Глава шестая. Лис говорит лису…

      Бетси порой вспоминает своё первое знакомство с Маргарет.       Она никогда не была близка с Амандой, её матерью, потому не могла ничего знать о том, что происходило в их семье. Всё, что ей доставалось — отблеск со страниц газет и экранов телевизоров, но даже в отблеске богатой, привилегированной жизни можно было рассмотреть глубокие, уродливые трещины, что разделяли семью Хейз.       Маргарет всегда была чем-то… особенным. Не личностью, а скорее явлением — изувеченное, искажённое совершенство, которое, впрочем, приковывало взгляд, ведь тогда Маргарет именно для этого и жила.       Чтобы на неё смотрели. Чтобы на неё обращали внимание. Чтобы её желали.       Маргарет внешне была произведением искусства, которым она всегда стремилась стать; её обсессивная, навязчивая идея — иметь возможность увековечить себя, остаться в истории, как искусство, как картины, как скульптуры. И Маргарет, как скульптор, доводила себя до той формы, которую желала больше всего, и её не волновала цена, которую необходимо было заплатить. Ради титула чемпионки она готова была выйти на корт с растяжением, зная, чем закончится матч; ради той личности, которую она желала, запросто отбросила всё людское, что в ней оставалось.       Длинные, ухоженные волосы, что всегда были аккуратно уложены. Ясные, ярко-голубые глаза, что всегда были выгодно подчеркнуты дорогой косметикой из-за заграницы. Дорогая одежда, пошитая на заказ, чтобы та идеально ложилась на фигуру Маргарет, ради которой та считала каждые калории, а после — не щадя себя отрабатывала во время тренировок. Абсолютно чистая, гладкая кожа — лишь после, во время встречи в аэропорту, Бетси узнает про веснушки и родимые пятна, что всегда были скрыты толстым слоем косметики, чтобы не портить идеальный вид идеальной Маргарет Хейз.       Всё это Бетси узнала от главного психиатра, что занимался случаем Маргарет — она сама честно рассказала обо всём. Распоров свою кожу, распорола и душу; скрывать ей уже было нечего, её жизнь и без того стала достоянием общественности.       Впервые Бетси встретилась с ней лично лишь в аэропорту, когда та вернулась из Германии после реабилитации.       Ваймак, пусть и не говорил прямо, но намекал, что не понимает, по какой причине Бетси взяла к себе Мэгги — двоюродную племянницу, которую до этого не видела ни разу в жизни, но, отчего-то, не смогла остаться в стороне. Не понимал, но и не говорил ничего против; Мэг, как и каждый из его лисов, заслуживала на один шанс больше, чем ей были готовы дать остальные. А в глазах общественности свои шансы она уже исчерпала; она больше не была ни идеальной, ни гениальной, ни талантливой в чужих глазах. Из яркого, притягательного феномена она превратилась в скандальный инфоповод.       Теперь Мэгги приходит к Бетси на работу и спрашивает:       — Чисто теоретически… если некий Эндрю Миньярд сказал, что свернёт мне шею, то с какой вероятностью он это сделает?       Бетси отвлекается от заполнения бумаг, бросает заинтересованный взгляд на Мэгги и чуть улыбается. На столе стоят две чашки какао; к своему племянница так и не притронулась, почти сразу же потеряв покой, отвлекаясь на рассматривание хрустальных фигурок, аккуратно выстроенных на полках.       Мэгги внезапно заглянула к Бетси во время перерыва, и это, безусловно, не приём и даже не его подобие. И всё же она не может не поинтересоваться:       — Что ты сделала?       — Я спрашиваю теоретически, правда.       — В этом замешан Кевин?       — В этой теоретической ситуации?       — Да, в этой теоретической ситуации теоретически замешан Кевин?       Мэгги на миг замолкает, аккуратно, самым кончиком пальцев дотрагиваясь до хрустального коня. Кажется, его Эндрю привёз из Массачусетса.       — Допустим, что да.       Интересно, как бы отреагировала Мэгги, узнай, насколько близки Эндрю и Бетси? Это, впрочем, стоит оставить на одну из будущих бесед — чтобы она могла самостоятельно составить мнение обо всех в команде, без внешних факторов.       — Тогда примерно девяносто девять и девять десятых процентов, что да, Эндрю теоретически может. Но я могу вежливо попросить его не делать этого.       Сейчас Мэгги едва ли верит в то, что каждое сказанное Бетси слово — чистая правда; не может поверить в то, что Эндрю, маленького ублюдка, хоть кто-то способен о чём-то вежливо попросить и получить в ответ не адрес, куда стоит отправиться, а понимание.       Вместо веры Мэгги брезгливо морщится и чешет щёку:       — Почему мне сразу не сказали, что Кевина вообще трогать нельзя?       Бетси улыбается, но без откровенного веселья. Уточняет учтиво и вдумчиво:       — И всё же, что ты сделала?       Мэгги требуется несколько мгновений, чтобы оценить, насколько честной она сейчас хочет быть. Бетси не торопит и не давит на неё — знает, какие у неё проблемы с искренностью.       — Ну… — Мэг нервно хихикает, — я без спроса Эндрю увезла Кевина покататься со мной, чтобы поболтать. Кстати, на удивление, мы с ним хорошо ладим. Уверяю тебя — в следующий раз он придёт к тебе на приём и скажет, что мы с ним лучшие друзья на века и будем крёстными для детей друг друга, так что это того стоило.       Бетси, говоря откровенно, приятно, что Мэгги решается на искренность с ней, вопреки всем личным проблемам — даже если мешает это с иронией и шутками. Шутки, впрочем, она охотно поддерживает:       — Пока что я слышала это только от Ники.       — О, Ники! Обожаю Ники, — сразу оживляется Мэгги, возвращаясь за стол напротив Бетси, садясь на стул и выпрямляя спину, точно готовясь к исповеди, — храни боже Ники. Он мой лучший-прилучший друг, даже никакие Кевины Дэи в сравнение не идут. Вот у него я точно буду крёстной. И он у моих детей. Каждому лучшему другу по ребёнку и всё такое.       Мэгги успокаивается, словно никакие Эндрю Миньярды ей больше не угрожают расправой. Бетси, наблюдая за тем, как Мэг расслабленно откидывается на спинку стула и отпивает какао, делает себе мысленную пометку всё же аккуратно обсудить это с Эндрю — до неё дошли слухи, что они вместе ездили в клуб, но, кажется, ничем трагичным это не закончилось.       Впрочем, едва ли Эндрю сумел бы повторить свой маленький трюк с кем-то, вроде Мэгги. Эндрю достаточно уважает Бетси, а Мэгги достаточно… привыкшая.       Некоторые вещи всё же не вытравить ни медикаментами, ни лечением.       Зная, насколько это скользкая дорожка, Бетси начинает разговор, решив воспользоваться расслабленностью и хорошим настроением Мэгги:       — Я могу задать вопрос?       Мэгги отвечает не задумываясь:       — Конечно.       — Ты можешь не отвечать, если не хочешь, но… кто-то из тех, кто тебе приглянулся в Лисах, похож на Адама Райта или Еву Хилл?       Мэгги замирает.       Она не реагирует ярко и сразу, не взрывается, но Бетси отчетливо замечает, как она сжимает челюсть, как с силой проводит яркими ногтями по кружке, и лишь после, после нескольких бесконечно долгих для неё секунд, приложив усилия, успокаивается, выдыхает и, невесело посмеявшись, отвечает:       — Нет.       — Ты не хочешь это обсуждать?       — Верно.       Мэгги тяжело вздыхает и ерошит свои волосы. Пусть она и сказала правду, она чувствует себя… неправильно. Она должна была ответить иначе. Правду, но не так. Не так.       Когда её спрашивают про этих двоих, она чувствует себя так, словно ей с корнем вырвали язык. Она готова сама говорить про них, но мельком, без конкретики — она самолично рассказала Ники про свою бывшую девушку, а Кевину, отчего-то, даже назвала имя.       Но она не готова говорить об этом, если её спрашивают прямо.       — Прости, Бетси, — жалобно тянет Мэгги, отставляя кружку на стол, а после опираясь на него локтями и пряча лицо в ладонях, — ты многое делаешь для меня, а я не могу заставить себя рассказать правду.       — Тебе не нужно постоянно делать вид, словно ничего не произошло, ты ведь знаешь это?       — Но… — начинает протестовать Мэгги, и сама же сникает, не зная, что за «но».       