Глава седьмая. Кусая и зализывая раны

      С Рене Мэгги сталкивается по чистой случайности; пришли в администрацию в перерывах между парами почти в одно время и столкнулись на выходе. Чтобы отвлечься от совершённой глупости, Мэгги приветливо улыбается Рене, запрещает себе думать про только что подписанное заявление, и сама же начинает разговор:       — Привет, Рене. Тоже по делам?       Рене кивает, ворочая в руках серебряный крестик. Кажется задумчивой, погружённой в свои мысли, но на вопрос Мэгги отвечает спокойно:       — Обсуждала кое-что с руководством по поводу благотворительной акции, проводящейся в университете. Хочешь немного пройтись? Если ты свободна сейчас, конечно.       — Храни пресвятую Рене Уокер, — смеётся Мэг, запихивая руки в карманы толстовки.       И, на самом деле, искренне восхищается Рене. Пока Мэгги не готова к искренности, она не лезет в прошлое остальных лисов — просто из своего чувства справедливости. Потому знает их истории урывками — похватала по верхам факты, которые лежали на поверхности, и этого ей хватило, чтобы понять, насколько у Рене было паршивое прошлое.       Прошлое, которое она, в отличие от Мэгги, не стыдится и не отрицает, а принимает, как данность — как причину, по которой оказалась там, где оказалась, и стала тем, кем является, найдя в себе достаточно любви и веры, чтобы стать поддержкой для остальных, когда в ней нуждаются, а когда не нуждаются — смиренно отходит на шаг.       Мэгги хотела бы, чтобы её собственная поддержка тоже была искренней не через раз.       Рене на её шутливое обращение безмятежно улыбается — потрясающая, славная Рене, которая никогда не лезет ей в душу и позволяет пристыженно молчать обо всём, что есть на уме. Она с Дэн согласилась дать ей больше времени на то, чтобы созреть на разговор, и с тех пор больше не трогали её с расспросами. Мэгги не может не чувствовать благодарность к ним.       Потрясающая, славная Рене и понимающая, заботливая Дэн. Элисон, кажется, и вовсе плевать на всё, что было в жизни Мэгги до лисов, пока они вместе шляются по магазинам, не смотрят на ценники и не говорят про Сета.       Сейчас Рене лишь спрашивает её:       — Тоже по какому-то делу заходила?       — А, ничего серьёзного. Просто вносила правки в своё расписание. На меня, конечно, поворчали, что я поздно очухалась в своей жажде к знаниям, но дали впихнуть дополнительное занятие, восхитившись моим трудолюбием.       Рене никогда не против её балабольства — слушает внимательно, пока они, не сговариваясь, двинулись дальше по коридору — к выходу из административного корпуса.       — Приятно видеть твоё увлечение учёбой. Полагаю, девочкам придётся отдать мне деньги.       — Так на меня вы тоже спорили?       — Тебе это не нравится?       Если бы Мэг сказала, что против ставок, это был бы наглый пиздёж. Особенно после того, как она сама успела ввязаться в несколько пустяковых споров. Белое пальто ей не по размеру — только рыжее.       — Шутишь? Я обожаю ставки, — смеётся Мэг, — но теперь мне интересно, на что именно вы спорили. Могу развеять парочку сомнений и озолотить тебя. Взамен разрешу угостить меня мороженным.       — На самом деле… сущие мелочи, — признаётся Рене, — но, в отличие от Нила, из-за которого я постоянно проигрываю, ставки на тебя всегда оправдываются.       