Итерация 11. Обнаженное и расцветающее

На разделочном столе — выпотрошенная рыба, редкий экземпляр, стоивший прилично, и казалось бы, радуйся, что продавший ее кроган услужливо предложил почистить, но Шепард эта картина отчего-то удручает. Вот она сама, как эта мертвая рыба. Без хребта и костей, без внутренностей — обнаженная мякоть не скрытая чешуей. Тыльной стороной ладони она стирает капли пота со лба, в отчаянии отставляет сковородку, пока дым от подгоревшего соуса не заставил сработать противопожарную безопасность. Металлический звон разносится по пустой корабельной кухне, эхом отражаясь от перегородок. Третья попытка вышла такой же бесславной, как и предыдущие. Имбирь и коньяк превратились в какое-то несъедобное варево. — Вот что бывает, когда вся готовка ограничивается прожатием кнопок диспенсера и кофемашины, — бормочет она, выливая очередную жижу в утилизатор, устало садится и снова останавливается взглядом на злосчастной тушке. Она — рыба. Пойманная. Выпотрошенная. Голое растерзанное филе. Последние дни забрали все силы. Настолько, что не осталось даже на отчаяние. В который раз Шепард проверяет сообщения на омнитуле, хотя и так знает — новых нет. Единственная запись от Тейна была сделана сразу после его транспортировки в другую клинику. Он выглядел изможденным, говорил тихо, но заверял, что идет на поправку. Восемь дней и шестнадцать часов назад. С тех пор — тишина. А до больницы лететь еще двое суток — кому бы ни принадлежали лаборатории, куда они доставили образец, Совету или самому Призраку, находились они очень далеко. Конечно же, тварь они поймали. Кристаллические гады селились по расселинам поглубже, но, к счастью, поодиночке. Чем они питались, и питались ли вообще, им выяснить не удалось, но каждая из трех, кого они встретили, была агрессивной. Две из них настолько, что пришлось убить. Идеальная маскировка — внешняя оболочка изменяла светопреломление в зависимости от окружения — молниеносные броски и механическая точность. Нападали почти сразу, стоило вторгнуться на их «территорию». Только на органику, на синтетику не реагировали, так что ловить их тоже пришлось «на живца». Вместе с Легионом. В первое же столкновение гет почти спас ее от такого же ранения, как получил Тейн — плотность и сила ударов тонких «щупалец» способна была пробить силовую броню. Продолговатая дрянь, которую им всё-таки удалось выловить, не желала сидеть смирно и под силовым полем — тело издавало высокочастотные колебания, от которых биотика угрожающе мерцала. Защиту пришлось применить двойную: старую добрую клетку из сверхпрочного сплава и биотические щиты, чьи настройки приходилось менять каждые несколько часов. Чтобы тварь не адаптировалась, не подобрала еще одну резонансную частоту, способную разрушить купол. К счастью, Мордин сумел найти подходящий транквилизатор для органических частей симбионта, и остаток путешествия они провели в относительном спокойствии. Шепард резко встает, не желая больше думать ни о стеклянной твари, ни о том, зачем она Призраку. Только о готовке. — В четвертый раз обязательно получится, — произносит как мантру, сверяясь с планшетом, хотя рецепт знает уже наизусть. Разогреть масло, обжарить имбирь. Соединить крахмал с сахаром, соевым соусом, раствором уксуса и коньяком. Тщательно перемешать… — Решила окончательно спалить кухню? — голос Андерсона заставляет ее вздрогнуть, сам он стоит в дверях, в простой футболке и легких брюках. — Нет, я не хотела… то есть… — она выпрямляется, пытаясь придать себе более собранный вид. — Вы не спите, капитан? — Дэвид, — поправляет он, подходя ближе. — В два часа ночи и возле плиты я просто Дэвид, идет? И нет, не сплю. Протез теперь часто зудит, — он показывает на свою металлическую руку. — Помочь? Шепард окидывает взглядом беспорядок на столе: открытые бутылки, банки, брызги масла, разделочную доску с