Вернее, знает, конечно же знает — просто не может сказать вслух.       Если достаточно тщательно игнорировать слона в комнате, он рано или поздно уйдёт. Если достаточно тщательно считать, что Маргарет Хейз сгинула вместе со всем дерьмом, что успела натворить, то рано или поздно это станет правдой.       По крайней мере, этот маленький самообман единственное, что даёт Мэгги силы пытаться идти вперёд.       Бетси интересуется аккуратно, мягко:       — По пятибальной шкале: насколько близко ты готова подпустить меня к себе?       Мэгги сглатывает, взгляда не поднимает на Бетси. Хочет соврать, что все пять — Бетси самая классная тётя в её безнадёжной жизни, самая понимающая, самая ласковая. У неё больше нет никого ближе Бетси, даже если до Шарите Мэгги знать не знала о ней.       Мэгги обязана быть благодарна ей. Мэгги обязана быть беспроблемной для неё.       Мэгги обязана хотя бы не врать ей.       Проблема в том, что Мэгги была уверена в себе, пока жила в своём уютном пузыре и ни с кем не контактировала, кроме ежедневных пересечений с однокурсниками. Сейчас, когда её втащили в общество лисов, она остро осознала, насколько неуверенно себя чувствует.       — Два с половиной, — отвечает Мэгги, снова нервно выпрямляясь, и, не сдержавшись, сыплет сверху щепотку лжи, — возможно, три.       — Есть человек, которому ты сказала бы «пять»?       — Я… не уверена. Возможно, есть тот, кому бы я сказала четыре. Но я не знаю, почему именно он, а ещё… ему это не нужно.       Кевин, на самом деле, единственный, кому она добровольно сказала хоть что-то откровенное за всё это время — на трезвую голову.       Бетси уточняет, подходя настолько близко, насколько Мэгги ещё позволяет:       — Действительно не знаешь?       — Ну… — Мэгги колеблется, а после неловко улыбается, — мы с ним похожи, наверное. Только он… сильнее, чем я.       Мэгги почти ненавидит его за это. Мэгги почти восхищается им за это. Кевин Дэй худшее, что могло случиться с ней в Пальметто. Кевин Дэй лучшее, что могло случиться с ней в Пальметто.       То, что Мэгги чувствует к нему, похоже на ломку; под самый конец её настиг острый психоз, тревога и непроходящие, как зуд, мысли о смерти. Последнюю неделю, что она провела как Маргарет, её мучила хроническая бессонница, из-за которой она не спала сутками и ходила по квартире, из угла в угол, из угла в угол, никому не писала, никому не звонила, закрывшись от всего мира.       Кевин сбивает её тщательно выстроенный режим сна, заставляет тревожиться больше самолично установленной нормы, и из-за него она снова вспоминает о смерти.       На самом деле она совершенно не помнит свою попытку самоубийства. Возможно, к лучшему. Возможно, стоит послать Кевина нахрен и наконец забыть обо всём случившемся.       Мэгги, впрочем, уже знает, что не сможет.       Как и знает, что никогда в жизни в глазах Кевина не станет чем-то большим, чем объектом раздражения.       Бетси об этих мыслях не знает, но, возможно, догадывается. И всё равно спрашивает её:       — Уверена, что не хочешь обсудить это с ним самим? И вашу схожесть, и действительно ли ему это не нужно, как ты считаешь.       Мэгги улыбается. Она с завидным профессионализмом усложняет себе жизнь невообразимыми методами.       — Я уже дала ему обещание, что больше не буду ему докучать. Вернее, пообещала, что не буду лезть к нему больше, чем он хочет.       — Это довольно неоднозначная договорённость.       Достаточно однозначная, если речь идёт про Кевина, блять, Дэя.       Знала ли Бетси, когда отправляла её к лисам, что Мэгги из всех людей увидит себя именно в Кевине? Рассчитывала на это? Знает сейчас, что между строк спряталось именно его имя?       Мэгги понадеется, что нет.       — Ты изменилась, Мэгги.       Мэгги отводит взгляд, смотрит на хрустальные фигурки — чтобы не смотреть на Бетси и не видеть оценивающий или осуждающий взгляд. Даже если знает, что Бетси никогда не посмотрит на неё так.       — В лучшую сторону или худшую?       — Думаю, тебе лучше самостоятельно ответить на этот вопрос.