Мэгги честно готова признаться, что едва вдумывается в разговор и просто очень надеется на прогулку до продуктового. Она умирает, как хочет что-нибудь близкое к сладкому вот прямо сейчас, больше ничего от этой жизни ей не нужно в моменте. Но предательская жилка сплетницы заставляет её спросить:       — Например?       — В первый день я поставила на то, что ты поладишь с Кевином. Все остальные на то, что нет.       Мэг едва не замирает от внезапного удивления. Ники говорил ей, что Рене любит ставить на безнадёжные случаи. Видимо, Мэгги достаточно безнадёжная идиотка для неё, и всё же она ожидала, что они действительно ставили на какую-нибудь чепуху, как всегда это делают. На её ориентацию, сексуальные предпочтения или извращения в еде, боже, да хоть на цвет её любимых трусов, но…       Спорить на неё? И Кевина? На неё и Кевина? Кевина Дэя?       Господи.       Они серьёзно всей командой спорили на её отношения с Кевином.       — Как вы вообще пришли к этому?       Рене явно слышит всё недоумение, что скопилось в Мэгги, и лишь продолжает улыбаться, поправляя ремешок сумки на плече.       — У вас с самого начала были интересные взаимодействия. Позволишь спросить кое-что?       Ей нравится политика Рене — всегда оставлять выбор и путь для отступления. Славная, славная и прелестная Рене, с которой Мэгги хочется быть такой же славной и прелестной.       — Конечно, спрашивай.       — Тебе ведь нравится Кевин?       Мэгги против своей воли сильно хмурится.       — В каком смысле?       — Я не имела в виду в романтическом плане, а в общем. Как человек, как возможный друг или товарищ, — поясняет Рене, словно и не было того шутливо-двусмысленного разговора в самый первый день, — порой никто не знает, как к нему подступиться, но у тебя словно таких проблем и вовсе нет. Вы кусаете друг друга, но со стороны видно, что это не то же самое, что у Кевина с Эндрю.       Мэгги фыркает и отворачивается, выигрывая себе пару минут на раздумья. Оглядывает двор университета, щурится на холодное, осеннее солнце, зачёсывая назад волосы. Скоро совсем прохладно станет — придётся всё же даже ей вспомнить о тёплой одежде, конец осени явно будет таким же противным, как грядущий матч с воронами.       Не к месту вспоминается заявление, ради которого она заходила в деканат. Приходится заставить себя снова влиться в разговор, лишь бы не думать об этой дурости.       — Кевин — абсолютное попадание в мой типаж, — полушутливо признаётся Мэг, расплываясь в довольной улыбке, деловито тряхнув волосами, — обожаю хмурых и умных придурков, особенно когда наедине они становятся покладистыми мальчиками. Не знаешь, у нашего зануды есть девушка?       Рене едва ли ведётся на попытку Мэгги свести всё к шутке с подтекстом, но позволяет ей эту маленькую шалость.       — Во времена «воронов» была, но они уже давно не вместе. Думаю, ему тяжело с кем-либо строить отношения. И, к тому же, в команде уверены, словно Кевину подойдёт лишь человек, разделяющий его страсть к экси и способный бросить ему вызов, а таких… не то чтобы много.       Мэгги не может сдержать язык за зубами и отвечает куда резче, чем хотела бы себе позволить:       — Возможно, ему бы подошёл человек, который начнёт с того, что будет его хотя бы слушать, а не затыкать.       Рене умиротворенно улыбается — не спорит, конечно Рене не спорит, хотя могла бы.       — Я рада, что ты так думаешь.       Хорошо, что ещё никто не знает о том, что Мэгги записалась на ёбаные допы по ёбаной истории с ёбаным Кевином Дэем.       