недочищенным корнем, и обреченно кивает. — Имбирь нужно нарезать тоньше и мельче, а масло греть не до кипения, а то все сгорит к чертям, — золотой корешок под ножом Андерсона и впрямь становится прозрачными ломтиками. — Соус лучше не помешивать, а почти взбивать до однородной массы. — Надо было сразу к вам обратиться, — Шепард наблюдает за уверенными движениями — даже с механической рукой его готовка подобна волшебству. — Надо было, — он помешивает густую массу, пробуя ее с кончика ножа, затем ловко процеживает и принимается за рыбу, — а не греметь здесь кастрюлями и заполнять угарным дымом кухню, в то время как должна спать. Шепард опускает взгляд. Как ей спать, когда она даже не знает, жив ли Тейн? Из больницы пришло несколько отчетов о его состоянии, но что если они поддельные? Призрак на что угодно пошел бы ради своего образца, а сам Тейн на связь давно не выходит. — Должно быть, он особенный, — говорит Андерсон, выкладывая на другую сковороду рыбное филе. — Криос. Ведь я не помню ни единого раза, чтобы ты хоть для кого-то готовила. — Особенный, — эхом повторяет она, и тут же прикусывает язык. Технически, Тейн — член их команды, пусть и временно, но неуставные отношения на корабле никогда не приветствовались. С другой стороны, они больше не в армии, не на каком-нибудь военном линкоре, и не похоже, что капитану есть особое дело, что там у них с Тейном. И все же Шепард прибавляет, пусть запоздало: — То есть… было бы здорово чем-то порадовать его помимо больничных пайков. Почему мысль готовить для него вообще возникла в голове? Не сейчас, а давно, когда они в десятый раз обсуждали сочетания специй, коих Шепард перепробовала немало. Она помнила самые разнообразные вкусы и ароматы, их безумные комбинации и… Нет. Это было еще раньше, в тот самый первый раз, когда Тейн сказал ей, что любит рыбу и пряности. Мысль тогда показалась совершенно безумной, хотя звучала как минимум аппетитно. Готовка не числилась в числе ее талантов, поэтому всегда находилось что-то важнее. Что-то значимей. И только теперь, когда безрадостные мысли крутились одна за другой, Шепард решила, что лишь начав что-то делать для него, она сумеет выбраться из этого адского круговорота. — Я просто… надеюсь, что Тейн жив. Что Призрак сдержал свое слово, — произносит она уже совсем тихо. — Иначе я сверну этому ублюдку шею, и плевать на его чертов статус. Андерсон отставляет сковороду, поспешно вытирает руки и вдруг в один шаг оказывается рядом. — Ну же, Джейн, не вешай нос, — обнимает за плечи, разворачивая к себе. — Однажды я уже поклялся, что сделаю все, чтобы у вас с Эшли было что-то большее, чем просто служба в армии. Купил этот корабль, нашел нам дело, где не пришлось бы безропотно идти на смерть. Где бы у нас был выбор. И у нас он есть. Как обещаю и сейчас, что всегда буду на твоей стороне. Что бы ни случилось. Шепард знает. Даже если их предадут. Даже если они влипнут по-крупному. Даже если действительно придется пойти против всего Совета. Пусть она и не помнит, как спасла Андерсону жизнь, но он наверняка значил для нее многое. И за плечи обнимает он ее не как капитан. Но как человек, кто будет рядом в самые темные из дней. — Спасибо… Дэвид. Он легонько хлопает ее по плечу, затем отступает, возвращаясь к плите. — Надеюсь, ты не рассчитывала, что это блюдо доживет до возвращения Тейна? — несколькими уверенными движениями поливает рыбу соусом, накрывает крышкой. — Потому что в больницу тебя точно с этим не пустят, их карантин для внешних продуктов строже, чем в военных лабораториях. Придется съесть. — Я не… «Не голодна», — хочет сказать она, хотя в последний раз ела ранним утром. — Шепард, — Андерсон разворачивается, мгновенно меняя тон на командный. — Не заставляй меня вспоминать, что приказы на этом корабле пока еще отдаю я. Так что поедим, и отбой. А завтра… а завтра у нас очередной сложный день.

