума, пока не решил обосноваться на этом же острове, где умерла Лань Линг. Это хоть немного облегчило его боль, но не медленную потерю рассудка. Лес Шиван, Лес Смерти, это название ему дали не так давно. Когда-то, по словам стариков, этот лес назывался иначе, когда не было ни скверны, ни материков. Клинок Тайянг, клинок Лань Линг, пришлось перековать с оружием самого Лиёвёрна. Он хотел оставить память о ней, носить клинок, названный Мануе, с собой, а может и умереть однажды от него же.

***

Ли открыл глаза, Кай и Бэльф о чём то разговаривали на другом конце источника, Лилит и Рейвен также трепались где-то неподалёку. Лис тяжело вздохнул, поднял голову к небу, понимая, что уже пора идти, темнеет. Сколько они уже здесь проторчали? Наверное, достаточно уже. Он перевёл взгляд на свои руки — чёрные, покрытые венами, пульсирующие скверной. Те самые руки, что держали клинок Тайянг, когда он вонзил его в сердце Лань Линг. Те самые руки, что вскрывали её тело, изучая скверну, пытаясь найти способ победить то, что оказалось сильнее любви, сильнее богов, сильнее всего. Он помнил тот день до мельчайших подробностей. Помнил, как дрожали руки, когда он делал первый разрез. Помнил, как пахла кровь — не человеческая, не эльфийская, а божественная, с примесью старого дерева из-за скверны. Помнил, как находил в её теле те самые узлы скверны, которые позже описал в своих книгах. Помнил, как сидел над её телом, записывая наблюдения, и слёзы капали на страницы, размазывая чернила. Помнил, как перековывал их клинки, расплавляя металл в огне, вливая в новое лезвие частицу её души, её света, её солнца, что когда-то подарил ему жизнь. Мануе. Соединение двух клинков. Его и её. Оружие, которое он носил с собой как напоминание — и как наказание. Каждый раз, когда он касался рукояти, он чувствовал её присутствие. И каждый раз он вспоминал, что именно ему пришлось её убить. Он сжал кулаки, чувствуя, как скверна под кожей отзывается на его эмоции — вздувается, пульсирует, словно живое существо, питающееся его болью. А после разжал, боясь, что кто-то заметит. Но Кай обернулся.       — Наставник? — тихо окликнул екая эльф.       — Собираемся. Уже поздно, — отмахнулся Лиёвёрн, выходя из воды. Кай промолчал. Не стал спорить. Бэльф всё это время долго откисал в тёплой воде, просто наслаждаясь компанией существ рядом. Приятная расслабленность растекалась по венам, полностью вытесняя недавнюю слабость. Время от времени он косился на Лилит, любуясь её светлыми волосами, которые красиво блестели в лучах закатного солнца. Когда начало стремительно темнеть, ребята уже были собраны и медленно направились к дому. Сатоши под своим деревом сидел неподвижно — в сумерках угадывался лишь его силуэт, да ярко светившиеся холодные голубые глаза. Он дождался, пока остальные выйдут из воды, и тенью пристроился позади группы. Когда они вернулись к дому, ребята решили развести во дворе костёр. Эту задачу поручили Бэльфу, пока Ли с Лилит ушли на кухню, подготавливая продукты к ужину. Полудемон вместе с эльфом быстро натаскали сухих веток. А пока работали, вовсю подкалывали друг друга и болтали о всякой ерунде.       — Ты что, вообще не умеешь выбирать ветки? — усмехнулся Кай, на что Бэльф лишь закатил глаза.       — Да что тут уметь то... А когда пришло время разжигать пламя, Бэльф стащил с кухни коробок спичек, но толку от них оказалось мало — слабые огоньки мгновенно гасли от сквозняка, ветки никак не хотели разгораться. Нужен был нормальный источник огня. Бэльф тихо выругался и завертел головой в поисках дяди. Сатоши в их суете не участвовал. Стоило им вернуться, как дьявол принял демонический облик, забрался на самую мощную еловую ветку и повис на ней вниз головой. Когтистые лапы намертво вцепились в кору, а тело прикрывали широкие крылья. При этом он оставался начеку. Обладая прекрасным слухом, дьявол улавливал любые звуки в радиусе пятиста километров. В его голове всегда стоял гул от чужих голосов, но он умел мгновенно фильтровать этот шум. Стук сердец, течение крови по венам, тихий хруст суставов при движении — Сатоши легко отсекал лишнее, концентрируясь только на важном. Этот навык он тренировал годами, вдобавок безошибочно определяя расу любого существа по его энергетическому фону. Бэльф отыскал взглядом висящего на дереве дядю, прокашлялся и негромко позвал:       — Слушай, помоги а? Спички дерьмовые, ветки сырые, сами мы этот костёр до утра разжигать будем. Поделись огоньком, тебе же не трудно.       — Ты сам выбрал сырые ветки, — крикнул Кай, — А я говорил. Бэльф неловко улыбнулся. А Сатоши медленно раскрыл крылья, бесшумно спрыгнул на землю и прямо на лету вернул себе человеческий облик. Не проронив ни слова, он подошёл к сложенным веткам. В его левой руке материализовалась массивная коса. Оружие глухо завибрировало, и на самом острие лезвия вспыхнуло адское пламя. Сатоши аккуратно коснулся растопки. Ветки тут же весело затрещали и занялись огнём. Дьявол строго контролировал силу пламени, чтобы адский огонь не сожрал всё за секунду. Убедившись, что костёр разгорелся как надо, он отозвал косу. Бэльфегор довольно заулыбался и крепко приобнял дядю за плечи в знак благодарности. Сатоши в ответ лишь едва заметно повёл уголком губ. Кай рядом неловко почесал затылок, но после улыбнулся, замечая как из дома вышел Лиёвёрн и Лилит, держа в руках миски с мясом.       — Вас тут много, поэтому сделал побольше, со вчерашнего дня мариновал.       — Кстати, а где Рейвен? — эльф начал оглядываться.       — Я здесь, дубина, — фыркнула оборотень, находясь около дома в полумраке, — Хозяин, нужно ли что-то принести? — сразу же перевела она тему.       — Принеси пару накидок и себе плед, холодно, — кивнул Лиёвёрн, и принялся вместе с Лилит нанизывать на шампуры мясо, — Есть его будем попозже. А то внутри мясо будет сырым, а снаружи горелым, пока такой огонь. Сейчас разогреем вчерашний суп, чтобы вы от голода не померли. Лилит, после того как закончила с мясом, ушла в дом вместе с Рейвен, а вскоре вернулась и котелком супа, помогая своему отцу поставить его на огонь. Как только суп начал греться на огне, Ли отошёл к умывальнику, помыть руки от маринада, а когда возвращался, перехватил Рейвен, забирая у неё часть накидок.       — Лови, Бэльф, — лис кинул одну из тёплых накидок полудемону, а вторую, что была у него в руках, натянул на себя. Рейвен села рядом с Лилит и предложила ей накидку из какого-то животного.       — Спасибо, Рейвен, — серафим кивнула ей, накидывая шкуру себе на плечи. Сама же Рейвен села на лавочку поудобнее, обняв одной рукой свои колени, а второй прикрыла себя пледом с головой. Каю не дали накидку, да он в ней и не нуждался. Он смотрел на пламя, но мысли его были далеко — он всё ещё переваривал увиденное на источнике. Тело наставника, покрытое скверной, пульсирующие чёрные реки вен, шрамы, и этот короткий взгляд, когда Ли смотрел на свои руки, будто видел нечто, скрытое от всех остальных. Кай понимал — там была история. И она была тёмной. И, скорее всего, трагичной. Что случилось с ним? Почему он живёт так? Почему ещё не умер, когда скверна почти поразила его организм? Слишком