Ну вот, опять подумала об этом, хотя Рене так хорошо отвлекала её от этого.       Ники, этот паршивец, её засмеёт, когда узнает, а отказываться уже поздно — не после слезливой истории о том, как Мэгги мечтает дополнительно посещать историю и жизни без неё не видит, ну разрешите с опозданием записаться да-да именно в эту группу.       Порой Мэгги всё-таки ненавидит себя.       Рене, выждав, пока они в тишине пройдут несколько метров и увидят выглядывающий из-за угла магазин, неожиданно предлагает:       — Хочешь сходить со мной в церковь, когда почувствуешь себя готовой для этого?       Порой Мэгги всё-таки ненавидит всех вокруг себя.       Ёбаный Ники.       Мэг знает, что не должна чувствовать раздражение — даже из привычки. Это не было секретом. Она не просила Ники молчать. Если бы её спросили, она бы сама спокойно ответила. Проведя языком по клыкам, Мэгги усмехается и беззаботно спрашивает:       — Ники рассказал?       Рене кивает.       — Твоя предыдущая специальность была одной из ставок. Большинство поставило на маркетинг, но никто не угадал настоящую. Думаю, будет честно отдать деньги тебе. Злишься на нас?       — Нет, разве что на Ники. Он лузер — стоило у меня спросить, прежде чем ставить на что-то. Мы бы разбогатели с ним. Сейчас пусть даже не думает, что я поделюсь хоть одним долларом.       — И всё же подумай насчёт церкви.       — Не думаю, что мне это нужно. Я не верю в бога.       — Но религия помогла тебе когда-то, верно? Ты можешь делать вид, что всё в порядке, но по тебе видно, что в тебе достаточно противоречий, которые ты не можешь решить самостоятельно. Возможно, религия вновь поможет тебе, как когда-то.       Это была не помощь, а обсессия; Мэг не готова признаваться, что уже нашла себе новую замену легальной одержимости. Но готова впервые за долгое время сказать вслух:       — Я плохой человек, Рене.       Ты разочаруешься во мне.       — Я тоже, — Рене улыбается ей, — но это не приговор. Всем нам в команде дали второй шанс на хорошую жизнь. Я бы хотела, чтобы ты им воспользовалась. А теперь… позволишь плохому человеку купить тебе мороженое?

***

      «эта идиотка записалась на допы по истории»       Кевин едва ли хотел это знать. Кевин едва ли хотел об этом вообще думать, но против его воли он, прежде чем зайти в зал, где проходят дополнительные, внеурочные занятия по истории, никак не может выбросить из головы сообщение Ники.       «я без понятия зачем ей это и какую хрень она наплела в деканате но её реально зачислили в твою группу»       Стоило только зайти в аудиторию — он сразу заметил Мэг, даже если не старался специально выискивать её взглядом, не старался найти в толпе. Просто это выходило уже рефлекторно — замечать это бесстыжее, яркое пятно, появляющееся там, где её меньше всего ждали.       Просто она сидит, закинув ногу на ногу, в пол оборота обернувшись к своим новым знакомым, сидящим сзади. Она неслышно с расстояния хихикает о чём-то, болтает без намёка на неловкость — ей не составляет труда подружиться с кем угодно, пока она сама этого хочет.       Какого хрена.       Кевин улавливает, что Мэгги тоже заметила его. Его тяжело не заметить; он вплывает в аудиторию, как громовая туча, от которой все шарахаются. Проходит за своё место, возле которого всегда пусто, и сбрасывает с плеча сумку, прежде чем сесть.       Он чувствует себя так, словно находится в сюре.       Какого хрена.       