***

Приемная саларианской станции-санатория «Далафрес», к счастью, не переполнена. Шепард еще раз обводит взглядом холл с дорогими диванами и миловидную азари, которая никак не хочет входить в ее положение. — До времени посещений осталось всего пять часов. Вы можете отдохнуть пока в одном из наших садов. Шепард скрипит зубами на эту заученную и повторяемую на все ее просьбы фразу. Будто не живой персонал, а какой-то ВИ с ней говорит. Но устраивать сцену в больнице совсем не в ее интересах. Она почти покорно позволяет сопроводить себя до упомянутого сада, точнее до указателя, а уже от него следует к шарообразной зоне. В отличие от большинства медстанций, построенных с учётом военной безопасности, «Далафрес» словно бросает вызов пустоте вокруг — сотни панорамных иллюминаторов позволяют свету ближайшей звезды проникать в самые отдалённые уголки конструкции. Сад обустроен под прозрачным куполом, с тонкими каналами, извивающимися между ухоженных растений с разных планет. Большая часть из них — экспериментальные — огорожены специальными панелями. И возле одной из них Шепард неожиданно обнаруживает Легиона — неподвижная металлическая фигура застыла в созерцании странных цветов. Она приближается к гету, стараясь не потревожить его наблюдение. Но синтетик замечает ее появление — сенсоры фиксируют изменения в окружающей среде задолго до того, как человеческий глаз различил бы движение. — Шепард-коммандер, — он слегка поворачивает голову, не отрывая окуляра от цветов. — Вас не пустили к мистеру Криосу? — Еще несколько часов до приема, — раздраженно она останавливается рядом; саларианцы непреклонны по поводу посещений: четыре часа, раз в три дня. То, что летела она сюда почти неделю, их не волнует. — Вижу, ты нашел развлечение. За стеклянной перегородкой крохотные бутоны начинают раскрываться по спирали, высвобождая внутреннее сияние. Вот они наливаются оранжевой яркостью, краснеют тонкими лепестками распускаются вовне. Длинные мягкие иглы, завернутые к концу, уже через несколько минут станут бордовыми, прольются каплями семян на почву. Потемнеют, опадут, и останутся только темные крапины. Лопнут через мгновение, пропуская наружу светло-желтые стебли, и заколосятся вновь, взлетят янтарными бутонами и снова распустятся. Бесконечный цикл смерти и возрождения, заключенный в одну шестую часа. «Эфемерис», как гласит краткая табличка — удивительное саларианское растение, полностью воссоздающее себя в последующих формах. — Не развлечение. Исследование, — уточняет гет. — Эти цветы демонстрируют интересную модель существования: всего за одиннадцать минут и двадцать семь секунд они успевают полностью передать генетическую информацию. Цветок начинает мерцать интенсивнее, а потом, так же внезапно, свечение тускнеет. Лепестки теряют структуру, опадая мерцающей пыльцой. На месте исчезнувшего цветка появляется крошечный росток. — Шестнадцатый цикл с момента начала моего наблюдения, — отмечает Легион. — Каждый раз процесс идентичен по времени, идентичен по форме растения, но слегка вариативен в некоторых деталях. Новый цветок никогда не повторяет в точности предыдущий, — продолжает Легион, и металлические пластины вокруг «головы» приподнимаются, имитируя задумчивость. — Это вызвало… запрос. — Запрос? — Шепард присаживается на ближайшую скамью, глядя, как начинает распускаться новый цветок. — Да. О природе существования, — Легион делает паузу, анализируя слова. — Мы, геты, сохраняем данные каждого нашего состояния. Если платформа уничтожена, программы могут быть перенесены. Мы остаемся… идентичными. Почему органики не придерживаются такого пути? Даже эти цветы, эти формы… они умирают и возрождаются, сохраняя базовую матрицу, но теряя