недопонятое |Давид | Кассиэль|

☾•꧁•☽︎°♡°☾•꧂•☽︎

      — Я сделал тебе кофе. Его невозможно карие глаза всего на мгновение встречаются с её любопытством, и тут же скрываются за протянутой кружкой. Одри хватается за развёрнутое к ней ушко, соприкасаясь с длинными пальцами парня и заставляя вновь бросить на неё ещё один взгляд. Непривычно робкий, будто Кассиэль чувствует себя… неловко?       — Спасибо, Кассиэль, — мягко благодарит Одри, согревая ладони о керамические бока. От его скромной ответной улыбки, что Одри успевает поймать, прежде чем Касс вновь обличится в хмурость, отчего-то теплом обнимает и девичье сердце. Девушка замечает, как приоткрываются губы Кассиэля, вероятно, в желании что-то сказать, дабы завязать разговор, но слова так и не покидают его рта, потому как рядом с ним материализуется, словно просто из пространства, Давид. Он прикладывается с шумом ладонями к стойке, что разделяла коллег, и обезоруживающе сверкает улыбкой. Давид в целом обладает безумно странной способностью — присутствовать везде и сразу, даже когда кажется, будто рядом его нет. Порой это... мешает. Но злиться на него как-то не получается — уж больно он обходительный.       — А для вашего лучшего друга что-нибудь найдётся? — любопытствует юрист, глядя поочередно то на молчаливого Касса, то на притихшую Одри. Момент явственно упущен, как и очевидно испорчено настроения рыцаря «Астреи». Давид тем временем без спроса берётся за кружку Кассиэля и подносит к лицу. Показательно кривится и отставляет напиток обратно, за что получает разгневанный косой взгляд от коллеги. Кассиэль отходит от него, забрав собственноручно приготовленный кофе, и явно собирается оставить двоих на кухне, но вопрос, заданный Одри, заставляет его помедлить и сесть за стол, чуть дальше коллег.       — О, а разве Рафаил уже вернулся? — с утрированным удивлением интересуется девушка. Кассиэль негромко хмыкает, позабавленный колкостью оценщицы, а Давид, комично схватившись в районе сердца, нарочито жалобно начинает причитать:       — Как ты можешь, ведьмочка, произносить такие слова? Неужели хочешь разбить моё хрупкое, несчастное сердце? Когда это Рафаил стал твоим лучшим другом, вместо меня? Склонив голову набок в демонстративной оценке состояния коллеги, Одри специально медленным взглядом проходится по Давиду. С самого утра он уже одет в деловой костюм, но тёмная рубашка, точно не в состоянии сдержать пыл хозяина, привычно расстёгнута на одну пуговку. Прищурившись, девушка возвращает ему таким же жалостливым тоном, с которым он обратился к ней:       — Бедный, как же тебе тяжёло жить такому впечатлительному. Кассиэль сбоку уже откровенно потешается, громче произнося:       — Добей его, Одри, чтоб не мучился и не стонал, надоел, доходяга. Давид, развернувшись к парню, показывает тому язык, и, принимаясь колдовать у кофемашины, попутно деловитым тоном предлагает:       — Или поднимемся ко мне, и стонать буду уже не я и совершенно по-другому поводу. — Пока нагревается вода, Давид через плечо бросает полный неприкрытой шалости взгляд на оценщицу: — Исцелишь меня, ведьмочка, совместим приятное с полезным, а? Она отвечает любезным напоминаем, впрочем, сопровождая ответ улыбкой:       — Это уже называется манипуляцией.       — Я называю это помощью другу. Ведь по итогу все остаются довольны. — Аппарат коротко пищит, разливая свежую порцию кофе, и Давид что-то доливает, смешивая по своему рецепту. — К слову о помощи: Микаэлю пригодится твоя на сегодняшнем вечере, какой-то навороченный светский приём. А я просто думаю, что ему скучно там болтаться между занудных богачей, поэтому он решил наказать и тебя. Одри, вскинув брови на услышанный весьма оригинальный способ «наказания», который, несомненно, так выглядел только в глазах юриста, между тем пробует уже остывший кофе, что сделал Касс. Первый глоток ощущается сплошной горечью и насыщенной крепостью. Девушка с усилием удерживает нейтральное выражение лица, но Кассиэль вдруг подаёт голос, и различается в нём беспокойство:       — Горчит? Прости, надо было добавить тебе сахара, по привычке сделал крепкое.       — Ничего, я сама добавлю, — Одри мигом успокаивает его, намереваясь потянуться за сахарницей, чтобы показать, что всё правда в порядке.       — Сладенькой оценщице сладкий кофе, прошу. Но Давид поворачивается к ней с одной из своих маленьких чарующих улыбок на лице. В его руках две чашечки кофе, и одну из них, с шапочкой из пенки и наверняка умопомрачительно-сладким содержимым, он ставит перед девушкой прежде чем она встанет с места.       — Давид, не нужно было, — со слабым огорчением в голосе, Одри поднимает глаза на улыбающегося коллегу, однако через мгновение обращается лицом к Кассиэлю. Тот, отодвинув стул, бросает резковато, прежде чем оставить их:       — Мне нужно идти. Девушка поджимает в сожалении губы и, проследив за Кассиэлем, пока тот не выходит с хлопком двери из особняка, поворачивается к Давиду. Тот уже с однозначно торжествующей ухмылкой попивает свой кофе и выглядит более чем довольным.       — Зачем ты это сделал?       — Что именно? Был неотразимым?       — Ты прекрасно понимаешь о чём я. — Давид только пожимает плечом, абсолютно не испытывая чего-то даже отдаленно похожего на муки совести. В его серых глазах так и танцуют озорство на пару с довольством. Одри, выдохнув, сдаётся, переключая внимание: — Так что за мероприятие? Она осторожно отпивает из чашечки, что поставил перед ней Давид. Мягким и сливочным облаком растворяется приготовленный им кофе и оставляет игривый шлейф послевкусия карамельным сиропом. Мужчина дьяволу душу продал, не иначе, за точное угадывания подходящего напитка под любое настроение.       — Что-то тоскливо-унылое, — малопонятно объясняет астреец и заключает: — Будь готова к восьми, Микаэль вернётся за тобой. Вещи я уже оставил у тебя, платье должно впечатлить, я как его увидел — сразу о тебе подумал. Одри с ощутимым подозрением относится к сказанным словам коллеги — если Давид сам выбирал для неё одежду, то там либо что-то роскошное либо невразумительно-помпезное. Давида в таком деле, как и в его эмоциях, кидало из крайности в крайность.       — А ты? — осведомляется оценщица, обнаруживая, что делает последний глоток мечтательно-карамельного кофе. Мужчина, забирая пустые чашечки со стола и недопитую смоль в кружке от Одри, небрежно признаётся:       — Ненавижу всякие приёмы, скука смертная, ещё и частенько развлекать других нужно, а на деле даже поболтать не с кем толком. — Он обмывает в раковине посуду, и, вдруг обернувшись к ней с хитростью в прищуре и с заискивающей искрой в голосе, продолжает: — Но ради одной милейшей ведьмочки, так и быть, я приду, чтобы ты не думала, что я только на вечеринках пропадаю. Я демон высокой культуры. — На смазливом лице астрейца вдруг проступает малопривычная его мимике серьёзность, когда он проверяет время на наручных часах. — Который опаздывает на начало слушания, чёрт. — Давид молниеносно добирается до выхода, но, спохватившись, будто забыв что-то важное, сбоку в проёме кухни показывается его кудрявая голова, обращаясь к Одри со словами напоследок: — Надеюсь ты будешь ужа-асно скучать, пока меня не будет! ... Обычно Одри носит строгие костюмы, хоть требований насчёт формы никто в «Астрее» не выдвигает. Так она чувствует себя защищённой: плотная, облегающая одежда всё равно что психологическая броня — формальный стиль создаёт впечатление холодной вежливости, не давая пересекать пределы дозволенного в общении. А то, что оставил ей для вечера Давид — едва ли создаёт хотя бы видимость нормальной одежды, не то что ментальных границ. Вернее, границы являются условными: полоска ткани, полоска её кожи, глубокий вырез и бретельки, а ещё зачем-то высоченный каблук у оставленных в подарочной коробке блестящих туфлей. Это выглядело жутко неудобно, а на деле — и сидит на ней неуместно вызывающе, выделяя и не скрывая то, что привычно было сокрыто под закрытыми до горла рубашками. Одри чувствует себя некомфортно, лишённая привычного образа, но сменить этот самый образ так и не решается — Давид, с его опытом, наверняка лучше знает, как следовало одеваться на подобные мероприятия. И Микаэль, встретивший девушку в оговоренное время у парадного входа «Астреи», только делает вежливый комплимент и сразу начинает рассказывать о предстоящем вечере. А на деле сам вечер тянется лениво и медлительно, Микаэля частенько кто-то втягивает в варево высокопарных бесед, а Одри, не желающая принимать участие в однообразных разговорах, скромно пьёт уже третий бокал вина. Стоит отметить, что алкоголь на встрече подают отменный, но ноющие ноги в дурацких туфлях напоминают о себе болью, портя впечатление от атмосферы. Итого: ей скучно, неудобно и на начинающую хмелеть голову кажется, что она вот-вот начнет сквернословить, пугая не только пустословных толстосумов, а и начальника своей бесцеремонностью, навечно расставаясь с премиальными. Пока не появляется Давид. Как и обещал. Девичье лицо неосознанно озаряется улыбкой, стоит ей заметить знакомую кудрявую голову. Давид ищет их, ищет её среди толпы. Заметив среди десятков обликов её — тут же расплывается в довольной ухмылке и направляется к ней. Стянув пиджак, он, раскинув руки, крутится несколько раз на месте, показывая себя во всей красе. После, небрежно отбросив волосы со лба, прислоняется бёдрами к столу и застывает в позе, будто представ пред скульптором, в ожидании когда его увековечит мастер. Ловит многочисленные заинтересованные взгляды проходящих женщин, очевидно наслаждаясь вниманием. Он оказывается в чёрном строгом костюме, но оставшийся при своём — шёлковая, лакричного цвета рубашка расстёгнута на несколько первых пуговок, без галстука или лаконичной бабочки. Является ли это посылом, что ограничения Давид не приемлет в любом виде?       — Выпендрёжник, — закатив глаза, качает головой Одри. — А мне значит оставил эти туфли, что созданы женоненавистником, — с неподдельным раздражением выдыхает девушка, отставляя пустой бокал стол. Давид, склонив голову набок, сокрушенно вздыхает и с притворной печалью в тоне произносит:       — Жаль, а ведь я хотел тебя пригласить, но похоже опоздал. Твои прекрасные ножки просят пощады. Но серые глаза горят интригой и он не может скрыть яркого удовольствия на лице, когда оценивает вид Одри. Та, чувствуя себя менее скованной, цепляется взглядом за тонкое колечко в носу Давида. Золотое. Её голову внезапно посещает откровенная мысль о том, в каких местах на его теле мог бы ещё оказаться пирсинг? Она улыбается краешками накрашенных губ, дразня мужчину преувеличенным сожалением, возвращая его же тон:       — Ничего. — Похлопывает его по плечу, добавляя: — В следующий раз обязательно потанцуем. Но Давид, поймав её ладонь, вытягивает Одри за собой на паркет, заставая её врасплох. Никто вокруг не танцует, да и музыки толком не слышно, и выглядит пара странно, однако Давида, без сомнений, это всё не волнует.       — Хотя, зачем нам ждать следующего раза? — с нарочитым ехидством спрашивает мужчина, а на обескураженный взгляд своей спутницы, поясняет: — Меня отсутствие музыки не останавливает. Ты ведь не откажешь мне только поэтому? — Оценщица заметно колеблется, и всё же Давид последней фразой её убеждает, а может, это вино смешивается с горячей кровью, подслащивая ощущение от его слов, что щекоткой отзываются в теле: — Всего пять минут, Одри, не будь занудой, позволь себе насладиться. Она не решается отказать, позволяя начать движение, податливо изгибаясь и даже ответно цепляется за его руку, но то и дело оглядывается, замечая любопытствующие взгляды присутствующих. Астреец что-то тихо напевает, делая небольшие шаги и втягивая в какой-то свой ритм, кружась и осторожно направляя.       — На нас все смотрят, — констатирует Одри, и между тем чужие взгляды отчётливо ощущаются, тянущиеся вслед за ними, как за раненым зверем тянулась бы стая, наблюдающая за каждым вздохом. Вот только была бы это стая хищников, желающих полакомиться, или стая подобных раненому, что хотела насладиться зрелищем? А может, это что-то в его взгляде. В том, как он смотрит на неё. Давид коротко смеётся и, резким движением притянув девушку к себе, прижимается на мгновение теснее. Всё внимание мигом обращается к нему, а, точнее, к точкам соприкосновения их тел. Её — не покрытых тканью лопаток и его горячих ладоней, обнимающих её сзади. Или это всё ви́на вина? Ткань его дорогого костюма приятно скользит по коже, вызывая мурашки, от алкоголя немного ведёт, однако Давид держит уверено, плавно подсказывая направление их своеобразного танца.       — Пускай любуются, их можно понять: твоя улыбка в сочетании с вырезом чудо как притягательны. Его слова греют ухо, а волосы щекочут щёку, настолько близко он оказывается, однако Одри не успевает возмутиться — он так же быстро отстраняется, уже прокручивая партнёршу в незамысловатом па, чтобы развеять её сомнения. Эффектно останавливая девушку на месте и, чуть надавив на неё так, чтобы она прогнулась в пояснице, оказываясь в его сведённых руках за её спиной, Давид бесстыдно проводит взглядом от её губ до выреза на груди. Не касается, лишь мажет серыми-серыми глазами. Одри охотно отвечает на флирт, кокетничает с ним, но переступить черту, что то и дело мешалась преградой рабочих отношений, не позволяет. Она играет с ним, включаясь в ничего не значащие игры, но зайти за условные границы не удаётся. Использует свои поведенческие знания из психологии, не иначе. Не доверяет. Её ехидные ответы сбивают спесь, но вместо того, чтобы умерить пыл, Давид больше распаляется — он добьётся этой девицы, уже вопрос его репутации сердцееда. Никто не мог устоять перед обворожительным, обольстительным юристом «Астреи». И всё же. Так уж и никто?       — Очаровательно выглядишь, — мурлычет он, улыбаясь, а взгляд с поволокой проникает под кожу.       — Может скажешь это, глядя мне в глаза? — в тон ему произносит Одри и, приблизившись к нему лицом, с томным выражением, заставляет его замереть точно в ожидании продолжения. Хитро усмехнувшись, останавливается в нескольких сантиметрах от его приоткрытых губ, добавляя тихое: — Пять минут прошли и я снова зануда. И, тактично похлопав мужчину по руке, выбирается из тесных объятий. Давид, комично изломив густые брови в растерянности, ещё находящийся в замешательстве, выпрямляется, неохотно отпуская ладонь девушки. Провожает её всё ещё дымным взглядом.

