Итерация 7. Неизученные грани

Рядом с ним тихо. Не выпрыгивает сердце из костяной клетки, не бьет кровь алым набатом в виски. Обернутая в тонкое покрывало, она свешивает ноги с кровати. Утреннее освещение на корабле еще не включилось, и Тейн зажигает единственный тусклый ночник. Этого достаточно, чтобы рассмотреть комнату: лишенную ненужных деталей, почти аскетичную — алтарь с тремя фигурами из полированного камня, шкатулка с едва различимой резьбой. Его самого Шепард тоже рассматривает. Как медитирует, и под легкой туникой без рукавов и впрямь проступают темные полосы. Как после краткой молитвы расставляет несколько чашек на столе. Простое действие, но даже здесь движения его отточенные, почти ритуальные. — Я готовлю для тебя особый напиток, — не оборачивается, хотя давно заметил, что она проснулась. — Старинный дреллский рецепт, — темно-золотой порошок он смешивает с водой, добавляет несколько полупрозрачных крупинок. Выпиши доктор Солус стабилизирующие препараты, Шепард бы до конца настаивала на ненужности, но протянутую чашку с янтарной жидкостью берет охотно. Позволяет теплу проникнуть сквозь пальцы. Горьковатый аромат наполняет воздух, смешиваясь с запахом Тейна: тепло-пряным, тонким, обволакивающим. Так пахнут дреллы или это его парфюм? — Поможет привести тело в норму. Пей, си’ха. Короткий всплеск — будто волны ласкают берег. Едва различимое слово. Тихое, с придыханием. — Что ты сказал? — собирается в голове морская пена, мягко мерцает где-то в сознании. — Что этот чай тонизирует. У нас похожая структура мышц… — Нет, другое, последнее, — волны бегут одна за другой, лижут песок, и Шепард становится страшно, что они смоют нечто важное. — Что такое «си’ха»? — она удерживает Тейна за запястье, пытаясь поймать ускользающую воду. — Ты ведь уже называл меня так… раньше. В тот день, когда мы впервые встретились, — рев песчаной бури растворил звуки в воспоминаниях, но теперь, когда Шепард слышит их вновь, они кажутся такими… знакомыми? — Что это значит? — Си’ха, — повторяет он, мягко высвобождая руку. — Это значит, что я считаю тебя ангелом-хранителем. Вот как? Третий месяц идет, но ни разу не слышала она его благодарностей за спасение, ни разу сама не благодарила. На лишние слова в разгар опасности времени нет. Да и выручать друг друга для команды — обыденность. — Если ты о том, что я закрыла тебя от «Минотавра», то это — моя работа, — ухмыляется Шепард; в ближайшие дни это был единственный инцидент. — Мне за нее платят, если ты не забыл. — Дело вовсе не в работе, — голос по-прежнему тихий, но произносит он это с какой-то особой твердостью. — Тебе платят только за сохранение моей жизни. Но не за спасенных шахтеров. Не за сопливого мальчишку, которого могла пристрелить «Кровавая стая». И точно не за утешения. Слово «си’ха» означает яростного защитника слабых. Шепард опускает взгляд, наблюдая, как золотистые частицы оседают на дно. В его словах больше, чем просто объяснение. Иная грань. Как и в ее внутренней реакции. Два слога, заставляющие замирать, тянуться за ускользающим эхом. — Прости, если смутил подобным обращением. — Нет, все в порядке, — чуть быстрее, чем нужно, чуть эмоциональнее, будто вода снова грозится вытечь из ее ладоней. — Можешь звать меня так. Если хочешь. Она отдает ему покрывало и чашку, выскальзывает в темный коридор. Нечто непривычное вспыхивает внутри. Путанное, неясное. Цветной осколок стекла, превратившийся в воде в красивый камушек. Чужое — или не совсем? — слово, неуловимо меняющее что-то. Маленькое сокровище, которое хочется оставить только себе.