предыдущую конфигурацию. Они одновременно те же самые и другие. — Природа не терпит скуки, — отмечает Шепард, глядя на то, как цветок достигает пика роста, распространяя мягкое сияние вокруг. — Жизнь не одинакова. Каждый экземпляр проходит свой путь. — Вы предполагаете ценность в несохранении информации? Но что если бы было иначе? Если бы разумные формы могли полностью сохранять данные о конкретном индивидууме, перенося их на новую платформу? Сколько открытий вы могли бы сделать, прогресс ускорился бы в сотни раз. — Но даже при полном сохранении информации, для органика это все равно была бы совсем другая история, другие факторы роста, как с этими цветами, которые при внешнем сходстве все равно не являются точными копиями, — Шепард прикасается к прозрачной перегородке, отделяющей растения от посетителей. Окуляр Легиона мигает, а сам он коротко говорит, что проанализирует ее слова. Шепард же смотрит, как новый бутон формируется, принимая форму, похожую, но всё же отличающуюся от предыдущего. Едва ли она сама смогла бы заметить какую-либо разницу: тот же оттенок, те же лепестки. И все же… Условия всегда могут измениться: цвет, свет, температура, неожиданные паразиты в почве. Для органической жизни прогресс — это не столько накопление информации, сколько умение перестраиваться к текущим реалиям. Сколько лет сможет просуществовать Эфемерис прежде чем станет совершенно другим растением? Прежде чем эволюция уведет его далеко от отправной точки? Даже геты не смогут избежать такой перемены, ведь погрешность так или иначе присутствует в любом процессе. И даже самая точно переданная информация со временем искажается.

***

Никакой силовой брони, никакого оружия, никакого лишнего металла даже в одежде. Аппарат на входе в больничную зону снимает мерки и выдает что-то похожее на одеяние пациентов — простые ткани, нейтральные цвета. Непрозрачная роба чуть ниже колена и всякое отсутствие нижнего белья. Саларианцы, как и большая часть ксеносов, его не используют, а объяснять культурные различия бездушной будке нет никакого смысла. Две полоски на тонкой подошве завершают переодевание. Шипят обеззараживающие пары, и ее выплевывает в стерильно белую комнату. — Мистер Криос сейчас в водных садах, — щебечет молодая азари, провожая ее до зала посещений. — Подождите пятнадцать минут. «Черта с два, — беззвучно шипит Шепард ей в спину, — я и так ждала слишком долго». Благо, указатели здесь повсюду, а медперсонала и вовсе нет. За нужной дверью очередной коридор — внешнее кольцо станции: слабое освещение, прозрачная полоска стекла вдоль стен, которая так же неожиданно обрывается, впуская под широкий купол — тот самый водный сад — удивительное место в самом сердце больницы. Теплая палитра, вечный закат. Стекла-половинки вместо широких прозрачных панелей, матово-рыжие, как дольки апельсина. Даже снизу видятся текстурными, будто пористыми — сочная цедра, преломляющая и умножающая свет ближайшей звезды. Янтарно-медные лучи, процеженные сквозь листву, проливаются на водные поверхности дрожащей мозаикой. Цветные кусочки калейдоскопа — терпко-цитрусовые, землисто-пряные. И кажется, что не воздух, а сам свет напоен запахами: чужими, странными, пробуждающими, не тяжелыми, но отчетливо бьющими в ноздри. Сок и смола. Маслянистые плоды. И что-то похожее на сладковатые звезды аниса. Цвет, свет, духота бьют наотмашь, и некоторое время Шепард с трудом осознает, где находится. Увидеть разросшийся сад посреди открытого космоса кажется технологическим чудом. Не унылые станции из металла и пластика, а настоящее, живое, растущее. Будто и не медицинское сооружение, строго следующее прагматизму и геометрии. Температура здесь как в вулканических регионах родной