☾•꧁•☽︎°♡°☾•꧂•☽︎

Одри возвращается в «Астрею» одна, коллеги остаются разобраться с внезапно возникшим делом. Её немного шатает, но в целом оценщица держит себя в руках. Или уже ногах, если она держится конкретно в данный момент за лодыжки?       — Как приём? Одри медленно выпрямляется, поворачиваясь на голос. Кассиэль. Девушка уже не вздрагивает, то ли от того, что привыкла к бесшумным появлениям парня, то ли от того, что выпитое вино расслабило и без того уставшее тело.       — Неплохо. Ты не был на приёме. — Она оглядывает его бесстрастное лицо и спрашивает просто чтобы не возникало тишины: — Дела? Он не приближается, соблюдая дистанцию, но очевидно замечает, что девушка в нестабильном положении.       — Я не люблю посещать такие мероприятия. Трата времени, бесполезные разговоры и ненужные знакомства. Это развлечение для Микаэля.       — И то правда, — легко соглашается она, мысли лениво путаются в клубок, и девушка неторопливым взглядом проходится по скрещенным на мощной груди сильным рукам коллеги. Поняв, что пауза затянулась, добавляет: — Я бы тоже не пошла, но отказывать не хотелось.       — А ты похожа на тех, кто любит подобное. Приёмы, встречи, светские беседы. Одри, склонив голову, проводит взглядом выше и встречается с его тёмными глазами, что неотрывно следят за ней.       — Похожа? Буду считать это комплиментом в таком случае, — коротко усмехается оценщица и смотрит вниз. Платье не оставляет места фантазии своей откровенностью и девушка запоздало понимает, что оно вполне могло где-то задраться, поэтому резким движением одёргивает ткань, покачиваясь на высоких каблуках. Кассиэль изгибает бровь, словно кошка свой хвост, но удерживается от комментариев. — Ну, если бы не Давид, тогда было бы совсем печально.       — Давид тоже там был? — удивление скрадывается на смуглом лице астрейца, но он мгновением возвращает себе обыденное равнодушие. — Обычно он избегает такие места, слишком скучно для него.       — Ага. Пропустил расшаркивания и миленькие беседы ни о чём, но всё же пришёл. Даже танцевать пригласил. — Она улыбается мыслям, вспомнив бахвальство кудрявого коллеги и чувствует себя чуточку лучше. И, решившись попытать удачу, выдыхает, вновь склоняясь, чтобы наконец освободить ступни от блестящих оков. — Ноги сейчас отвалятся, дьявол бы побрал того, кто придумывает настолько неудобную обувь. Застёжки никак не поддаются и Одри, не будь она настолько увлечённой борьбой с пазами, стало бы даже неловко за разворачивающуюся ситуацию. Но девушка не успевает об этом задуматься, когда её прерывает спокойный голос:       — Тебе помочь?       — Нет, — быстро отвечает ему. Однако тут же сдаётся, путаясь в собственных пальцах, и выпрямляясь, просит: — Да, пожалуйста. Не могу справиться с застёжкой, там что-то заело. Кассиэль подходит и склоняется, оказываясь пред ней на коленях. Вот так, без лишних разговоров. Такой упрямый и несговорчивый, сейчас — мягкий и деликатный. Кладёт тёплую ладонь на тонкую лодыжку и поддевает кончиками пальцев ремешки, что плотно обхватывают голую кожу. Воздух будет сразу становится гуще, накаляясь. От коротких прикосновений и странного, почти интимного молчания между ними, искрит под веками когда девушка закрывает глаза. Одри шумно вдыхает. Это выше её сил, видит бог она старается держать себя в своих руках и не схватиться за такого покорного, ласкового Кассиэля, как безнадёжно утопающий в жутко неудобных туфлях за невозмутимого соломинку-красавчика. Спустя десяток секунд он помогает ей снять давящую обувь, а по ощущениям опускает девушку с небес на землю. Справляется он до обидного быстро, но там, где он касался, покалывает теплом осторожных прикосновений.       — Готово. — Кассиэль всё не поднимается, глядя на неё снизу вверх, оставаясь рядом, и Одри чувствует, что ещё немного и она сама падёт вниз, как грешница. — Зачем ты носишь такое, если это причиняет дискомфорт?       — Красиво, — без утайки объясняет она, но глядит только на Касса, всё ещё ощущая следы на своей коже. — Обувь красивая, хотелось соответствовать вечеру. Он молчит и Одри уже решает, что волшебство момента развеялось окончательно, однако мягкость в его голосе заставляет сердце сжаться в порыве нежности:       — Тебе не нужны дополнительные жертвы, чтобы быть красивой.       — Спасибо. Наверное, — улыбается оценщица и, оступившись, её клонит в сторону, но она успевает ухватиться за Кассиэля, надёжного и твёрдого. Смутившись, чуть с промедлением, убирает ладони с крепких плеч, успев мазнуть кончиками подрагивающих пальцев по неприкрытой рубашкой чужой коже; кротко благодарит: — Ты мой спаситель. Отстранившись и вновь отдаляясь, Кассиэль даёт ей пространства. И всё же что-то в его голосе неумолимо меняется:       — Тебе помочь добраться до комнаты?       — Нет, справлюсь, — серьёзно, насколько это возможно, сообщает Одри, и неспеша направляется к лестнице. Он следит за ней какое-то время, и до её слуха доносится запоздалое:       — Если что, зови. ... И она честно пытается поспать, но очередной кошмар лишает всякой надежды выспаться. Приняв холодный душ и всё ещё дрожа после контраста ледяной воды и прохлады улицы, Одри некоторое время стоит у входа в сад при особняке. Ночной ветер подталкивает в замерзшую спину, забираясь под пижаму щекоткой и сжимая рёбра. Или это волнение?       — Что случилось? — вскидывает голову Кассиэль, стоит ей показаться в арке из садовых роз. Он явно никак не ожидал её увидеть так скоро. Да ещё и в таком виде. Он пристально вглядывается в её сжавшуюся от холода фигуру и от неприкрытого беспокойства в его голосе девичье сердце пропускает удар.       — Разного рода мысли лезут в голову, — объясняется девушка, приближаясь. Кассиэль немного расслабляется, но всё ещё с подозрением поглядывает на неё, уточняя:       — К примеру? Одри демонстративно задумывается, прикладывая палец к подбородку. И, придавая лицу глубокомысленного выражения, невозмутимым тоном произносит:       — Да так, размышляла о всяком. Вот например, если бы ты оказался каким-то чудом на приёме, и там была бы подходящая атмосфера. — Подходит ещё ближе. — Ну и ты был бы в хорошем настроении, что маловероятно конечно. — Оказывается в нескольких шагах от него и смотрит прямо в глаза. — Но всё же, ты танцевал бы? Кассиэль свой взгляд отводит, а на смуглом лице проступают привычные угрюмость и озадаченность.       — С чего бы мне оказываться среди богачей? И тем более танцевать? С кем, с Микаэлем или с Давидом, как ты? Как и всегда, он слишком прямолинеен и упрям. Скрестив руки на груди, Одри прищуривается, едко произнося:       — А хоть бы и с ними. Забудь, с тобой невозможно нормально разговаривать. С чего я вообще решила, что ты согласишься? Однако Кассиэль вдруг меняется в лице, верно в озарении, желая удостовериться:       — Постой, это только что было приглашение танцевать? — С сомнением он косится на наполняющуюся возмущением девушку, уточняя: — С тобой?       — Нет, с Микаэлем, — язвительно отвечает та, но, выдохнув, спокойнее продолжает: — Отстань, несмешно, уже и так пожалела, что спустилась.       — Я и не смеялся, Одри, — нерушимо возражает астреец, и всё же в следующем предложении проскальзывает неуверенность: — А ты бы согласилась? Повернувшись к нему обратно, уже Одри хмурит брови с вопросом:       — На что?       — Потанцевать? — Он неосознанно трёт шею, скрывая смущение, но это не утаивается от внимания оценщицы.       — С кем? — Всё ещё удручённо сдвигает тонкие брови девушка, присаживаясь рядом на скамью. Их бёдра соприкасаются и даже сквозь тонкую ткань пижамы и грубость мужских штанов Одри ощущает жар чужого тела.       — С Микаэлем, — насупившись, парень мгновением раздражается. — Со мной, Одри, со мной. — Однако замечая как она едва сдерживает проказливую улыбку, он закатывает глаза. Ну конечно, она просто издевалась! — А, ты это специально. — И тихий смешок вырывается против его воли, хотя он нарочно грозным тоном уточняет: — Я улыбаюсь, но мне совсем не смешно, чтоб ты знала. И всё же широко улыбается, когда Одри не может сдержать смех. Ночка выдаётся тихой, они сидят ещё какое-то время рядом, наслаждаясь размеренным дыханием природы и теплом друг друга. Полнобокая луна освещает сонный сад и Кассиэль, встав и возвышаясь над ней, решившийся побороть свои собственные мысли, протягивает Одри руку. Он не смотрит на неё, будто опасается, что она вновь посмеётся над ним. Но как она может, когда Касс решил открыться? Его задело бы подобное за живое, замыкая ещё больше в себе, убеждая в необходимости отстраниться ото всех как можно дальше. Одри просто не может поступить так ни с ним, ни с собой. Ведь, в конце концов, этот сложный, упрямый, временами