много вопросов, на которых не было никакого ответа. По крайней мере сейчас. Эльф смотрел на пляшущие языки пламени и чувствовал, как внутри него зреет странное беспокойство. Он не мог объяснить его природу — это была не та липкая тревога перед опасностью, которую он научился распознавать. Это было что-то другое. Словно воздух вокруг стал гуще, а тени — длиннее и подвижнее, будто они жили своей собственной жизнью. Все вскоре начали трапезу, доедая вчерашний суп с удовольствием, а когда тарелки опустели, у костра стало как-то тихо. Бэльф, устроившийся на бревне рядом с ним тоже притих. Он грыз какую-то веточку и рассеянно смотрел на огонь, и его рубиновые глаза отражали пламя, делая их похожими на угли. Лилит сидела напротив, укрывшись накидкой из звериной шкуры, и её взгляд был устремлён вдаль, туда, где за деревьями начиналась темнота. Рейвен, закутанная в плед, казалась спящей, но Кай знал — она просто притворяется. Она всегда была настороже. Сатоши давно вернулся на своё дерево. Его тёмный силуэт на фоне ночного неба почти сливался с ветвями. Лиёвёрн сидел чуть поодаль, прислонившись спиной к спинке лавочки (Единственная лавочка со спинкой). Его руки лежали на коленях, и он смотрел в огонь с той отстранённой задумчивостью, которая появлялась у него, когда он уходил в свои мысли. Кай заметил, как его пальцы слегка подрагивали — не от холода, а от чего-то другого. От напряжения. Кай почувствовал.       — Наставник, — тихо окликнул Кай, нарушая тишину, — Можно я задам ещё один вопрос? Ли медленно повернул голову в его сторону. В зелёных глазах отражался свет костра, и на мгновение Кай показалось, что он видит в них ту же пустоту, что была у Сатоши, но с другой примесью — не холодной, а... Печальной, горькой, как те ягоды, Фли.       — Ты и так уже задал много вопросов за сегодня, — ответил лис, но в голосе его не было раздражения. Скорее, усталая снисходительность, — Но если действительно делать нечего, то спрашивай. Кай замялся, подбирая слова. Он не хотел ранить наставника, но ему было необходимо понять, что движет этим существом, которое спасло его, выходило и теперь учило выживать.       — Вы... вы когда-нибудь пели? — спросил он, и сам удивился тому, что вырвалось совершенно другое, — Я слышал, как эльфы поют у костров, когда празднуют. Говорят, песни — это память. Да и я видел какой-то музыкальный инструмент у вас на стене... Лиёвёрн удивлённо поднял бровь. Он явно не ожидал такого вопроса.       — Пел? — переспросил он, и в его голосе мелькнула нотка какой-то грустной иронии, — Когда-то. Давно. Очень давно. Бэльф встрепенулся, отбросив веточку в сторону.       — О, это интересно! — воскликнул он, поворачиваясь к Ли с любопытством ребёнка, которому обещали сказку, — Спой что-нибудь. Ну, давай, старый лис. У нас тут костёр, ночь, звёзды — идеальная атмосфера для баллады. Ты же знаешь хоть одну?       — Знаю, — ответил Ли, — Но не уверен, что вам понравится мой голос, — рассмеялся екай.       — Не наговаривай на себя, — вздыхает Лилит, — Я до сих пор помню твои сказки. Но Кай уже начал понимать — что-то не так. Это не был настоящий смех, скорее фальшь. Маска, благодаря которой он прячется от всех. И Каю стало больно. Он не знал его, его жизнь, его историю, он ничего не знал о нём.       — Эй, эльф, принеси юэцинь, тряхну стариной. Кай поднялся с места и его взгляд пересекся со взглядом Лиёвёрна. Он тоже понял, что Кай его жалеет. Через минуту эльф вернулся, отдавая в руки лиса инструмент.       — Расскажу вам балладу про грешного героя...

И Ли начал играть на юэцинь...