***

      Мэгги сидит на выключенной стиральной машинке, откинувшись на стену позади себя, и хомячит бутерброд, который ей принёс Ники; рядом с ним даже возникать не хочется, что она самостоятельная и сама в силах себя прокормить. Получать от него маленькие съедобные подарки — приятно; Мэгги даёт себе слово, что в следующий раз тоже что-нибудь принесёт специально для него.       А пока тишину помещения нарушает только дребезжащая стиралка по соседству. Ники, как ответственный студент, в последний вечер вспомнивший про доклад, стоит возле другой машинки и пишет прямо на ней хоть что-то, напоминающее сделанную работу.       Мэгги, умирающая со скуки, тоскливо оглядывается на активно крутящийся барабан с их шмотьём. По ощущениям — они торчат тут уже целую вечность, возможно даже две. Стирка — самое поганое, что есть в общажной жизни.       Не то, чтобы Мэгги до этого жила в общаге и занималась этим. Не слишком многое упускала, честно говоря.       — Никиники, — сдаётся Мэг, экстренно расправившись с бутербродом и вытерев руки об шорты, — мне скучно. Мне супер скучно.       Ники наклоняет голову, чтобы рассмотреть таймер, а после тяжело вздохнул.       — Ещё пятнадцать минут.       — Пятнадцать вечностей, ты хотел сказать.       — Не велика разница. Но я был бы рад, если бы у меня оказалось столько времени в запасе на доклад, вместо одного вечера.       Мэгги выпрямляет ноги, едва не стукает кроссовками по дверке стиралки, и задумывается.       — Что у тебя там за тема?       — Психология импульсивных покупок.       — О, я адепт разной импульсивной херни. Могу помочь.       Ники бросает на неё взгляд, продолжая опираться на стиралку. Мэгги понимает — тема собственного доклада интересует его куда меньше, чем возможность расспросить её про один конкретный импульсивный поступок.       Мэгги тяжело вздыхает и разрешает:       — Спрашивай.       Ники мгновенно откладывает в сторону свою многострадальную работу, потеряв к ней интерес даже из жалости, и, подперев рукой подбородок, начинает:       — Что у тебя с Кевином?       — Общее криминальное прошлое.       — Серьёзнее, Мэгс, — Ники закатывает глаза, — я про вчерашнее. Я хочу всё в подробностях!       Мэгги нервно хихикает, болтая ногами ради беззаботного вида. Подробности она точно не будет выдавать.       — Ну… мы поболтали с Кевином. Он, оказывается, ничего.       — Ты точно с нашим Кевином ездила?       — Точно-точно. Он один такой зануда, ни с кем не перепутаю.       Ники смеётся, веря в это куда больше, чем в то, что Кевин «ничего». Снова сдавшись во власть разговоров, он снова бросает в сторону медленно ползущего к нулю таймеру и продолжает:       — Эндрю абсолютно точно хотел тебя убить за это.       Мэгги показательно зевает. Она в курсе, спасибо — он очень доходчиво донёс до неё эту информацию по телефону. Страха, впрочем, в ней не прибавилось. С иронией она спрашивает:       — Сколько там Эндрю ростом? Метр пятьдесят?       — Имей совесть. Метр пятьдесят два, вообще-то.       — Искренне хочу посмотреть, как он пытается дотянуться до моей шеи. Я бы умерла абсолютно довольной.       — А ты сама сколько?       — Метр семьдесят восемь.       Ники присвистывает:       — Неплохо.       — А то. Забавно, конечно, на всех смотреть как на хоббитов, но немного утомляет. Даже на моём прошлом курсе почти все были ниже меня.       Ники бросает на неё взгляд отъявленного сплетника — есть темы, которые даже он не решается затрагивать, пока об этом не заговорит сама Мэг. И в этот раз она дала повод спросить без каких-либо угрызений совести:       — А в Гарварде ты тоже на маркетинге училась?       