***

Ярко. Спокойно до странности. Узкое ущелье встречает их буйством красок: высокая трава доходит до колена, колышется от ветра, переливаясь в закатных лучах оттенками золота. Растения, будто окутанные тончайшей пленкой, мерцают как драгоценности. Мерцают и цветы: бледно-голубые, лиловые, фосфоресцирующие — на семьдесят ярдов уходят в высоту скалы, смыкаются причудливыми арками, вспыхивают над головой вьющимися по ним бутонами. — Здесь так… умиротворенно, — обычно рокочущий голос Чарра неожиданно мягок, он осторожно прочищает горло, будто боится спугнуть удачу: «Река течёт, как памяти поток, но каждый блик — лишь грань; и сквозь неё Сияет множество миров, чьи отраженья Сплетаются и тают в глубине…» Эшли могла бы оценить. Возможно, не стихи, но саму попытку. И окружающее. Ведь впервые они высаживаются на подобную планету. Ни бурь, ни червей, ни Стражей. Красиво. И удивительно тихо. — Идеальные условия для забора образцов, — Мордин движется быстро, тонкие пальцы скользят над портативным сканером, не пропуская ни один куст. Он срезает листья, цветы, отщипывает кусочки коры, собирает пыльцу — всё аккуратно маркируется и помещается в специальные контейнеры. В огромном рюкзаке Чарра уже столько проб, что впору задуматься, хватит ли места на челноке, если они только начали исследование. — Чистые данные. Без радиации. Без токсинов. Редкость! — Если условия такие идеальные, зачем нам шлемы, доктор? — Шепард постукивает по стеклу. — Тут ведь есть пригодная атмосфера, кислород в норме. — Верно. Но еще микроскопические частицы в воде и флоре, — он делает паузу, срезая часть растения, чьи листья покрыты тончайшим геометрическим узором. — Вся локальная биосфера демонстрирует признаки измененной структуры. Чрезвычайно интересный феномен. Она переглядывается с Чарром, но тот только пожимает широкими плечами. «Чрезвычайно интересный феномен» — три волшебных слова, которые сносят все преграды в голове саларианца. И всё остальное, если оно осмелится встать на пути к открытиям. Впрочем, исследования Мордина не просто прихоть капитана или потворство научному энтузиазму — они составляют существенную часть экономики корабля. Деятельность доктора Солуса приносит реальную выгоду: его открытия дают куда больше кредитов от Межгалактического Научного Центра, чем основная миссия от загадочного заказчика. Даже Призраку нечего противопоставить таким приоритетам — бюджет экспедиции не бесконечен, а топливо и припасы на отдаленных станциях стоят втридорого. Так что научная высадка с минимальным составом неожиданно оказывается не только приятной прогулкой, но и прагматичной необходимостью. — Легион, задержись, — Шепард отстает от доктора на тридцать шагов — достаточно близко, чтобы вовремя прийти на помощь, но достаточно далеко, чтобы их разговор с синтетиком никто не услышал. — Да, Шепард-коммандер? У вас есть задача? — Не задача. Вопрос. Что ты знаешь об Атласе? — ни к чему тянуть. — Данные о нем ограничены, — окуляр Легиона сужается, фокусируясь на ней. — Какая связь между ним и Монолитами? — Мы не можем утверждать о прямой связи, но сигнатура Атласа присутствует в каждом из камней, как и в каждом Страже. От пяти до двадцати процентов. — Так он — синтетическая форма? — Нет данных. — Он может передавать сигналы через Монолиты? — Да. — Через Стражей? — Да. Если рядом источник сигнала. — А через другую синтетическую жизнь? Никто никогда не видел алое ядро вне Монолитов — пришлось снова перелистывать десятки форумов, отбирать крупицы из моря дезинформации. Мало, кто вообще наблюдал такое явление. Единицы. И тут вдруг она, Шепард, смогла «увидеть» этого недо-бога в открытом космосе? Сразу после того, как на борту появился синтетик. — Да, Шепард-коммандер, — отвечает Легион после некоторой паузы, полностью подтверждая ее подозрения. — Восемь дней назад в Консенсусе был зафиксирован сигнал, схожий по структуре с Атласом. Он прошел через мою платформу. Непреднамеренно. С тех пор было принято решение отключиться от сети гетов. Больше никто не сможет использовать эту уязвимость для контакта. — Почему ты не сказал про сигнал? — Мы не знали, предназначался ли он кому-либо и достиг ли цели. Он был для вас? Шепард сжимает губы, но кивает. Что если Легион действительно не мог предвидеть сигнал прошедший сквозь целый Консенсус? Он всего лишь платформа с заложенными программами, в какой-то мере обладает свободой воли, но в большей степени — исполнитель. Ведь так? Или не совсем? В космопортах она