      — Не в золоте, не в бархате — в железе и пыли, Стоит герой у крепостных ворот в Сильвиллу. Его в бою все демоны боялись, Но сам он ада носит переплёт с собою. Он землю ту мечом своим крестил, Где кровь врагов рекой текла багряной. Он сотни душ в преисподнюю пустил, И платит данью непрестанной. Эй, воин, где же твой щит и твой венец? Где Божья искра в омуте очей? За каждым шагом — стон, за каждым словом — свист мечей, И нет пути ни в рай, ни преисподнюю ночей. Он помнит вечер: горел городок, И плач детей смешался с волчьим воем. Он крикнул: «Жги!», подняв к небу топор, И стал с тех пор для неба только злое. Он в битвах жаждал смерти, как награду, Но смерть, глумясь, давала вновь житьё. И голоса твердили: «Будь что будет, Ты в книгах ада, вырвал всё своё». Однажды утром, встав на берегу, Где серебрилась тихая река, Он увидал в воде не бороду, А чело, без борозды, да седины своих волос. То был не он — то было отраженье Всех тех, кого убил он на веку. Они смотрели, полные терпенья, И молча плыли по его же житию. Ну, воин, где твой щит и твой венец? Где Божья та искра в омуте очей? За каждым шагом — стон, за каждым словом — свист мечей, И нет пути ни в рай, ни в преисподнюю ночей. И пал он ниц, и криком небо рвал, Прося прощенья, крови и забвенья. Но эхо лишь в укор ему бросало: «Ты сам избрал свой крест и день сраженья». Тогда он встал, свой меч вонзил в утес, Чтоб не поднял никто орудие то злое, И, слёз не пряча, он к скале прирос, Шепча: «Господь, возьми моё былое на прощанье». Не принял Рай — там слишком злое, Не принял Ад — там слишком схож он с боем. И с той поры стоит он, как скульптура, Сам для себя палач и объект позора. И ветер носит по полям молву, Что тот герой не мёртв и не живой, Что от греха не скрыться в синеву, И не смыть кровушку водой-водой. И не ищи героя без греха, И не суди палача без той на то причины. Но помни: тяжела его броня, Когда в груди нет места для весны, А Раю дел до суеты зимы. Голос Лиёвёрна затих, и последние аккорды юэцинь растворились в ночном воздухе, словно дым от костра. На несколько мгновений воцарилась полная тишина — даже ветер, казалось, затаил дыхание, слушая его балладу. Кай смотрел на огонь, но видел перед собой совсем другую картину. Он представлял того героя, стоящего у скалы с мечом, вонзённым в утёс, и чувствовал тяжесть его брони, которая была тяжелее любого железа. Он не знал, почему эта история так отозвалась в нём, но внутри что-то щемило — не боль, а скорее узнавание. Словно он сам когда-то стоял на краю такого же утёса, не зная, куда идти дальше. Но это было не совсем тоже самое, что в балладе...       — Вот это да, — выдохнул Бэльф первым, нарушая тишину. Его голос звучал непривычно тихо, — Я не ожидал. Серьёзно, Ли, это было... мощно. У меня аж мурашки по коже побежали. Он поёжился и натянул накидку плотнее, хотя холод не был причиной его дрожи. Кай заметил, как он сжал пальцы на коленях, будто пытался удержать что-то внутри себя. Лилит молчала дольше всех. Она смотрела на отца, и в её зелёных глазах отражался огонь, но не только он — там была ещё глубокая, давняя печаль, которую она обычно прятала за отстранённостью       — Ты не пел эту балладу, когда я была маленькой, — тихо сказала она, — Я бы запомнила.       — Ты была слишком мала для таких песен, — ответил Ли, не глядя на неё. Его пальцы всё ещё касались струн инструмента, будто он искал в них опору, — Некоторые истории нужно сначала пережить, чтобы понять их. Рейвен приподняла край пледа и посмотрела на Ли.       — У вас талант, хозяин. Даже деревья слушали. Кай оглянулся на лес. Она была права — лес действительно притих. Даже шёпот ветра в ветвях стал тише, словно сама чаща замерла, вслушиваясь в отзвуки баллады. Кай вспомнил слова Ли: «Лес помнит души. Лес помнит всех». Он вдруг подумал, что, возможно, лес узнал в этой песне кого-то из тех, чьи воспоминания он хранил.       — Спой ещё, — попросил Бэльф, и в голосе его послышалась почти детская настойчивость, — Ну пожалуйста. Ты же не можешь просто так взять и замолчать после такого. Это как пообещать торт и не дать десерт. Ли поднял глаза на полукровку, и в его взгляде мелькнула тень усмешки.       — Какой требовательный... Ну ладно, я знаю ещё одну, пожалуй, расскажу и её... Он снова провел пальцами по струнам, начиная наигрывать мелодию, прежде чем начать...       — Оно не знает ни добра, ни зла, Оно не помнит ласковых имён. Оно лишь белое, как старая зола, Поёт отчаяние о том море. Оно лежит, дыша в ночи как зверь, И в тишине сжимает берега. Оно не плачет над мертвецкими костями, Оно само — могильная тайга. О море, море — синяя тюрьма, Где каждый вал — опасная тропа, Ты не отпустишь, даже если тьма, Расстелет звёзды над тобою пледом. Тот капитан вёл свой фрегат сквозь мрак, Зная: там, где бьют буруны, — мель. Но море любит свой немой обман, И шепчет: «Поверни, здесь брег». И корабль, как бешеный зверь, На скалы шёл под песню хора. А море поднималось, верь не верь, И смыло палубу, как слой ненужной пыли. Ни щепки, ни звонка, ни слов, Лишь круг на водной глади, И море вновь ровняет свой покров, Играя с мертвым и живым, как всё одном. Но старый лоцман сгнить не сгинул: Он стал русалкой, или же — волной. Он бродит в глубине, не видя тем, И шепчет всем, кто вышел в мир морской: «Не верь тиши, не верь зеркальной глади, Где месяц тонет, как янтарный гроб. Оно возьмёт твой якорь и сознанье, И выплюнет лишь пенный хлам тебе на лоб». О море, море — синяя тюрьма, Где каждый вал — опасная тропа, Ты не отпустишь, даже если тьма, Расстелет звёзды над тобою пледом. И вот стоят маячники на скалах, Точат огонь в свинцовую муть. Но море гасит их усталым взмахом, Чтоб ни один не смел свернуть. Оно не мстит — само как месть, Оно не ждёт — само есть срок. И в глубине, где ты дышать не смог, Последний, кто сумел взглянуть в свой рок. Там якоря ржавеют без имен, Там золото лежит на дне без ссор, И лишь одно есть у тебя взамен: Ты сам — его единственный укор. Так не зови волну, не кличь штормягу, Не пробуй выпить чашу до краёв. Оно возьмёт и камни, и отвагу, И бросит всё к ногам — как злой песок. А если выйдешь утром на причал, Услышь же ты его дыханье. Оно ровно, оно свежо, Поймешь ты на прощанье: ты у моря лишь причал, А море у тебя — сплошной кошмар. Ли прочистил горло и отложил музыкальный инструмент.       — Ну, пора готовить мясо... — зевнул лис, и Лилит стала ему помогать разложить мясо над углями. Держась поодаль от остальных, Сатоши в полумраке молча слушал доносившиеся от костра баллады. Самая первая баллада неожиданно зацепила его — в её грустных строках он слишком явно узнал собственную жизнь. Было непривычно слышать историю о вечных битвах, спетую екаем настолько красиво и чисто. За первой балладой последовала другая, и её звучание цепляло Сатоши не меньше. Дьявол не мог толком объяснить себе эти новые ощущения — возможно, это был тихий восторг. Мелодии уносили его мысли назад, в суровое прошлое, от воспоминаний о котором кровь стыла в жилах, а пульс невольно учащался. Но даже в том кошмаре случались редкие просветы. Помимо бесконечных кровавых битв и запредельной смертности в Аду, их Повелитель любил закатывать роскошные, шумные пиры. Настоящий пир во время чумы...