Мэгги расхохоталась:       — Ты даже не представляешь, насколько ошибаешься!       — Тогда на каком направлении ты училась?       — О, если ты узнаешь, ты будешь ржать слишком долго, и проживёшь после этого больше, чем мне хотелось бы.       — Ну давай, удиви.       Мэгги мешкается. Это не самая большая тайна, и не то, что её сильно компрометирует. Это не то же самое, что признаться в попытке самоубийства и передозе. Это не то же самое, что быть Маргарет Хейз. Просто… это всё же больше, чем обычные шутки.       — Теология.       Мэг ловит себя на слишком сильном удивлении от того, что Ники не рассмеялся; пусть внешне остался приветливым и улыбающимся, его выражение лица всё же неуловимо изменилось, и Мэгги не понимает, как воспринимать эту перемену.       — То есть… ты из верующих?       — Не сказала бы. В выборе направления было больше упрямства, чем осознанного выбора. Мать настаивала, чтобы у Маргарет было престижное образование, а Маргарет было насрать, если честно.       — А что насчёт тебя?       У Ники — язык без костей, но моментами он всё же очень напоминает Бетси, когда задаёт самые неудобные для Мэгги вопросы.       Каждая попытка о чём-то искренне рассказать ощущается, как глотание раскалённых игл. Не помогает даже склонность к саморазрушению — Мэг с большим удовольствием взаправду их проглотит, чем будет искренней.       Есть человек, которому ты сказала бы «пять»?       Мэгги хочет, чтобы был. Даже если сейчас она со скрипом готова согласиться лишь на тройку.       — В Шарите я много молилась, — признаётся Мэгги куда тише, чем говорит обычно.       — Шарите?       — Клиника в Германии.       Сама понимает, что не договаривает. Потому что это были не просто молитвы. Это была обсессия, навязчивая мысль, религиозный бред. Маргарет заедала сладким ломки; Мэгги заменяла одно помешательство другим. Мэгги неосознанно касается своих коротких волос, вспоминая своё таинство, во время которого она забыла обо всём, что связывало её с прошлым, и долго рыдала вперемешку с молитвами. Так и не крестили её, а она всё равно собственноручно совершила пострижение, самовольно отдавая свою первую свободную жертву богу, в которого не верила, считая, что лишь так сможет стать на путь искупления.       Вряд ли истинно-верующие одобрили бы её религиозное самовольство, но главное, что самой Мэгги тогда стало легче, а остальное её не волнует. Потому она решается продолжить разговор:       — В то время я считала, что уже никто, кроме Бога, не поможет мне, — Мэгги сглатывает, чувствуя острую потребность наконец-то высказаться, оправдаться, — когда все отворачиваются, остаётся уповать только на Бога. Ну, знаешь… «Даруй мне рано услышать милость Твою, ибо я на Тебя уповаю; укажи мне, Господи, путь, по которому мне идти, ибо к Тебе возношу я душу мою» и всё такое.       Ники с удивлением оглядывается на неё.       — Услышать от тебя цитирование псалома — самое неожиданное, что могло произойти сегодня.       — Был момент, когда я очень углубилась в это всё, но не сказать, что я сейчас готова удариться в религиозный экстаз и молиться в храмах. А ты?       — Мне нравится мысль, что за мной кто-нибудь да приглядывает, — Ники отворачивается, — но у меня очень религиозная семья.       Мэгги поджимает губы, улавливая невысказанную уязвимость. Ники не нужно говорить об этом вслух, чтобы она поняла, в какой среде он рос, и как относились к его ориентации родители; возлюби ближнего своего, но только если у него правильный набор половых органов.       