Факультативный исследовательский семинар по истории — его персональный островок неприкосновенного спокойствия. Кевину нравится, что людей в его группе всего семнадцать — уже восемнадцать, — и ведёт курс пожилой британец, искренне любящий своё дело, пусть он и постоянно шутливо цепляется ко всем подряд. Кевину нравится у него учиться, нравится писать исторические анализы, даже если для этого приходится отрывать от сна ещё один огромный кусок и жертвовать менее приоритетными лекциями. Кевину нравятся проводимые исторические дебаты раз в месяц и устные доклады, даже если со всеми этими людьми Кевин ни словом не обменялся вне этого кабинета.       Скучное место для скучного Кевина. Не нужно тут ничего трогать и менять.       Это никому не интересно, Кевин.       Какого хрена.       Он сдаётся и первым берётся за телефон; найти переписку с Мэг не слишком сложно — Кевин не тот, кому часто пишут. Где-то сверху — заваленный непрочитанными сообщениями диалог с Ники. Он перестал читать на том, где он рассказал ему про Мэгги, считая, что у Ники опять одно из его придурошных настроений, когда он несёт херню.       Единственное, что есть в их переписке, это сраное киви. Вернее, kiwin. Эта идиотка — последняя, кого можно было ожидать на допах по истории. Ей нужно было и дальше постоянно ошиваться с Ники во время перерывов и обсуждать то, что эти идиоты обычно обсуждают.       «Какого хрена ты тут делаешь.»       Остальная группа постепенно подтягивается — в прошлом году ещё обращали на Кевина внимание, шушукались, словно не верили, что у него есть интересы помимо того, чтобы быть лучшим игроком экси. Сейчас — привыкли, возможно, просто разочаровались, что он такой скучный; у Кевина нет ни причин быть милым с ними, ни ворчать, как на лисов.       «НЕ ПОВЕРИШЬ но мне безумно захотелось расширить свой кругозор»       «я посмотрела список допов и такая»       «ИСТОРИЯ!»       «класс обожаю историю»       «и прикинь меня взяли!»       «Ты говорила, что это нудная хуйня.»       Мэг не отвечает сразу, и Кевин оглядывается на неё через плечо — та, словно только этого и ждала, растерянно разводит руками, как будто понятия не имеет, о чём речь.       Это же так просто — сделать вид, словно она ничего такого не говорила. Не было ни того разговора, ни попытки залезть под кожу, ни предложения игнорировать её до конца жизни вне тренировок.       «Пошла ты нахуй.»       Стоило только убрать телефон, поддавшись необъяснимой, почти детской злобе, как тот трижды настойчиво завибрировал. Из упрямства захотелось не смотреть даже — поделом этой идиотке. Пусть развлекает себя, как хочет — Кевин в этом участвовать не будет. Он годами мирился с Рико — Мэг едва ли его переплюнет, даже если будет стараться ещё усерднее.       Но телефон вибрирует ещё трижды, и тогда Кевин, раздражённо вздохнув, всё-таки возвращается к разговору.       «кев»       «кев»       «не злись»       «я могу???»       «к тебе подсесть»       «?????»       Кевин всматривается в сообщения, чувствуя, как Мэг взглядом прожигает его спину. Ждёт ответа. Оба знают — ему ничего не стоит просто проигнорировать её, сделать вид, что не заметил — так умеет делать не только Мэг. Она наверняка показательно обидится, но реальных последствий это не принесёт.       Она всё ещё не Рико.       Но он пишет:       «Да.»       И слышит, как Мэгги настолько резко подхватила свои вещи, что умудрилась что-то выронить — словно побоялась, что он через секунду передумает.

