Под огнем нового дня

Джокер так и не смог уехать. Его место было здесь, с ней. Не дома, где он мог расслабиться после выматывающих допросов и целого дня, проведенного в камере. И даже не у Ворона на позднем «совещании», где мог бы обсуждать решение проблемы с Бароном. Нет, его место было здесь, с этой женщиной, усталой, измученной, придавленной случившимся. Если бы он только мог… Он бы сам лично грохнул этого урода, чтобы Арине не пришлось марать руки и потом терзаться тем, что совершила. Ему бы даже в голову не пришло пожалеть о том, что завалил этого ублюдка, но все было так, как было: его пристрелила Гордеева. Та самая правильная, честная и совестливая Гордеева, для которой самым главным было помогать, защищать и предотвращать. И теперь ей нужно было как-то с этим жить, а он ничем не мог ей помочь. Бессилие — то, что он ненавидел больше всего… Арина вздрогнула в его руках и всхлипнула во сне, беспокойно заворочавшись. Джокер замер, боясь пошевелиться и крепче прижимая ее к себе. И, несмотря на ситуацию, не удержался от усмешки. Раньше фраза «спать с женщиной» для него имела только одно-единственное значение. Раньше он никогда не оставался ни у кого на всю ночь. И из своей квартиры случайных подружек выпроваживал как можно скорее, не дожидаясь совместного утра. Ему это было просто не нужно. Не интересно. А сейчас вдруг оказалось, что порой достаточно просто быть. Находиться рядом. Держать за руку, смотреть в глаза, обнимать, молча обещая защиту. Вдруг оказалось, что не хочется уходить, обрывать, прекращать. Хочется совершенно иного. Остаться. Остаться насовсем. И, наверное, именно от понимания невозможности так сильно щемило в груди.

***

Абсурдная правильность. Вот что это было, когда сидел на кухне у Гордеевой с чашкой кофе, пока в ванной шумела вода. Вторая чашка дымилась напротив, а на тарелке возвышалась горка бутербродов. Что-то посущественнее Джокер соорудить не решился — к кулинарным экспериментам жизнь его не готовила.       — Арина Ильинична, вы меня пугаете, вы решили в ванной устроить заплыв? — не выдержал Саша, когда прошло добрые полчаса, а Гордеева на кухне так и не появилась.       — Сейчас, иду, — крикнула из спальни Арина. По привычке распахнула шкаф, достала вешалку с формой. И только закрывая дверцу, тихо чертыхнулась, вспомнив, что на службе ей сегодня делать нечего. Ее там никто не ждет. … Джокер молча смотрел, как Гордеева, стоя у окна, рассеянно прихлебывает сваренный по второму разу кофе, мало реагируя на реальность. И хмурился все сильнее, вспоминая ее вчерашнее состояние, а еще рассказ Шрама, о котором не забывал ни на минуту. Забудешь такое… Арину нужно было спрятать. Ее, сына и мать за компанию. И охрану приставить бы не мешало. Правда, с последним намечались большие проблемы. Шрам в ближайшее время не боеспособен, сам он в текущей ситуации не сможет быть при Гордеевой круглосуточно, а больше доверить столь деликатное поручение просто некому. Не Рыжова же просить, в самом деле. Да бедолагу кондратий хватит, узнай он, что связывает его порядочную принципиальную подружку с главным отморозком района… Саша усмехнулся, на мгновение представив, как вытянется рожа Дмитрия Иваныча от столь ошеломительных новостей. Вам и не снилось…       — Тебе нужно развеяться, сменить обстановку, — уронил Джокер, наблюдая за тем, как Арина дрожащей рукой вытирает салфеткой кофейное пятно. — Не хочешь куда-нибудь со своими съездить? Не знаю, Выборг, Тихвин, Петергоф, наконец… Гордеева вскинула на него глаза, не сразу вернувшись в реальность. Долго молчала, затем медленно кивнула, комкая салфетку.       — А знаешь, может, ты и прав. Чего дома сидеть? Буду считать, что у меня внеплановый отпуск.       — Ну вот и договорились. Саша удовлетворенно кивнул, отставил пустую чашку и собирался подняться из-за стола. Арина несколько мгновений внимательно смотрела на него, потом сделала шаг и опустилась к нему на колени. Джокер удивленно вскинул брови, не ожидая от нее такой вольности. Она никогда не прикасалась к нему сама. Никогда не делала первый шаг. Позволяла, разрешала, капитулировала — но никогда не проявлялась сама. Как законопослушный водитель, который никогда не проскочит на красный свет, если только у него не отказали тормоза. Но сейчас она добровольно проигнорировала невидимый запрещающий знак, сократив дистанцию между ними.       — Саш, я могу тебя попросить?       — О чем?.. Джокер тряхнул головой, пытаясь вникнуть в ее слова. Получалось с трудом. Ее жар, ее запах, ее близость… Она была максимально близко. Сидела у него на коленях. Только руку протяни… И это ее тихое, горькое, почти ласковое «Саш…» Контрольный в голову, никак не меньше.       — Пообещай мне, что… что ничего не случится, пока меня не будет. Джокер стиснул челюсти, уходя от ее взгляда. Серьезный, настойчивый, понимающий взгляд измученных малахитовых — и он сразу догадался, что она имеет в виду. Только дурак бы не догадался. Она просила о невозможном. Забыть все правила, законы, понятия, приказ Ворона, наконец. Просто сделать вид, что ничего не происходит, оставить Барона в покое и дать ментам самим с ним разобраться — если у них вообще хватит на это ума. Она просила о том, чего он не мог, не должен был, не имел права сделать. И уже не только из-за понятий. Сейчас, когда Барон подобрался так близко, его нельзя было оставлять в живых. Если еще недавно жесткие слова Ворона «или мы его, или он нас» касались только непосредственно их разборок, то сейчас… Сейчас это был вопрос выживания. Не только для него самого. Для его женщины и его сына. Ставки взлетели так высоко, что проиграть он попросту не имел права. Снова…       — Все будет хорошо, — твердо произнес Джокер, глядя Арине в глаза. — Ничего не бойся. Арина хотела сказать что-то еще — спросить, потребовать, возразить или настоять, он не знал. Просто не дал ей возможности ничего произнести, прижав к себе и наклонившись к губам. В конце концов… Кто знает, может быть, это их последний поцелуй. Последний раз, когда он так невозможно, так отчаянно счастлив.