Его учёба в Германии — искреннее желание или попытка сбежать от себя?       Разговор не продолжается — машинка заканчивает стирку, и Ники отклеивается от своего места, подхватив корзину для белья. Мэгги хочет что-то сказать — знает, знает, что должна. Нельзя оставлять такие разговоры незавершёнными, словно ей всё равно.       У братьев есть Ники, чтобы за ними присматривать. У Ники нет никого, только навязанный бог и жених за семь тысяч километров от него.       Это несправедливо. Несправедливо и то, что, в отличие от неё, Ники способен на искреннее сочувствие и участие, способен спросить у неё прямо:       — Ты говорила, что тебя больше ничего не интересует. А теперь? Тебе всё ещё скучно с лисами?       Мэгги вспоминает их разговор в Сумерках. Отчасти, ей приятно, что её действительно слушали, а не спросили ради галочки. Но проблема никогда не была в лисах.       Проблема, в первую очередь, в ней самой. Была, есть и будет.       — Это всё… немного сложнее, — признаётся Мэгги, — просто… я даже не знаю как объяснить. Мне нравится проводить с вами время и я ни разу не подумала, что хочу оказаться где-то вне вашей компании, но… стоит мне остаться одной, и я начинаю думать, что всё это — пустое. То есть… сравни, чем занималась Маргарет, и чем занимаюсь я.       — Ты про то, что Маргарет была наркоманкой, а ты киви как яблоки жрешь?       Мэгги жмурится на миг, почувствовав резкий укол раздражения, — просто по привычке, — но, осознав всю суть слов Ники, рассмеялась. Слезла со стиралки, подошла ближе, чтобы забрать у Ники корзину с бельём, но вместо неё получила очередной неприятный вопрос:       — И всё же, почему так, Мэгс? Ты же была как наш Кевин. Тебя разве что дочерью тенниса не звали.       Мэгги отводит взгляд. Её искренность упёрлась в стеклянный потолок. Из всех слов, что крутятся на языке, её хватает лишь на:       — Я не знаю.       Ники замолкает, решив не давить. Оглянувшись на брошенную тетрадь, на пустую прачечную, усмехается и предлагает:       — Давай пойдём пиццу печь?

***

      Кевин заходит в комнату девушек, и застаёт там только Мэгги и Ники. Думал утащить Мэгги на тренировку, а она тут… пиццу печёт с Ники. Сидит на корточках, гипнотизирует небольшое окошко духовки, совсем не обращает внимание на внезапное вторжение — в отличие от Ники, что, усевшись за стол, залип в ноутбук, но реагирует на Кевина, махнув ему рукой. Кевин отвечает лишь кивком, подходя к Мэгги со спины и чуть наклоняясь над ней.       — Сколько сейчас времени?       — Самое время для пиццы с отвратительным количеством сыра.       Кевин выпрямляется и морщится. Он в этих идиотах не сомневается — сыра и соуса там явно в три раза больше, чем теста. Есть такое вечером — издевательство над желудком.       — Дэн у Мэтта, а Рене и Элисон залипают на сериал в спальне, — произносит Мэгги, не отрываясь от пекущейся пиццы, — если они тебе нужны, то теперь ты знаешь, где их искать.       Судя по смешку Ники, он уже прекрасно догадался о настоящей причине визита Кевина, пока Мэг отрицает очевидное; сам Кевин хмыкает.       — У них не назначены дополнительные тренировки, в отличие от тебя.       Мэгги вскидывает на него голову и выглядит крайне недовольно; знала, конечно же знала, что этот дьявол пришёл по её душу, но надеялась, что ей хотя бы дадут насладиться пиццой, ради которой она так старалась — в жизни так старательно не готовила.       — Ты не посмеешь разлучить меня с долгожданным ужином. Меня ещё и марафон ужастиков ждёт!       Кевин красноречиво выгибает бровь; кажется, у них уже был похожий диалог, и Мэг должна знать, что Кевин ещё как посмеет. Но в этот раз, вместо угроз — просто кивает в сторону дверей.       Бросив последний взгляд на духовку, молча прощаясь с ней, словно с трагичной возлюбленной, Мэг встаёт на ноги.       Ники смеётся ей вслед:       — Торжественно обещаю, что съем всю пиццу — даже остыть не успеет. И все отобранные ужастики тоже посмотрю — и за себя, и за тебя.       — Надеюсь у тебя будет недельный запор.       Под возмущение Ники Мэг успевает схватить кофту, прежде чем выйти в коридор следом за Кевином. Уже на улице Мэгги, невосприимчивая к холодам, вдруг почувствовала озноб; хочется нервно схватить себя за плечи, но она просто запихивает руки в карманы кофты.       На стоянке уже маячит Эндрю и Нил — ждут только её. Кевин, остановившийся следом за ней, тоже. Он оборачивается на неё, складывает руки на груди и смотрит с молчаливым укором — его волнует экси, а не то, что Мэг думает об этом всём.       Есть человек, которому ты сказала бы «пять»?       Мысли в очередной раз возвращаются к простому вопросу Бетси. Она подлая, коварная женщина; одним вопросом заставила Мэгги столько думать и сомневаться, сколько она, кажется, за всю жизнь не думала и не сомневалась.       Она готова сказать Кевину «четыре», но он никогда не спросит, и это, в общем-то, его право.       Мэгги отстранённо улыбается и думает, насколько часто ему говорили «заткнись, Кевин», «это никому не интересно, Кевин». Возможно, столько же, сколько мать сказала Маргарет «на тебя тошно смотреть».       Маргарет никому бы не сказала даже «три».       — В чём дело? — первым не выдерживает Кевин.       Мэгги глубоко вдыхает, собирается с силами. Хочет придумать причину, по которой она не сможет поехать, но знает, что обязана сдержать обещание. Снова посмотрев на Эндрю с Нилом и убедившись, что они достаточно далеко, Мэг едва ли не на одном дыхании признаётся:       — Я дала тебе слово, и собираюсь его сдержать, но это не так просто, как я успела себе представить, понимаешь? Дело не в том, что я не могу, а в том, что я боюсь.       Правда была в том, что Маргарет никому не была нужна даже как чемпионка по теннису. Мэгги, самая бесполезная нападающая в истории экси, звучит не сильно лучше.       Признаться, что ей страшно, равносильно выстрелу самой себе в колено; Мэг хочет быть ярким и глупым болванчиком просто для числа. Она хочет, чтобы её именно так и воспринимали, и одновременно с этим — чтобы услышали и поняли, что в ней всё же есть что-то кроме этого. Кевин не перебивает её, и это придаёт ей щепотку смелости.       — Я не хочу снова разочароваться, — Мэгги качнулась с пяток на носочки, — я не хочу снова чувствовать, что всё, что я делаю, бессмысленно. И я не хочу снова ненавидеть себя.       Кевин продолжает молчать, но Мэгги больше не хочет говорить — снова качнулась на месте, но с носочков на пятки. «Четыре» всё ещё не «пять». Она и без того уже чувствует себя неправильно — особенно когда Кевин хмурится, словно вот-вот назовёт её идиоткой.       Но он говорит:       — Если ты поверишь мне, я сделаю так, чтобы всё это стоило твоего времени.       Мэгги, опешив, реагирует не сразу. Но когда она понимает, какой Кевин всё же очаровательный мудак и зануда, не может не расхохотаться.       Какие же они с Ваймаком одинаковые.       — Ловлю на слове!