видела других гетов, никто из них даже близко не был похож на Легиона. Те в основном безжизненно стояли или разгружали челноки. Изредка обменивались необходимыми голосовыми сигналами, но Легион… он исследует, он смотрит, он задает вопросы другим членам экипажа. И без его боевых и вычислительных способностей они вряд ли справятся со Стражами. Совсем не время провоцировать конфликт. — Зачем Атласу отправлять подобный сигнал? Он пытался… «взломать» мое сознание? — Некорректное сравнение, Шепард-коммандер. Мы, геты, стремимся к пониманию с органиками через взаимодействие. Возможно, Атлас… — Легион делает паузу, словно подбирая термины, — пытался изучить вас через погружение. Шепард невольно вздрагивает, словно алая пульсация снова просачивается сквозь мысли. Тогда Атлас насквозь пророс в каждой клетке мозга, исказил своим присутствием, влез в саму ее суть. Действительно похоже на погружение. — Мы еще вернемся к этому разговору, — она делает примирительный жест: полученная информация требует осмысления, и точно не посреди научной вылазки. Мордин уже несколько секунд машет рукой, подзывая их к небольшому озерцу, окруженному необычной растительностью. Легион первым направляется к доктору, а она следует за ним, пытаясь сосредоточиться на текущей задаче. Здесь, у воды, растения немного другие. Саларианец успел собрать их целую коллекцию — выглядят обычно, пока не приглядишься внимательнее: листья и стебли словно заключены в тончайший слой прозрачного материала. Не как отдельное покрытие, а будто сама органическая ткань постепенно превращается в нечто иное — полупрозрачное, граненое, с внутренней геометрией, напоминающей кристаллические решетки. — Это что… живые кристаллы? — она берет одну из колб, разглядывая, как свет не просто преломляется в полупрозрачном стебле, а разбивается на мельчайшие спектральные осколки. — Нет-нет-нет, — Мордин забирает пробирку из ее рук. — Кристаллы — лишь внешнее проявление. По моему мнению, не врожденное. На некоторых образцах процесс не завершен, — он указывает на ближайший куст, где ветки уже покрылись геометрической вязью, а совсем рядом другой — здоровый. — Требует лабораторного изучения. Не врожденное проявление? Тогда что это за осколки сквозь органическую ткань? «Здоровых» экземпляров возле воды почти не осталось, и Шепард оглядывается, будто в этих зарослях скрываются невидимые хищники. Спокойная планета? Нет ничего более опасного, чем потерять бдительность от кажущейся тишины.

***

Густые сине-фиолетовые мазки мягко ложатся на бумагу. Стекают лазурными оттенками по линии талии, бедер, плеч. — Не затягивайся слишком часто, — строго говорит Шепард, — это меняет твое выражение лица. — Может, мне отложить ее в сторону? — Моринт на секунду подается вперед, оставляя после себя аромат настолько сладкий, что кружится голова. Каюта у нее самая большая, больше, чем у капитана, иначе как бы влезло сюда такое количество вещей? Бесчисленные репродукции картин, несколько азарийских статуэток — единственный намек на происхождение хозяйки, антикварный проигрыватель — стоит опустить иглу, и комната наполнится глубоким, бархатным звуком, который не передаст ни одна современная система. На полках теснятся старинные виниловые пластинки — Шепард даже слышала легенду, что их ей подарил сам Андерсон. — Нет. Оставь. Так твой образ получается цельным. Сама ведь попросила еще один портрет. Предыдущий, получившийся слишком «чуждым», Моринт спрятала в своей тумбочке. Хотя на взгляд самого художника, то есть Шепард, в многогранной азари всегда было несколько противоположных личностей. Удивительно, что даже сейчас, когда обнаженная нога выглядывает из откровенного выреза, а в руках у нее электронная сигарета, Моринт не выглядит вульгарно. Окутанная искусственным дымом и тайной, роскошная змея, свободным кольцами лежащая вокруг шеи. В свете пурпурных ламп азари выглядит еще более экзотично. — Ты стала больше похожа на прежнюю Шепард, — подмечает Моринт между делом. — Той, за кем я пошла однажды. — Да ну? Всего-то и нужно было купить тебе подарок? — отношение Моринт и впрямь стало иным после этого. Шепард ведь действительно выполнила обещание Эшли. Привезла ей сувенир. И люминисцентные кораллы — те самые, что задают теперь в комнате Моринт интимный полумрак. И «Улисса» для Чарра — великолепный образчик поэзии, которую бесконечно любит Уильямс. И много чего еще для остальных. В тот день они с Тейном долго бродили по ханарским лавкам. Отчасти так Шепард