***

Скиталец стоял у белой стены, в стороне от эпицентра праздника, привычно скрестив руки на груди. Хозяин отлично знал, как его «правая рука» не любит шумных сборищ и предпочитает оставаться безмолвным наблюдателем в тени. В тот вечер на Сатоши была не привычная боевая одежда, а изысканный чёрный наряд, идеально подходивший под случай. На его высоком теле костюм сидел безупречно. Шею обхватывал высокий глухой воротник-стойка, дополненный чёрным шёлковым платком с изящной серебряной брошью. Поверх была надета приталенная укороченная куртка военного кроя с жёсткими плечами, украшенными декоративными погонами и рядами серебряных пуговиц. Узкую талию Сатоши стягивал широкий кожаный пояс с тяжёлой прямоугольной пряжкой из серебра. Сзади куртки виднелась плотная корсетная шнуровка, которая стягивала ткань точно по фигуре, подчёркивая ровную осанку. На левое плечо дьявола была наброшена асимметричная полунакидка, густо отделанная длинными чёрными перьями. Вдоль её ткани, спускаясь к самому полу, шёл чёткий серебристо-белый принт в виде человеческого позвоночника и костей таза. Узкие чёрные брюки плотно облегали длинные ноги, а бёдра крест-накрест перетягивали кожаные ремни с металлическими бляшками. Образ завершали высокие кожаные сапоги с острыми носами, на голенищах, которых поверх молнии тянулся глухой ряд из семи ремешков на пряжках. Сатоши Рэдгрейв казался частью этого зала — опасным и чертовски элегантным. Красные волосы были аккуратно зачесаны назад, а веки густо выкрашены чёрным. Покой Сатоши нарушил пританцовывающий Шут — личное развлечение владыки Люцифера. Дьявол втайне мечтал срубить этому паяцу голову. Иногда он говорил об этом открыто, но Шут всякий раз умудрялся выскользнуть из-под косы странника.       — Неожиданно видеть Сатану на таком шумном празднике, — Шут пристроился рядом. Лицо скрывала улыбчивая белая маска, а на колпаке раздражающе звенели бубенцы.       — Воля Господина, — грубо отрезал демон и прикрыл глаза, лишь бы не видеть это посмешище.       — Ты настолько предан ему? И совсем не гложет обида за трон, который отобрали у твоих предков? Шут явно нарывался, снова шагая по самому краю.       — Я давно не имею отношения к предкам. Они — забытое прошлое. Я — новое будущее. Шут громко расхохотался, но его мерзкий смех заглушали светские разговоры приглашённых гостей.       — Так наивно. Так глупо. Сатоши оскалился и отлип от стены.       — Ты опять ходишь по тонкому льду. Жить надоело? Господин быстро найдёт тебе замену. Шут начал пятиться к выходу, решив затеряться в толпе. Сатоши скользнул следом. Чтобы не поднимать тревогу, демону пришлось пробираться через танцующих, по пути даже крутанув в быстром вальсе пару опасно красивых дьяволиц. Опустив одну из них в низком прогибе, Странник засёк цель, пытавшуюся ускользнуть из виду. Он быстро вернул партнёршу в вертикальное положение, передал её в руки первому попавшемуся гостю и рванул к выходу. Шут пулей вылетел из зала и едва успел увернуться — брошенный Сатоши нож с силой вошёл в стену прямо у его виска. Шут отскочил в сторону, громко смеясь над неудачей демона. Рэдгрейв не мог бить в полную силу в доме Люцифера. Но в этот раз он был настроен серьёзно. Сатоши решил убить этого вечно ржущего ублюдка и повесить его голову над сортиром, чтобы блевать сразу при виде его маски. Добежав до балкона, Шут запрыгнул на перила и спиной вперёд полетел вниз. Сатоши мгновенно перепрыгнул через край, выследив взглядом скачущую по крышам фигуру, а после бросился вдогонку. Они пересеклись на крыше одного из домов. Поняв, что его прижали, Шут достал оружие — между его пальцев блеснули четыре кольцевых ножа. Он тут же запустил их в Рэдгрейва. Дьявол призвал свою косу и быстрым круговым движением отбил летящую сталь. Осознав бесполезность атаки, Шут снова рванул наутёк. Сатоши даже не побежал за ним. Он запустил косу вперёд, как бумеранг. Оружие описало точную дугу и прямо в затяжном прыжке начисто срезало Шуту голову. Сатоши мгновенно телепортировался к падающему телу, за несколько секунд множественными количествами ударов превратил остатки туловища в кровавый фарш, а отрубленную голову поймал за бубенцы на колпаке. Трофей был у него...