твердолобый, однако такой добрый и отзывчивый парень, уже обосновался прочно в её сердце. Она вновь пьянеет. От его близости, от невозможно тёплого взгляда, которым он смотрит только на неё, от его рук, обнимающих так нежно и крепко одновременно, словно она самое дорогое, что он когда-либо держал. Пьянеет от него. Они и не танцуют даже, так, стоят близко-близко, настолько, что она слышит запах металла, что ассоциируется с непоколебимой стороной парня, всё равно что его любимый меч, и горечь миндаля, что раскрывается мягкой, сладковатой сердцевинкой ласковой натуры Кассиэля. Ей спокойно и волнительно в то же самое время. Дрожит, но не от холода — его сильные руки теплее солнца. И, как к солнцу тянется росток, не страшась, что оно сжечь его может — Одри тянется к Кассиэлю, не боясь, что тот ранит.       — Ты пожалеешь об этом, Одри, — предупреждение не сокрытое слышится в его голосе, но что толку, когда он шепчет это ей прямо в призывно открытые губы? Она только просит, большими глазами глядя прямо в его тёмные-тёмные:       — Замолчи. Пожалуйста. И наконец они сливаются в поцелуе, обжигающе-чувственном, синхронно встречаясь губами, более не пытаясь бороться с чувствами, а позволяя им нарастать. Кассиэль притягивает девушку ещё ближе, сжимая в объятиях, да так трепетно и осторожно, что душа Одри начинает млеть, плавясь сливками от чуткости, что всё это время скрывалась за слоями искусственной отчуждённости и мрачности.       — Так что всё-таки случилось? — спрашивает парень спустя долгие минуты их уединения, держа её руки в своих, когда из сада уже начинает доноситься пение утренних птичек.       — Не могла уснуть. Кошмары. Но ты обладаешь удивительной способностью их успокаивать.

☾•꧁•☽︎°♡°☾•꧂•☽︎

Давид стучится к ней. Не услышав приглашения, ждёт ещё немного, давая время собраться, и сам приоткрывает дверь со словами:       — Надеюсь ты не успела прикрыться и меня ждёт впечатляющее зрелище. И, подождав несколько секунд, входит. Комната встречает его полумраком и глубоким дыханием во сне.       — Что ты здесь забыл? А ещё Кассиэлем, сидящим на полу у кровати оценщицы, подобно сторожевому псу, что охраняет покой хозяйки. Глаза Давида вспыхивают алым, а пальцы, держащие коробку, мёртвой хваткой цепляются за картон так, что он мгновенно сжимается от напора.       — Она спит, — безэмоционально сообщает Касс, но Давид чувствует, что и тот напрягается. — Тебе лучше уйти.       — Ручной пёсик, — недобро усмехнувшись, юрист цедит нарочно приторным тоном, медленно подойдя к нему и, чуть склонив голову набок, толкает его ногу носком своего ботинка. — Надеешься, что погладят по головке, как хорошего мальчика? А вот и глаза Кассиэля вспыхивают огнём, он намеревается встать, дабы разобраться с задиристым коллегой, давненько между астрейцами уже накапливалась неприязнь, однако неожиданно на широкое плечо, обтянутое белой рубашкой, опускается маленькая ладошка, удерживающая Касса на месте.       — Давид, прошу. Не нужно, — но слова девушки обращаются к другому. Как и её взгляд. И Давид, к удивлению, действительно успокаивается. Метнув последний раздражённый взгляд на Кассиэля, он всё же переводит внимание на Одри с усталой улыбкой:       — Хотел тебя порадовать, но вижу, что не вовремя. Она прокашливается, ощущая витающее напряжение в комнате, и садится в кровати, прикрываясь одеялом. Приняв изрядно помятую подарочную коробку из рук Давида, в сопровождении его виноватого взгляда, достаёт содержимое — изысканную обувь из мягкой кожи и без глупых застёжек, с небольшим каблучком.       — Это… туфли? Но зачем?       — Мне показалось, что прошлую пару стоит отправить на помойку. А эти подобранные мной лично. Ведь хорошие туфли приведут в хорошее место и к хорошим людям. Он подмигивает, довольный собой и почти, почти не обращает внимания на преграду в виде хмурого коллеги, что прожигает его взглядом, наверняка желая чтобы Давид прямо сейчас провалился в один из самых горячих котлов в Аду. Ха, если бы это его действительно могло остановить.       — Спасибо, они чудесные. — Между тем, оценщица, чувствуя нагнетание атмосферы, деликатным тоном просит: — А сейчас я бы хотела переодеться. — Астрейцы вновь схлестываются взглядами, испепеляя мысленно друг друга, но не успевают ничего сказать, так как Одри уточняет уже требовательнее: — Наедине.