***

      Это не просто странно. Это уже даже больше, чем сюр — это пиздец, скорее похожий на предсмертный трип, чем на реально возможную ситуацию.       Несколько допов по истории, на которых регулярно присутствовала Мэг, прошли… терпимо. Приемлемо. В рамках разумного. Нераздражающе.       Хорошо, хорошо они прошли.       Словно эта идиотка там, где ей и положено быть.       Идиотские шутки вперемешку с реальными историческими фактами; профессор с иронией спросил, каким образом к ним попала заблудшая душа с факультета религиоведения, когда Мэг шутливым тоном предложила следующей темой дебатов сделать Авиньонское пленение пап. Никто, блять, из всей остальной команды слышать не слышал про Авиньонское пленение пап.       Профессор, сначала скептически настроенный против внезапного пополнения, сказал, что грядущие в конце семестра разговорные семинары будут однозначно весёлыми.       Она идиотка. Абсолютная и неисправимая. Но при этом, отчего-то, делает вид, словно это действительно правда.       Лжёт, лжёт, лжёт — постоянно лжёт по мелочам. Сама сказала бы, что просто не видит нужным углубляться в детали, но это не сильно изменило ситуацию. Это даже не та же самая понятная, оправданная ложь из страха, как у Нила; Мэгги словно просто забавляется, выдавая о себе отвлечённые, незначительные факты, почти ничего не объясняя, лишь изредка перебиваясь правдой, когда уже других слов не остаётся. Ни разу, ни разу не говорила про учёбу, поддерживала ленивый подход Ники к ней, а теперь, отчего-то, выкладывается так, словно ей это искренне интересно, и делает это с игривой лёгкостью.       Кевин, на самом деле, тоже тот ещё придурок.       Ему стоит прекратить играть в спасителя и обещать людям придать смысл; если с Эндрю и Нилом он ещё знает, что делать, то с Мэгги это было импульсивный, необъяснимый порыв. Кевин может дать только экси — Мэг это не нужно. Ей нужно что-то другое, что-то, что-то, что Кевин даже не знает, как обозначить словами.       Нил любит экси, потому что это его причина жить; Эндрю, пусть спорит с этим, но готов поверить Кевину, словно экси может стать его причиной жить. Мэгги идёт от обратного — она не начнёт интересоваться экси, пока не будет уверена, что это того стоит.       Эндрю говорит ему, что Мэг — мутная и откровенно ему не по душе; спасибо ему за очевидное, как будто Кевин не знает, что Эндрю вообще никто не нравится, но одна мысль всё же не даёт ему покоя.       Она тобой как будто компенсирует что-то. Заметил? До банкета ей было насрать на тебя.       Но она всё ещё сама захотела сблизиться, и сама дала ему обещание попробовать. Отчего-то сделала больше, чем все остальные лисы вместе взятые за весь тот год, что Кевин находится с ними в одной команде.       Примирившись со своей совестью, позволил себе отвлечься от пары по английскому, чтобы достать телефон.       Кевин — кладезь бесполезных исторических фактов. Не голова, а музей бесполезных дат, событий и мест. Когда-то использовал это как секретный шифр для запрещённый ему уязвимости; делился маленькой отдушиной с Теей, когда неосознанно старался чуть больше над почерком, выводя на коротких записках факты, которыми хотел поделиться. Рико не знал об этом, а Тея и вовсе вряд ли вкладывала в эти мимолетные переписки тот же смысл, что и Кевин, но для него это было важно — как своеобразная форма относительно безопасного бунта и способ показать своё небезразличие к другому человек.       Сейчас ему никто не переломает пальцы за это. Единственный риск — шанс, что его пошлют нахрен, но это будет далеко не худшее, что с ним случалось, скорее это можно назвать привычной обыденностью.       И всё-равно долго всматривается в диалог с Мэг, не до конца уверенный в том, стоит ли этого того.       Она пришла добровольно. И сама выбрала остаться. Так что пусть это будут её проблемой.       «Ты знала, что в средневековье проводились суды над животными?»       