планеты саларианцев, а «лавовые» цветы оттуда же вьются под потолочными решетками, поворачиваются на движение, раскрывая огненную сердцевину словно для поцелуя. Они здесь вместо отопления, пульсируют, текут вдоль дорожек оранжево-огненно-красными венами. Пожалуй, они единственные, кто не дает сбиться с пути, заплутать в сложной «архитектуре» — хаотично-природной логике джунглей. Растения задают многоуровневый ландшафт, сплетенный воедино с водными потоками, и между естественными перегородками и водопадами Шепард блуждает уже минут пять. С тоской думает, как понравилось бы здесь Мордину. И как ученому, и как эстету. За него-то она не волнуется, ежедневно доктор выходит на связь, где коротко, но очень емко уведомляет о своем физическом и психологическом состоянии. О работе ни слова, не положено, но с ним все в порядке, судя по бодрому голосу. А Тейн… он ведь не знает, что она пришла, медперсонал заходит сюда только по сигналу тонкого браслета и только в крайнем случае. Покой пациента настолько охраняется, что в больничной зоне нельзя пользоваться даже омнитулами. Жаль, что узнала она об этом уже здесь, могла ведь не изводить себя бессмысленными догадками. Впрочем, она и сейчас не собирается ничему верить, пока не увидит дрелла в добром здравии. — Тейн! Шепард находит его по пояс в воде в одном из дальних бассейнов, и тут же давит в себе порыв броситься, обнять всем телом. Взгляд невольно выхватывает детали: вместо бледной серости — желто-зеленая чешуя, еще не полностью набравшаяся глубиной цвета. Рана. Небольшая, уже не перевязанная, но тщательно заклеенная специальным пластырем. И нагота. Естественная. Не постыдная. Отчетливо проступающая сквозь безупречно-чистую воду. Нет поводов для стеснения, в отличие от азари, людей или кварианцев другие ксеносы устроены… более сдержанно. Но Шепард все равно отводит глаза, скорее по привычке, нежели от скромности. — Си’ха… Такое простое-простое слово. Не равно особенному обращению, и все же Шепард именно так его воспринимает. Два слога лишь для нее одной. — Врачи говорят, ты полностью восстановишься дней через десять, — Шепард скидывает обувь и осторожно садится на краю бассейна — неглубокого ступенчатого блюдца, устланного разноцветными камнями. Мелкими и гладкими, словно его чешуя. — Так и есть. Если буду следовать всем предписаниям, одно из которых — целебная ванна. Прости, не знал, что ты придешь. Я не мог отправить что-то помимо того сообщения, поскольку… Она знает. Отмахивается ничего не значащими фразами, стараясь не выдать волнение. А сердце клокочет в груди единственной радостью. Единственным словом-осознанием. Он жив. Жив! Что ж, Призрак хотя бы сдержал свое обещание. Шепард проводит пальцами по затейливой янтарной мозаике, дотрагивается так, как хочет касаться самого Тейна — ладонью прочувствовать его подлинность. Чуть морщится от окружающей яркости, пока тепло упрямо просачивается сквозь кожу, втирается настойчивой духотой. Тут и вода —оранжево-золотая — не кажется спасением. Но Шепард все равно хочет дотронуться. Дотянуться до нее хоть одной ногой. Слегка приподнимает на руках тело, вытягивает пальцы… Предательские камешки! Гладкие, скользкие… А вода и впрямь теплая, чуть вязкая, как будто в ней растворили немного масла. С громким всплеском Шепард соскальзывает в нее, и так же громко отплевывается, встречая ступени ногами. И задом. Слышит странный гортанный звук. Глухой, на выдохе, едва заметный. Не сразу до нее доходит его значение. Смех. Смех дрелла. Сдержанный, почти тихий. Должно быть, и впрямь смешно: надутое пузырем глупое платье, вымокшие кончики волос… Она бы и сама рассмеялась, но подошедший помочь Тейн отчего-то вызывает противоположную реакцию. Копившееся