Kapitel 11

Вся боль словно бы улетучилась. Ярослава лежала на кровати и держала на руках новорожденного сына. Маленькое, красное и сморщенное личико, но такое милое… Она даже забыла обо всём плохом, что с ней когда-либо было, ведь сейчас это было абсолютно не важно. У неё родился сын… — Ярослава Алексеевна, — Маша вошла тихо, аккуратно, стараясь не тревожить хозяйку слишком сильно, — как наре… — Павлом, — прервала её Клементьева. — Можешь не спрашивать, почему. Сама ведь понимаешь. Ты знаешь меня слишком хорошо. — Да… Но он ведь так много боли вам причинил, разве нет? — Пусть. Мне сейчас всё равно. — Странно… — Я его люблю, Машенька. Люблю. Уверена в этом. — Верю вам, Ярослава Алексеевна. — И даже сомневаться не будешь? — Я в глазах ваших всё вижу. Зачем мне спрашивать лишний раз? — тут девушка, словно вспомнив что-то, просияла. — Хотите, принесу вам подарок? — Какой же? — Увидите! — Маша убежала, но вскоре вернулась с какими-то свёртками в руках и несколькими бумагами. — Они, правда, не все закончены, только две, но надеюсь, что вам понравится. — Что там? В ответ девушка, положив на комод свёртки и бумаги, развернула один и показала хозяйке. Ярослава от удивления не могла сказать решительно ничего: на холсте были изображены она и Пестель. Лица сияли искренним счастьем, в глазах горела любовь друг к другу. — Нравится? — поинтересовалась Маша. Ярослава лишь молча кивнула, но от эмоций у неё задрожали губы, и она постаралась сдержать слёзы. Только попросила шёпотом: — Ещё… — Сейчас, — служанка осторожно свернула портрет и показала следующий. Тот был ещё лучше: Павел держал Ярославу на руках, словно самое дорогое сокровище, которого нигде в мире не отыскать. И с какой любовью он смотрел на неё своими бездонными тёмными глазами… — Машенька… — Подождите. Я вам ещё набросок покажу. Перенесла его на материал, но ещё не начала работать с красками, — девушка развернула третий холст. Тот, несмотря на бесцветность, оказался самым прекрасным. Нежность, осторожность, уважение. И всё это выражалось в поцелуе, изображённом на будущей картине. Чувственность, страсть, робость — эмоции героев в тот момент, который нашёл место на простом, немного грубом материале. Но эти качества только придавали некую изюминку. — Liebe ohne Regeln, — прошептала Ярослава и протянула руку к холсту. Маша, поняв намерения хозяйки, поднесла портрет к ней. Клементьева осторожно провела по нему рукой, по голове мужчины, его лицу, щекам, губам. И разрыдалась… — Ярослава… — Тише, — прервала её хозяйка, взмахнув рукой, — Машенька, дорогая, умоляю тебя, закончи картину. Закончи и отдай мне… — шёпот мольбы полился из губ Ярославы. Она не могла противиться чувствам, загоревшимся внутри неё. Слёзы не прекращали течь из её глаз. — Павел Иванович… Паша… Пашенька… Маша стояла, не решаясь произнести ни слова. Впервые она услышала, насколько нежно говорила её хозяйка. Впервые увидела её такой и сильной и слабой одновременно. Только теперь заметила настолько сильные чувства в её глазах, слегка покрасневших от слёз, но сиявших будто бы ярче звёзд… — Закончишь? — тихо спросила Ярослава, немного успокоившись. — Конечно. Ради вас… — Благодарю, Машенька. Всем сердцем и душою благодарна. Это самое большое, что ты для меня когда-либо делала. Жаль, что портрет останется недостижимой мечтой… — Кто знает, Ярослава Алексеевна. Пути Божии нам не дано знать, мы лишь можем предполагать, строить догадки, но не знать доподлинно… — Машенька, милая, принеси бумагу и перо. Я хочу написать ему письмо… И пусть он выбросит его в огонь, забудет. Мне сейчас всё равно. Я хочу рассказать ему обо всём… — Конечно, сейчас всё будет… Служанка принесла всё необходимое, затем помогла хозяйке уложить маленького Павла в колыбельку, после постаралась тихо придвинуть небольшой стол, чтобы Ярославе не пришлось вставать. Клементьева обмакнула перо и начала писать, периодически вытирая набегающие слёзы. Когда письмо было закончено, она ещё несколько раз перечитала его. И уже собираясь запечатать конверт, она чуть моргнула, и слеза из глаза упала на бумагу, прямо на то место, где она написала «Я люблю вас». Ярослава ахнула от испуга. Маша тут же подбежала к ней. — Что такое? — Бумага… Чернила… — Клементьева показала письмо служанке. Та покачала головой: — Сами понимаете, что с бумагой осторожнее надо. — Прости… — Бог с вами, Ярослава Алексеевна! У меня-то за что прощения просите? Ничего, высохнет, запечатаем. — Но я там призналась ему… — голос хозяйки был неожиданно трясущимся, робким. Какого Маша ещё никогда не слышала. Девушка села рядом с Клементьевой, приобняла её за плечи, успокаивая: — Значит, так надо. Скажете ему при личной встрече. — А если не приедет? — Увидим. А я всегда буду рядом с вами. Не сомневайтесь. Маша помогла хозяйке лечь обратно, потом, когда бумага высохла, запечатала её в конверт и поручила другой служанке отослать в столицу. Когда та вернулась, девушка не утерпела и сама пошла проверять, действительно ли просьба хозяйки была выполнена с должным старанием. Убедившись, что всё сделано как надо, Маша вернулась домой. Ярослава сидела у люльки, в которой лежал её маленький сын. — Как на него похож… — с нежностью и заботой прошептала она. — На кого? — На Пашеньку… — второй раз за день служанка слышала, как хозяйка назвала мужчину так ласково, словно любимого мужа. Но промолчала и улыбнулась, решив не нарушать трогательную атмосферу момента. — Очень… — Знаешь, а я уже даже поверила, что это в самом деле его сын. Но мальчик ведь не от него, не его крови… — Настоящее родство не кровью определяется, а схожестью, единением душ. — Единением душ… — шёпотом повторила Ярослава, гладя животик малыша.

***

— Барин! Павел Иваныч, вам письмо из Тульчина! — в комнату, даже не постучавшись, забежал слуга. Мужчина встретил его довольно прохладно: — Что там? В полку что-то стряслось? — Не знаю, барин. Не читал, да и не шибко умею. — Наверняка счета или иное… Давайте сюда, любезнейший, — Пестель принял конверт. Тут он на секунду ощутил, как по руке разлилось тепло. Осмотрев снаружи, мужчина был удивлён. От неё… Он сразу вскрыл печать, развернул бумагу и начал жадно читать каждую строку, каждую букву по нескольку раз. Сердце заныло от какой-то странной тоски, будто там, вдали, было что-то родное, а частичка этого сейчас была в письме, которое он читал. Какие-то разводы. Словно от слёз… А в конце так и вовсе размазаны чернила. Точно плакала. Он слегка задрожал от нахлынувших эмоций. Осторожно, нежно провёл пальцами по бумаге. Чуть улыбнулся. Затем перечитал снова. »…родился сын. Здоровенький малыш…» — Сын… — в груди стало теплее. — Милая моя… — Что такое, барин? — Я отбываю в Тульчин.