Быстрее, чем Кевин успевает пожалеть об этом решении, Мэг отвечает настолько быстро, словно всё это время, пока Кевин терзался в сомнениях, она держала телефон в руках:       «так»       «В 1474 был суд над петухом, которого объявили колдуном за то, что он якобы снёс яйцо, и его сожгли на костре за это.»       Кевин, поколебавшись, всё же отправляет ей сообщение и, против своей воли, нервно начинает беззвучно тарабанить пальцами по столу. Приходится ждать куда дольше, чем Мэг обычно позволяет — проходит больше минуты, пока она отвечает:       «блять это ужасно тупо какой кошмар Кевин»       «меня чуть с лекции не прогнали за хихи»       «СЕРЬЁЗНЕЕ МИСС ДОБСОН ИЛИ ВАС ТАК ЗАБАВЛЯЕТ АРБИТРАЖ ТРАФИКА??????»       «стерва бля»       Кевин, нахмурившись, дольше нужного смотрит на первое сообщение, не сразу решаясь перейти к следующим. Без интонации Мэг сложно понять, как правильно истолковать это сообщение. Вникнуть в смысл остальных сообщений его заставляет серия новых.       «но я обожаю рандомные исторические факты»       «это напомнило мне мою любимую сплетню про тайную вечерю давинчи»       «ты же знаешь эту картину?»       Кевин бросает взгляд на профессора, что, как и полчаса назад, сидит за столом и монотонно рассказывает что-то про морфологический разбор. Сдвинув ближе к себе учебники, Кевин отвечает Мэг, что терпеливо дожидается его ответа:       «Да.»       «так вот»       «была сочная сплетня типа давинчи не мог найти моделей на роль христа и иуды»       «ходил-бродил искал и нарисовал христа со смазливого чувака из церковного хора»       «а потом уже нашёл ужратого алкаша в канаве и такой бля да детка мой иуда будет ИМЕННО таким»       «нарисовал короче с него иуду»       «а потом узнал что это тот самый чел с которого он христа рисовал»       Когда Кевин спросил её, каким образом она умудряется держаться на уровне тех, кто регулярно посещает семинары по истории, Мэгги просто посмеялась и сказала, что, вообще-то, тоже училась в школе и даже её закончила. Кевину стоит пересмотреть свои ожидания от других людей!       Но всё, что она делает — не уровень школьной программы. Это личный интерес, искренняя увлечённость. Глупые факты, которые без искренней любви к теме ни за что не узнать. Она, блять, бывшая студентка Гарварда. Золотая молодёжь из лиги плюща. Она не могла ничем не интересоваться и ничего не учить.       «Ты тоже раньше учила историю.»       Мэг медлит с ответом. Едва ли собирается отвечать за свои же слова.       «ну да?»       «это входило в мою основную программу»       «я раньше училась на теологии и брала допы по искусствоведению Кев»       «там никак без исторического контекста даже если я не так сильно фанатею по этому всему как ты»       «а чего ты вдруг заговорил об этом?»       Не скажет правду, пока не наступишь ей на хвост; не расскажет о себе ничего стоящего, пока не попытаешься в ответ залезть ей под кожу.       «Забей.»       «Тебе стоит больше уделять внимания учёбе, а не с телефоном сидеть. Тебя не допустят до матчей, если ты не сдашь экзамены.»       «ЭЦ»       «ЭЙ»       «ты сам мне написал»       «!!!!!»       «и я не виновата что мне никиники написывает»       «Пусть Ники тоже учится. Два бездельника.»       «ПРОТИВНЫЙ ВОРЧЛИВЫЙ КИВИН»       «!!!!!»       Мэгги, на деле, та ещё лицемерка порой.       Кевин ничуть не лучше.       Насколько разумно и правильно пользоваться наигранной добротой и участливостью человека, зная, что это ничем хорошим не закончится? Насколько по-идиотски глупо подпускать ближе того, кто совершенно не умеет в искренность, и закрывать на это глаза?       Кевин снова колеблется. Игнорируя возмущение Мэг, пишет:       «Хочешь вместе работать над работой для семинара?»       Заткнись, Кевин. Заткнись, Кевин. Заткнись, блять, Кевин, это никому не интересно. Твоя скучная история. Твои скучные книжки. Ты — целиком и полностью ты.       