напряжение вдруг с треском лопается, а эмоции Шепард, так старательно сдерживаемые, внезапно переливаются через край. Брызжут цитрусовой кислотой, высекающей из глаз искры. Она утыкается ему в шею, вжимается, и слезы — горькие, горячие — стекают по щекам, смешиваются с каплями воды на его коже. Будто эпизод о нем — пробитом насквозь, истекающим кровью — въелся в мысли на манер дреллского воспоминания, несмываемой картинкой, полной отчаянной паники: больничная койка, неподвижное тело в полумраке палаты. Тейн инстинктивно находит ее ладонь, переплетает их пальцы. Теплые. Настоящие. Она цепляется за них, обхватывает, поспешно ведет от запястий до локтей, по чешуе, по неровным шипам. Ощущать, дотрагиваться… Да, вот он рядом. Живой и идущий на поправку, но липкий страх все равно держит за горло. — Тише, си’ха, — он целует ее лицо, сцеловывает соленые капли, ловит их губами с подбородка. — Все хорошо. Его руки легко скользят по ткани, по замкам-липучкам, отсоединяют, снимают, отбрасывают. «А то совсем вымокнет», — шепчет будто в оправдание. Шепард льнет к нему в неясном порыве, обнаженная и дрожащая, как в тот день, когда встретилась с Атласом. Близко-близко, грудью к теплой чешуе, руками обнимая за плечи. Без брони и панциря. Наружу страхом и разверзнутым сердцем. И Тейн, не найдя выхода лучше, припадает к ее губам, поспешно стирая любые сомнения, растворяя нечто горькое внутри, мешая его с солнечно-теплым. Об этом они тоже еще не успели поговорить. О том, что только между ними. Что давно проросло, расцвело в разговорах, взглядах, случайных касаниях, а затем ясно вылилось на вечеринке. Но сразу после нее Шепард искала способ защитить всех от опасной информации, а потом… о том, что было потом, не хочется даже думать. А Тейн и не позволяет ей снова думать. Покрывает поцелуями шею — янтарным светом, крупицами закатного золота. Смело ведет языком вдоль плеча, слизывая оставшиеся капли. Пальцами скользит меж лопаток, вдоль позвонков до бедер, опускается вниз. Солнечными бликами-поцелуями вдоль длинного шрама. Подушечками пальцев по тонким старым швам. Очерчивает их с особой нежностью, по участкам кожи, что совсем рядом, но еще способны чувствовать. Не горячий песок, но теплая вода — вот истинная стихия дреллов. Живительная эссенция, способная разгладить уродливые рубцы. Целебная сила, принимающая, обновляющая, затягивающая раны прошлого. Как его руки, как влажный язык, чье прикосновение к подрагивающему животу Шепард чувствует особенно остро. Он накрывает губами кислотный ожог на ребрах, а от него снова поднимается до груди. Нет, сегодня Тейн целует ее совсем не так, как целовал в клубе. Не осторожничая, не пробуя на вкус, а точно показывая, чего хочет. Чего хочет она сама. Знает, что делает. Как правильно. — Тейн, — прерывает его Шепард прежде, чем тело становится слишком отзывчиво, — у тебя были… партнеры другой расы? Он отстраняется, заглядывая в глаза, смотрит долго, внимательно. — Кроме тебя? Нет. Но если сейчас для тебя не время… Время… Шепард прикрывает веки всего на мгновение. Не то чтобы сейчас ее сильно волновали их различия в биологии или вообще хоть в чем. Не то чтобы это волновало ее раньше. Но время… когда оно вообще наступает? Может, завтра? Когда они истекут кровью, насквозь пробитые очередными «стеклянными» тварями? Разобьются, сорвавшись вниз с большой высоты. Разлетятся осколками вдребезги. Возможно завтра, подобно саларианским цветам, они опадут лепестками и никогда не распустятся в прежней форме. Она льнет к нему, находит его губы. Сейчас — время. Другого может и не быть. Он целует снова. Более порывисто. Обжигая кожу. Прикусывает маленький участок между ключицей и шеей, и как только легкая боль