пыталась занять его мысли, отчасти действительно хотела стать ближе к команде. Она старалась помочь Тейну забыть — какое неуместное слово в отношении дреллов, он помогал ей вспомнить. Нет, не утраченное прошлое, но что-то важнее воспоминаний. Чувство причастности к кому-то. Само это желание быть причастным. — Подарок — лишь маленькая деталь, — азари наклоняется снова, проводя по лицу Шепард прохладными пальцами, мягкий аромат её кожи смешивается со сладким дымом. — Я снова поняла, почему захотела стать частью твоей жизни. — И почему же? — Расскажу однажды, — улыбается она, откидываясь на подушках. — Пока же намекну: лишь ты увидела во мне иную сторону. Ту, что я сама не замечала. — Иногда кажется, окружающие знают нас куда лучше, — с некоторой грустью подмечает Шепард, рассеянно покусывая кончик кисти — хотела бы она знать, что же Моринт имеет в виду. — У каждого из нас есть неизученные грани, но со стороны виднее, ведь так? — А если бы я спросила, что именно виднее?.. — безобидно начинает Шепард, в конце концов, это же Моринт, не принимать же все ее слова за чистую монету? — Хм, — азари выпускает пурпурный дым и выдает неожиданно прямо: — Из самого очевидного. Ты стесняешься своего тела, поэтому плохо танцуешь. Часто врешь самой себе. А еще… неделю назад вышла из комнаты дрелла в одном белье. Шепард не знает точно, смутиться ей или отчитать Моринт за то что лезет не в свое дело. На какое из замечаний сильнее реагировать или не реагировать вовсе? Не попрекать же азари за чрезмерную наблюдательность? Она хмыкает в ответ — единственная реакция, которая кажется уместной. — И любую информацию воспринимаешь так, словно она не вызвала никаких эмоций, — хитро улыбается Моринт, наклоняясь ближе. Больших усилий стоит держать рот закрытым и не подметить вслух, что вот прямо сейчас она тоже сидит в одном белье — портрет азари приспичило получить перед сном, и ради получасового эскиза Шепард не стала обременять себя мыслью об одежде. Моринт затягивается в последний раз и, протянув руку, берет с тумбочки бокал. Жидкость в нем переливается теми же оттенками, что и свечение кораллов. Движения азари завораживают своей плавностью, и Шепард ловит себя на том, что невольно копирует их в своем рисунке. — Кстати, о неизученных гранях, — Моринт делает глоток, оставляя на стекле лёгкий отпечаток губ, — ты знаешь, что у нашего капитана скоро особенная дата? Андерсону исполняется пятьдесят, через несколько недель. — Правда? — Шепард приподнимает бровь, обнаруживая, что действительно не знала об этом. — Такие события особенно вам, недолгоживущим, следует отмечать с размахом, — азари проводит рукой в воздухе, очерчивая невидимые перспективы. — А не закатить ли нам вечеринку в его честь? — Вечеринку? — Шепард с трудом представляет, как к этому отнесутся другие участники и сам капитан. Она откладывает кисть, чтобы не испортить почти завершённый рисунок. — Да. Как вы говорите? Круглая дата? — Моринт поднимается одним плавным движением. — Давай устроим ему запоминающийся день. Только не на корабле, не хочу даже думать, сколько придется его отчищать после подобного. Бокал все еще в ее руке, и азари начинает кружить по комнате, рассматривая свои сокровища, проводит пальцами по одной из пластинок, словно лаская старого друга. — Пусть это будет какой-нибудь клуб, танцы, ринкол, — аквамариновые глаза загораются энтузиазмом, и она поворачивается к Шепард. — Подберем тебе платье, которое заставит всех потерять дар речи. Шепард невольно улыбается. Моринт со своим лёгким отношением к жизни иногда оказывается именно тем противовесом, который нужен их команде. И, возможно, не такая плохая идея — устроить праздник. Даже удивительно, что про Андерсона вспомнила первой именно азари, а не Уильямс. — Мне нравится, — Шепард подбирает кисть, добавляя последние штрихи к портрету: тонкие линии пересекаются, создавая то самое ощущение многослойности, которое всегда присутствует в Моринт. — Но с костюмами поможешь всем. — Даже овечке Эшли? — азари склоняется над плечом Шепард, чтобы рассмотреть рисунок, и ее довольная улыбка остается на коже. — Даже ей. Особенно ей. От Моринт она выходит далеко за полночь и тут же убеждается, что сегодняшняя ночь предназначена для чего угодно кроме сна. — Шепард! Шепард! — Мордин будто ждал, когда она вынырнет в коридор. — Вы должны это видеть! Сейчас же! — саларианца ничуть не смущает ни поздний час, ни перепачканные в краске пальцы, ни даже её откровенный вид. — Отправил десять