☾•꧁•☽︎°♡°☾•꧂•☽︎

      — Ты прячешь своё одиночество за жестокостью, и от этого ещё больше отдаляешься от других. Они вновь возвращаются к этому. Кассиэль вновь отталкивает её, позволив полюбить себя. Болит ли ей? Несомненно, словно всё вверх дном перевернулось и часть её безвозвратно утеряна. Болит ли ему? Бесспорно, будто раз за разом он лишается частички души, отказываясь от самой мысли о любви. От возможности любить и быть любимым. Но так не должно быть, из-за него не должна находиться в опасности и Одри.       — А кто сказал, что мне не всё равно? — произносит Кассиэль и видит, как ранит девушку ещё сильнее. У самого сердце сжимается, но лучше так, чем потерять её навсегда.       — Твои поступки, — девушка подходит ближе, не желая отпускать. — Твои глаза. Смотрит этим своим оленьим взглядом, вот-вот слёзы блестящими каплями появятся. Но так ни одна и не срывается с дрожащих ресниц, когда она целует его, вмиг прильнув к нему. Отчаянно нуждаясь в его принятии. И он отвечает, углубляя поцелуй, точно так же нуждаясь в ней, как нуждался бы в солнечном свете, проведя всю жизнь во мраке.       — Стой, Одри. — Отстраняется он первым, прикладывая нечеловеческие старания, чтобы побороть собственные чувства. — Нам нельзя. Она берёт его за руку, ту, что исцеляла её душевную боль, ту, что держала её ладонь, когда она засыпала, ту, что перебирала её волосы перед сном.       — Но почему?       — Так будет лучше для тебя. Я опасен. Они вместе так мало, даже толком отношения не начинали, но почему так задевает? Она усмехается, нарочно презрительно кривя губы, будто ей совсем не обидно. Склоняет голову, щурясь прозорливо:       — А моё мнение тебя не интересует?       — Одри, я беспокоюсь о тебе, ты не представляешь, что... Выставив руки, в попытке отгородиться от оправданий, оценщица скрывается за пренебрежением в голосе:       — Нет, это ты не представляешь, даже не хочешь дать шанса нам попробовать! Будь по-твоему, Кассиэль. Она спускается вниз, на кухню, яростнее морозной вьюги. Давид, только вернувшийся с задания, оборачивается к ней с улыбкой, однако замечает гнев на девичьем лице. Озадаченно вскидывая брови, любопытствует:       — Кто обидел нашу прелестную оценщицу? С кем мне предстоит разобраться? Одри залпом выпивает стакан воды, но это едва ли помогает остудить голову.       — Я не в настроении, Давид, не сейчас. Юрист внимательно оглядывает её, склонив голову набок и кудрявая чёлка облаком собирается набок.       — Организовать доставку хорошего настроения? — пробует он ещё раз, наугад, желая разрядить обстановку. Не привыкший видеть Одри в паршивом настроении, он стремится уладить то, в чём его вины не было, хотя бы просто при помощи своего умения забалтывать любого, отвлекая от проблем. — Легко, просто пойдём на вечеринку, развеемся и отпустим все твои тяжёлые мысли, им не место в такой прелестной голове. Или, может, парочка часиков в популярном бутике? — Он сам устал, смертельно, жаль, что упокоения смерти от усталости не предвиделось, однако несколько часов в обмен на благодарность в виде улыбки, а, возможно, и поцелуя, стоили того. — Или любой другой каприз, я со всем справлюсь. Только скажи, что тебя тревожит. Послышались шаги со стороны лестницы, кто-то спускался, Кассиэль, должно быть, решил её догнать.       — Говоришь, можешь помочь? — как-то недобро прищурившись, спрашивает Одри. И, хоть Давид всё ещё чувствует, насколько в ней много гнева, так, что хватило бы запала устроить поджёг небольшой деревни, он беспечно соглашается, расползаясь в широкой ухмылке:       — К вашим услугам, милая ведьмочка. В её глазах блестит только упрямая злость. И не тратя больше времени на болтовню, она, встав на цыпочки, просто дёргает мужчину за воротник на себя. Успев поймать секундное замешательство на его изумлённом, вытянувшемся лице, прикрывает глаза и прислоняется к его приоткрытым губам в поцелуе. Довольно целомудренном, учитывая, что несколько мгновений Давид просто стоит, всё ещё ошарашенный внезапным порывом со стороны коллеги. Но, совладав с первичной спонтанностью, притягивает её ближе, углубляя поцелуй до такой степени, что становится труднее дышать. Он легко подхватывает её за талию, и, не отрываясь от её губ, усаживает Одри на стол. Что-то падает со стола, расплескавшись на пол, но они не обращают внимания. Она вплетает пальцы в кудрявые волосы, отдалённо наслаждаясь их мягкостью, а Давид, разгорячившись, притирается плотнее. Чёрт, этот демон умеет отменно целоваться. Громко хлопает входная дверь, буквально оповещая особняк и всех его обитателей о гневе вышедшего. Одри улыбается в поцелуе, чувствуя подлое удовольствие от того, что удалось спровоцировать Кассиэля, удалось его задеть, как и он сделал больно ей своими словами. Ощущая, как ладони Давида обнимают её за талию, в поисках тепла и отклика, Одри наконец рывком отстраняется. Серые глаза, покрытые поволокой, мечутся от её распухших губ к глазам, где плещется что-то уж слишком похожее на сожаление. Уж больно знакомое ему самому. Давид вновь пробует её поцеловать, но она останавливает вытянутой ладошкой, встрявшей между ними. В её руке его сердце и оно предательски отзывается на девичье прикосновение, толкаясь в порыве в клетку из рёбер.       — Не стоит, — произносит Одри, ощущая ладонью как быстро бьётся чужое сердце, а жар кожи согревает даже сквозь слои одежды. Брови Давида мгновенно хмурятся в непонимании. Совершенно непривычная его лицу морщинка появляется на лбу, обозначая неприятную озадаченность.       — Что это было? И вот оно. То самое сожаление, которое горечью мазнуло в глазах девушки, должно быть, успевает полноценно рассмотреть и Давид.       — Забудем? — с надеждой в голосе спрашивает Одри, но её попытка пресекается откровенным недовольством мужчины.       — Как это понимать? — вспыхивает он, отходя от неё, отворачиваясь и взъерошивая и без того непослушные волосы ладонями. — Ты не можешь целовать меня, а потом делать вид, будто бы ничего не было. — Он возвращается к ней, и, хоть и хочет со всей жестокостью ответить ей, но вырывается только почему-то досадной мольбой: — Не играй с моими чувствами.       — Давид, не говори о чувствах которых нет, — злится она, но, вдруг осознавая, что он не при чём и этого всего не заслуживает, всё же подавляет раздражение, устало пряча лицо в ладонях. Сколько бы он её не провоцировал и не заигрывал в шутку — это ведь действительно не давало права задевать его чувства всерьёз. Девушка спрыгивает со стола, поправляет одежду. В глаза ему не смотрит, не решается. Понимает, что так просто всё не забыть, мнётся, но всё же произносит искренне: — Прости, я правда не хотела, чтобы так вышло. Он отворачивается, прикрыв глаза. Не уточняет, чего именно она не хотела — понимает, что ответ сделает ему только больнее. Отголоски радости ещё слабо искрят в теле возбуждением, ещё больше давит изнутри чернеющая злость, но он отстраняется от этого. Старается держать себя под контролем. С усилием удерживает ровное выражение лица, когда оборачивается к ней обратно. Заученная улыбка сама находит своё привычное место на его лице, и, кажется, что ему даже не болит. Но только кажется, и другим знать об этом не нужно.       — Как я могу обижаться на тебя? — отвечает коротким выдохом, будто это не его сердце колотит по рёбрам так, словно хочет вырваться наружу. — Конечно, ведьмочка, всё нормально. Она с облегчением позволяет себе улыбку, совсем крохотную, и со слабой надеждой, что всё ещё обратимо. Уходит к себе, так и не узнав, что за её спиной разбивается о рёбра чужое остывающее сердце.