прорастает всполохами, широко проводит по красному следу языком. Нельзя, нельзя, нельзя… Шепард сжимает челюсти крепче, изо всех сил стараясь не припасть в ответных ласках, не собирать поцелуями дрожь с чешуи. Токсин дреллов вольется в кровь быстро, а выветрится хорошо если к концу следующего дня, и она стонет сквозь плотно сомкнутые губы, пока его расцветают на шее оранжево-красными цветами, бутонами, источающими тепло, маленькими алыми следами. Остро-горящим импульсом в мозг. Тейн садится на верхнюю ступеньку, по пояс в воду, смотрит теперь снизу, и сиеновые переливы скользят по нему, заставляя влажную чешую мерцать, словно покрытую драгоценной пылью. Даже шрамы Шепард сквозь цитрусовые стекла кажутся не отметинами боли, а узорами, нанесенными расплавленным золотом. Тейн снова расчерчивает их языком, влажными дорожками по ребрам, ласкает теперь и пальцами, умело проходясь по внутренней поверхности бедер. Скользяще и сладко, вынуждая просить большего. Нет, просить не нужно. Она сама перекидывает ноги, опускается в воду вслед за ним, и священная стихия, ласковая, смывающая страх и сомнения, касается бедер, вбирает в себя. Шепард не чувствует сопротивления. Принимает Тейна легко, податливо, а бархатистая вода — будто с каплями растворенного масла — помогает всему остальному. И тепло-золотое становится лавово-огненным. Оранжево-красным течет по стволам, по листьям, разливается по цветкам, по оголившимся нервам, дрожащим, раскаленным… Бьется внутри сильнее, когда Тейн вцепляется ладонями в поясницу. Скользит, сплетается, и с новой силой разгораются лавовые цветы на шее, алыми лепестками, стонами-всполохами. Шепард вжимается ближе, кожей к чешуе, напряженным телом к драгоценным камням. Двигается навстречу, сводит ноги крепче. Удовольствие вспарывает вены и сознание. Грейфрутовой горечью. Терпкой пряностью. Янтарными поцелуями-вспышками. Смешивается в раскаленно-лавовом, оранжево-цитрусовом, огненно-бьющем… Шепард давит свой крик, кажется, цепко кусая Тейна за шею, зубами проезжается по плотной чешуе, и ловит в ответ его хрип, его дрожь, его небольшие когти, впившиеся ей в плечо. Остатки возбуждения тягуче льются сквозь теплую воду, пока Шепард пытается отдышаться. Не получается. Густой влажный воздух не хочет заполнять легкие, и тело медленно расслабляется — будто в длинном-длинном коридоре постепенно выключают свет. Тейн подхватывает ее под бедра и выносит на берег, не ровен час они с ним вместе вырубятся посреди этой гипнотической ванны. Но из объятий так и не выпускает, продолжая сплетаться с ее телом, а Шепард и не препятствует. Позволяет уложить себя сверху, гладит чешую на его груди — до странности неравномерную, как россыпи разноцветных агатов. Не ставшая зеленью светло-лимонная цедра. Зеленоватая бирюза в обрамлении охристой глазури. И маленькие изумрудные вкрапления, яркие камешки по мозаичному полотну. Стекая ему на плечо, вслушиваясь в его тело, Шепард не смогла бы ответить, почему дыхание Тейна — уже выровнявшееся, спокойное — для нее воспринимается сейчас самым громким, самым умиротворяющим звуком. Простые вдохи и выдохи. Без слов. Без помех. — Я хочу спросить тебя о чем-то важном, си’ха, — шепот проливается ей на кожу. — О чем? — язык ворочается с трудом, как и мысли — будто все разом превратились в смолу: тягучую и вязкую, на границе полусна, но она находит остатки сил, чтобы заглянуть в его глаза — темные, с золотыми радужками в глубине. Тейн вглядывается в ее лицо еще какое-то время, обводит пальцем брови, проходится по ресницам, мягко касается губ — будто кистью выписывает, а затем обнимает чуть крепче: — Пожалуй, для этого все-таки не время, — тянется горячими губами к виску. — Оставим этот миг… таким.