сообщений на омнитул, но вы не отвечали, — тараторит он, нетерпеливо хватая за руку. — Вопрос не терпит отлагательств! — Мой омнитул в каюте, — она просит всего минутку, чтобы натянуть на себя хотя бы что-то приличное. Впопыхах застегивает молнию на груди, пока идет по полутемным коридорам вслед за доктором. — Мордин, это действительно не могло подождать до утра? — Теоретически… — он задумывается на долю секунды, но тут же отмахивается, — нет. Важность открытия перевешивает социальные условности и циркадные ритмы. Разумеется, не могло. Начиная с того дня, как доктор Солус впервые запустил зонд к той планете, он пребывает в чрезвычайно возбужденном состоянии. Вот и сейчас едва не танцует между мониторами, когда они наконец добираются до лаборатории. Пальцы с невероятной скоростью нажимают, увеличивают, перетаскивают файлы. — Посмотрите на эти данные, — он указывает на центральный экран, где медленно вращаются трёхмерные модели молекул. — Это первый в мире подобный симбиоз! — Симбиоз чего именно, доктор? — доходит туго, и Шепард вглядывается в голографические проекции: цепочки ДНК медленно перестраиваются, образуя новые структуры. — Синтетики и органики, — он увеличивает изображение, и молекулярная структура разворачивается перед ними во всей красе. — Наниты в воде изменяют геном на клеточном уровне. Не разрушают — улучшают! Адаптируют! — с каждым словом голос все быстрее, глаза блестят в свете мониторов. — Представьте возможности: ускоренная эволюция, приспособление к любой среде, регенерация, усиление способностей… — Вы сказали, вода меняет их геном?! — дрожь электроимпульсом пробегает вдоль позвоночника. — Это заразно? — Не через контакт с образцами, — Мордин аккуратно берет пробирку с образцом: жидкость внутри чуть светится, переливаясь тем же оттенком, что и кристаллические растения. — Наниты действуют долго, преобразуя часть организмов в кристаллы, в «стекло», как я его называю. Он проводит пальцем по экрану, демонстрируя трёхмерную модель процесса. — «Стекло» создает новые связи. Но не заменяет, а протягивает мост для дальнейшей молекулярной работы. Как кордицепс, только более сложный, более… совершенный. — Кто на такое способен? — между лопаток собирается холодный пот, мерзким червем стекает до самой поясницы. — Стражи? Это они заражают воду? — Но мы не обнаружили их на планете, — Мордин нервно проводит рукой по рогу, затем подходит к другому монитору, выводя на экран новые данные. — Только представьте масштаб открытия! Какие неизведанные грани оно привнесет в науку, медицину, космические исследования! — Доктор Солус, — Шепард осторожно садится на край стула, чувствуя внезапную слабость в ногах. — Вы хоть представляете, насколько это опасно? Кто-то или что-то перестраивает органический мир нанитами. Она говорит медленно, подбирая слова, делая паузы, чтобы до саларианца точно дошла серьезность ситуации. Но зудящий рой вопросов так и норовит прорваться. Остается ли органика живой? Или она становится подчиненной алгоритмам, как геты своим программам? Можно ли это контролировать? Мордин замирает, переводя картинку, и свет в его глазах на секунду меркнет. — Я знаю, Шепард, знаю. Осознаю последствия, — произносит уже не так возбужденно. — Но мы не можем оставить это вот так. Все это требует тщательного изучения. — И строжайшей тайны до поры до времени, — Шепард подается вперед, встречаясь с ним взглядом. — Я постараюсь оказать любую помощь. Но никаких публикаций, никаких обсуждений с коллегами или даже командой, никаких записей в публичных сетях. Продолжайте изучение самостоятельно, доктор. И что если это действительно умышленное заражение? Нас могут убить за такое «открытие». Собирайте данные с уже полученных образцов, но будьте предельно осторожны. И… я поговорю с Андерсоном, если вы захотите уйти из команды. — Уйти?.. — Мордин садится рядом, плечи опускаются. — Нет. Не собирался бросать команду до окончания миссии. Но вы правы. Тщательно обдумаю все аспекты, — он с силой втягивает воздух. Она кивает, сжимает хрупкое саларианское плечо ладонью, чувствуя, как напряжение медленно отпускает. Лабораторию они убирают вместе, и лишь когда Шепард выныривает из комнаты с потускневшими мониторами, она устало потирает переносицу, пытаясь собрать мысли в единое целое. Видения, Монолиты, Атлас, вторгающийся в сознание… Такие странные, пугающие. Но это «стекло»… это что-то еще более тревожное. Возможно, даже страшнее, чем алое ядро, будь оно хоть настоящим богом.