***

Шорох шагов прервал его мысли о прошлом. Это был Бэльфегор. Полукровка остановился прямо под толстой веткой, на которой висел Сатоши вниз головой в своём демоническом обличье.       — Дядь, пошли есть, — позвал племянник.       — Я не голоден, — глухо донеслось из-за сложенных крыльев. Бэльф вздохнул.       — Ты просто не хочешь сидеть в толпе, я понимаю. Но ты за весь день ничего не съел. Сядешь со мной, с краю. Когда кто-то из своих рядом, всё легче переносится. Разве нет? Если и существовал родственник, которого Сатоши готов был терпеть, то только Бэльф. Больше никого из своего рода близко бы к себе не подпустил. Он бесшумно разжал когти, спрыгнул на траву и на лету вернул себе человеческий облик. Молча двинувшись вслед за племянником, скиталец устроился рядом с ним на самом краю деревянной лавки, отгородившись от остальных. Когда мясо наконец приготовилось, все начали разбирать порции. Сатоши и Бэльф решили взять одну шпажку на двоих. Дьявол съел пару кусков — аппетита особо не было, — а остальное просто молча отдал племяннику. Лиёвёрн следил за остальными внимательно, и при этом осторожно. Он знал грани, иногда ступая либо за их пределы или прямо по ним. Но с новым гостем было сложнее. За это время Ли не смог на дистанции найти подход к такому существу. Возможно, это не так уж и нужно. Подумал бы он, но рука сама потянулась к демону и его племяннику, предлагая им двоим несколько шампуров с готовым мясом.       — Вы, должно быть утомились следить за нами. Я приготовил много, поэтому берите, на вас тоже рассчитано, — сказал лис, обращаясь к нелюдимому гостю, — А ты Бэльф, ешь больше, еда поможет для восполнения сил, — спустя паузу добавил Ли уже обращаясь к Бэльфу. Лилит молча трапезничала, иногда косясь на Сатоши и Бэльфа. Да уж, интересная компания собралась здесь, у костра. Рейвен, набив себе желудок сполна, завалилась на сидящую рядом Лилит, наконец-то задремав. Кай ковырялся в зубах, от волокон мяса. Оно было вкусным, но только эльф не понимал, что это за мясо... А спрашивать у наставника, кажется, нельзя. Да и сам Кай боится узнать, кого или что он съел. Бэльф с удовольствием принялся за новую порцию, а Сатоши сухо отказался. Дьявол давно привык есть понемногу — эта привычка не раз спасала его от сильного голода, и избавляться от неё он не собирался. Сидя с привычно ровной осанкой, скиталец негромко добавил:       — Мясо вкусное и сытное, я наелся. Спасибо. Он едва заметно кивнул. Страннику втайне было приятно, что о нём кто-то заботится и проявляет простое человеческое внимание. Бэльфегор съел ещё пару сочных кусков и понял, что переоценил свои возможности. Желудок был полон под завязку.       — Мясо безупречное, — сыто выдохнул полукровка, — Я бы съел ещё, но, кажется, переел, — платиноволосый тоскливо вздохнул, с сожалением глядя на оставшиеся куски.       — Значит на завтра, пока не доедите, ничего готовить не буду, — строго сообщил Ли, а после зевнул, — Ну, время позднее, думаю, пора ложиться спать.       — Мне пора, — кивнула Лилит, — Доброй ночи, спасибо за день, — девушка поднялась со своего места, накинув на Рейвен свою накидку, поверх её пледа.       — Мне проводить тебя? — спросил Ли у своей дочери.       — Нет, я сама. На удивление многих, Бэльф не стал навязываться к Лилит, а лишь сонно махнул ей рукой. Как только костёр был благополучно потушен, а Лилит скрылась в сумерках, Ли забрал спящую Рейвен и занес в дом. Кай толкнул в бок Бэльфа, и тот лениво пошёл в дом, перекинувшись парой слов с Сатоши. Скиталец медленно поднялся с лавки и проводил взглядом уходящего племянника. Отойдя на приличное расстояние в темноту леса, он замер. Секунда — и человеческий облик сменился демоническим. Дьявол расправил исполинские крылья, с силой толкнулся от земли и за пару мгновений взмыл в ночное небо. Теперь его ждал только путь домой, назад в Ад. Эльф поднял взгляд на бледную луну. Подул ветер, и шепот леса пробежался по всему острову. Наставник говорил, не стоит находиться ночью в лесу, видимо это из-за того, что лес Шиван способен показывать не самое приятное прошлое. Шептать голосами других и загонять во мрак глуши. Лес — странное место, в какой-то степени, он ужасен, но Кай начал понимать его тоску, о чём воет проклятый лес Смерти каждую ясную ночь.