недосказанное |Давид|

☾•꧁•☽︎°♡°☾•꧂•☽︎

Он находит её в саду, сидящей на каменной скамье у статуи. Снежинки, что в свете одинокого фонаря будто подсвечиваются изнутри, теряются в распущенных волосах, смешиваются с дыханием и мягко обнимают уставшую фигуру. Статуя, возвышающаяся над ней, уже полностью покрыта белым ковром, но легко представляется её извечно печально-скорбное выражение лица и распростёртые объятия. Не от того ли Одри так полюбила это место? В любое время её здесь ждёт молчаливое принятие.       — Я всё чаще задумываюсь над тем, что не все ангелы пришли с небес. Ты ведь всё время была здесь, — доносится сбоку знакомый голос с ленцой, разгоняющий её мысли всё равно что стайку пугливых птиц. Давид. Она медленно моргает, будто возвращаясь в тело, и с ресниц слетает несколько снежинок.       — Почему ты так уверен, что я была бы ангелом? — спустя несколько вдохов, с небольшой улыбкой спрашивает Одри, наблюдая за мелкими кристалликами. Они спускались откуда-то сверху, идеально-белые, точно просыпанная мука, кружась вихрем в своём предсмертном танце и незыблемо заканчивали свой путь на земле, смешиваясь с грязью. — Может, из меня получилась бы первоклассная дьяволица? Она слегка поворачивается к нему, бросает быстрый взгляд. С удивлением обнаруживает мужчину в одной лишь тонкой чёрной рубашке и хлопковых брюках, на его ногах мягкие тапочки, совсем не соответствующие его привычно дерзкому стилю. А в руках пушистый шарф, вытянувшийся полосатым змеем с кисточками на концах. Давид дёргает краешками губ, будто Одри рассказала ему шутку, и неспешно объясняет своё предположение:       — Ты одна из самых хороших смертных, что мне приходилось встречать. — Выпустив колечко густого пара, что тут же развеялось с ветром, он неторопливо продолжает: — Твоя душа светлая, хотя я уверен, что в прелестной голове могут быть не самые радостные мысли. Впрочем, — вдруг щурится он, бегло ухмыльнувшись, — далеко не все ангелы невинны, а демоны лжецы, обмана хватает и среди бессмертных. Она медлит с ответом, глядя себе под ноги. Накопившийся искристый снег медленно превращается в неприглядные лужицы. Между тем снежинки, что попадают на одежду Давида — тут же исчезают, будто от соприкосновения с раскалённым металлом.       — Как и в тебе. Ты не лишён доброты и великодушия. — Одри не видит его лица, когда произносит слова, но чувствует, что Давид внимательно изучает её. — Хоть и пытаешься большую часть времени казаться плутом. Ведь так проще, никто не будет требовать от лукавца больше, чем он может предложить. Она всё ещё не смотрит на него, когда неожиданно вокруг её шеи оборачивается тёплым кольцом принесённый мужчиной шарф. Давид, склонившись над ней, поправляет его, накрывая худые плечи и располагая удобнее, чтобы не мешался. Встретившись наконец с девушкой взглядами — весело подмигивает.       — Тебя уже не удивить тем, что я вообще-то демон из древнего рода, да? — озорливо блеснув насыщенно-серыми глазами, интересуется он, отдаляясь в сторону. Одри касается покрасневшими пальцами рыхлого шерстяного облака: слегка колется, но согревает. Поморщив нос, который чешется от ворсинок, проводит ладонью вниз, и, расправив один конец, с усмешкой перебирает шерстинки в кисточках. Её действительно не удивить тем, что Давид, оказывается, бессмертный, сосланный на Землю в наказание — проще поверить в то, что видишь, как и легче привыкнуть к тому, с чем часто имеешь дело. Вера всегда являлась неотъемлемой частью её жизни: сперва навязанная отцом, теперь же обретённая, осязаемая — буквально можно прикоснуться, только руку протяни. То, что её правда удивляет, так это совсем не демоническая, по её соображениям, заботливая натура Давида, хоть и с заметной самонадеянностью в широких жестах бессмертного. Давид наблюдает за ней, не спрашивая по какой причине она ушла, никого не предупредив, или что же её заставило променять тепло дома на холод улицы, от чего или от кого бежала. Не спрашивает, потому как знает, что всё равно не скажет, потому просто ждёт, хоть терпением, как сам ранее считал, полон не был.       — Просто принимаю это как данность. — Заведя руку под шарф, в карман пальто, Одри достает зажигалку и картонную упаковку. Вспышка — и через мгновение светлячком загорается кончик сигареты. Коротко затянувшись, она выпускает облачко дыма в холодный воздух со словами: — Ангел или демон, ты для меня всё тот же приветливый парень, что первым открыл для меня мир «Астреи» и познакомил с необычными явлениями. — Её тёмные глаза снова находят его, серые-серые, наблюдающими за ней. Одри задерживается на мужском лице, где балуются тенями любопытство и смешливость. — И я всегда буду тебе за это благодарна. А ещё за восстановление моей лицензии и за то, что ты будешь помогать мне и впредь. — Девушка улыбается как-то по-особенному хитро, как умеет только она, и зная, чем потешить его самолюбие, добавляет: — Ведь ты са-амый лучший. Давид добродушно хохочет, склоняя голову набок. Потяжелевшие от влажности тёмные волосы колечками падают ему на лоб.       — А может и вправду из тебя вышла бы настоящая дьяволица! — Он прищуривается, одобрительно улыбнувшись, и всё же вскользь задаёт вопрос, зайдя издалека попыткой: — Не любишь вечеринки? Она делает ещё одну затяжку. Вдыхает, задерживая едкий дым внутри, позволяя впитаться ядом изнутри, и спустя несколько мгновений длинно выдыхает. Пожав плечом, более ничего не пытается объяснить.       — Поделишься? Спрашивает ещё одной попыткой, то ли о ситуации, что видимой тенью следовала за девушкой. То ли о сигарете. Показывает, что готов выслушать и, без сомнений, поддержать и помочь. Но. Одри без слов протягивает начатую сигарету. Ей совсем не хочется болтать о своих проблемах, не сегодня. Не говорить же ему, что чувствует себя лишней на празднике, который организован для неё самой. Давид не настаивает на задушевных разговорах, имея какие-то свои соображения, и уже раскрыв её сложности в доверии, поэтому, словно так и знал, что Одри не станет откровенничать, принимает предложенный вариант. От того с ним так легко, и так запутанно одновременно — никогда не знаешь наверняка, что же он задумал и чем руководствуется. Их пальцы едва соприкасаются и Одри уже словно по рефлексу слегка бьёт током. Она направляет на мужчину взгляд искоса, не поворачиваясь полностью. Давид опускается рядом, между тем, насколько позволяет длина каменной лавки, держится на расстоянии, достаточно нейтральном, будто позволяя ей мнимое наличие границ. Некоторое время между ними воцаряется молчание, из особняка «Астреи» доносятся возгласы и смех. Давид прикладывает сигарету к губам, там же, где секундами ранее были губы самой Одри — даже след от яркой помады отпечатался. Отчего-то в голове Одри успевает проскользнуть мысль о том, что это своего рода хоть и не прямой, но поцелуй. Странно. Она вроде выпила не так уж много. От неё не скрывается, как приподнимается уголок рта Давид в ухмылке.       — Что смешного?       — Ты, — просто отвечает он позабавленно, совершенно без злобы. Она всё же оборачивается к нему лицом, перенося вес на бедро и устраиваясь удобнее. Вскидывает брови, ожидая пояснений.       — Смотришь так, будто съесть меня хочешь. Или только облизать? — шутливо журит мужчина, однако глаза его внимательные, выжидающие. Девушка замирает, осмысливая услышанную фразу. Скорее чувствует, чем видит, как появляется на лице напротив прозорливая улыбка. И не может не улыбнуться ему в ответ.       — Ты невыносим. — Она, прикрыв глаза, трясет головой, и снег, что успел собраться пригоршней на её волосах, на мгновение взмывает вверх, образовывая силуэт нимба над ней. Алкоголь в крови приятно греет изнутри, шарф мягко обволакивает снаружи, а вечернее небо пышными хлопьями медленно опадает вниз, и ей отчего-то хочется ещё сильнее улыбаться. — Невозможный. Слышится его мягкий, почти мурлычущий смешок. Давид будто оказывается ближе и ей, сквозь свежесть морозного воздуха и остатки сигаретного дыма, чудится его особенный, взрывоопасный аромат — чёрного перца и перечной мяты.       — И всё же таким тебе нравлюсь. Признай это. Она вновь переводит на него взгляд, более откровенный, с неуместным трепетом отмечая, что он действительно за мгновение оказывается куда ближе, чем был изначально. Давид красивый мужчина и, естественно, знает об этом. Обманчиво мягкий, ангельский облик в купе с обольстительно-волевым характером позволяли ему быстро добиваться своего — он осознает чего хочет, умело пользуется возможностями и обычно получает своё. Любыми путями, невзирая на других. Является ли он собственником? Наверняка. Она задерживается взглядом чуть дольше положенного на пухлых, красиво очерченных губах, вновь припавших к её сигарете, прежде чем задаёт вопрос, внезапный даже для себя:       — А ты сам, хочешь съесть или быть съеденным? — И, наблюдая, как с нескрываемым удивлением меняется взгляд собеседника, Одри сама решает отступить, тонко чувствуя, что он своим ответом может переступить не одну границу. Отчего-то чётко ощущается перемена, что мигом концентрируется между ними после произнесённого. Прежде чем Давид что-либо ответит, она торопливо добавляет: — Забудь, я уже сама не знаю, что говорю, пойду в дом, ребята, наверное, волнуются. Но они оба знают, что никто не спохватился её внезапному исчезновению. Вернее, тот, кому действительно не всё равно — её уже нашёл. И она вновь сбегает, как ранее сбежала от коллег, а ещё раньше — от прошлой жизни, не желая полноценно принимать ответственность. Маленькая ложь, чтобы было время прийти в себя и решить, что все её слова — лишь прихоть алкоголя в крови. Снег усиливается, уже падая крупными хлопьями и неприятно прилипая к одежде комками. Однако Давид даже в такую непогоду выглядит так, будто сошёл с обложки дорогого журнала для одиноких женщин. Поразительно, насколько же горячим было его тело? Одри, избегая возможного откровения, уже успевает отойти на несколько шагов, когда до неё доносится хрипловатое:       — Уходишь от ответа? Невежливо и жестоко. Ранишь в самое сердце, милая ведьмочка. В его голосе слышится озорная нотка, как и всегда, когда он подначивал её флиртом и провокациями, добиваясь внимания, чтобы развеяться от скуки. Ему привычно было перевести всё в шутку, сделать вид, будто ничего странного между ними не мелькало, оставляя всё как прежде, и за это, пожалуй, Одри была ему больше всего благодарна.       — Ага, — нарочито беззаботно соглашается она, с облегчением поддерживая игривое настроение. — Но ведь такой я тебе нравлюсь. Ответ, который следует незамедлительно, застигает её врасплох своей болезненной откровенностью, так несвойственно для Давида. Неправильной в своей нескрываемой уязвимости, потому что:       — Нравишься, — и более налета игривости в нём нет. Она всё же оборачивается, чтобы удостовериться, что это вновь очередная игра. Ожидает увидеть обыденную ухмылочку или лукавство на чужом лице, но внезапно сталкивается с серьёзностью в обычно смешливых чертах лица. Она не привыкла видеть Давида таким. Это сбивает с толку, а ещё он очевидно ждёт ответа — смотрит на неё так, будто от этого взаправду зависит что-то в его жизни. Будто скажи она слово — и он тут же сбежит с ней, не оглядываясь на других. С языка почти срывается колкость, что она собиралась ему вернуть, но отчего-то Одри так и не решается пошутить. Его потемневшие от скудного освещения глаза кажутся чёрными, всё равно что двумя пропастями: оступиться слишком легко, с головой упадешь — не найдешься вовек. Вот только отголосок странной надежды, мелькнувший блеском в этом взгляде, не даёт ей обмануться даже на захмелевшую голову — Давид наверняка просто придумал новый способ, чтобы с ней снова позабавиться. Ну в самом деле, когда он был с ней начистоту серьёзен? Это всего лишь крепкое вино в ней играет, своевольно дорисовывая то, чего хочется душе. Поэтому Одри, не выдерживая его тоскливо-ожидающего взгляда, уходит, оставляя демона без ответа под нарастающим снежным дождём.