И не может не признаться себе, что всё-таки ждал её:       «ДАВАЙ»       «не хочу одна корячиться»       Они встречаются в коридоре после последней лекции — ещё есть время, прежде чем придётся найти Эндрю и поехать на тренировку.       Мэг, вопреки обычному виду, одета даже как-то по-человечески; как минимум, не выглядит как жертва будущего обморожения, сменив шорты и топ на брюки и футболку. Перекатив на языке чупа-чупс, отлепляется от стены, к которой прислонилась в ожидании Кевина, и вместо приветствия говорит:       — Не верю, что Кевин Дэй добровольно пропустит тренировку ради доклада.       Кевин даже замедляет шаг, чтобы убедиться, что Мэг точно увидела, как он смотрит на неё — как на идиотку.       — Мы не будем пропускать тренировку, — Кевин говорит это категорическим тоном, — но сегодня библиотека работает до шести, а после тренировки не будет времени взять необходимые учебники. Возьмём сейчас. Вечером займёмся докладом.       Мэг что-то прикинула в уме, и получившийся результат ей точно не понравился: добровольно жертвовать свой вечер и потенциально пересечься с Эндрю больше, чем ей хочется? Потенциально оказаться с ним в одной комнате?       Ни за что.       — Кевин, никто, ни единый человек не умрёт, если мы не напишем работу сегодня, а вот я вполне могу, если пересекусь с Эндрю. Мы можем это сделать завтра, ты знаешь?       Кевин окончательно остановился и обернулся на Мэгги, и она уже знала, что он ответит — он никогда не раскрывает свой рот, чтобы сказать что-то приятное.       — Завтра — усиленные тренировки. У нас важный матч скоро, если ты не забыла.       — Тогда послезавтра!       — Послезавтра тоже.       Мэг захотелось схватиться за голову и закричать. Или схватить Кевина за плечи и вытрясти из него всю дурость. Но пока она решала, какой метод ей больше по душе, он уже продолжил путь до библиотеки, заставив её семенить за ним.

***

      Ники воровато выглядывает из спальни, словно шпион, проверяющий, не ушли ли враги; к несчастью, и Мэг, и Кевин, и преступное количество исторических книг всё ещё находятся в гостиной комнаты. Его бросили одного на передовой — Эндрю ошивается где-то в радиусе километра, вероятнее всего залипнув на крыше, Нил со старшекурсниками, а Аарон уткнулся в свои скучные книжки и не планирует вытыкиваться из них ближайшие лет сто.       Словом, Ники очень скучно. И одиноко. И грустно. И всем плевать!       Нормальные люди отдыхают после тренировки, где Ваймак их гоняет, как не будут гонять в аду. Ники — самый нормальный человек в команде. За прекрасные тренировки — поклон до земли, но на этом полномочия Ники на этот вечер всё. Заниматься учёбой после такого он точно не намерен, в отличие от этих двух фанатиков. Хотел поиграть в приставку, но Кевин пообещал, что за лишний шум на следующей тренировке загоняет так, что Ники пожалеет о своём рождении в принципе, а это и без того его перманентное состояние рядом с Кевином.       Мэг, тяжело вздохнув за столом, отодвигает книгу и откидывается на спинку стула, откинув голову и всматриваясь в потолок, словно спрашивая у небес, за что ей такое наказание. Сама виновата. Сама полезла. А Ники её предупреждал — к Кевину с историей лучше не соваться, не заткнётся и не отстанет. А она ещё и согласилась с ним на какую-то дополнительную фигню — точно сама виновата.       Ники надоедает сидеть тихо, так что он выходит в гостиную и, беззаботно плюхнувшись в кресло-мешок, смеётся над ней:       — А я говорил тебе! Ты лезешь туда, куда не стоит. Ты теперь обречена, тебя Кевин возьмёт и в экси-рабство, и в историческое рабство. Прощай, подружка!       — Заткнись и лучше съезди мне за пивом и чем-нибудь сладеньким, — Мэг съезжает ниже по спинке стула и раздражённо закатывает глаза, — я умру, если продолжу делать это на трезвую голову.       Осуждающий взгляд Кевина все тактично игнорируют.       — На чём я съезжу, умница? — Ники зевает от одного вида на стопку учебников. — Или ты думаешь, что Эндрю даст мне ради этого ключи?       Мэг безразлично пожимает плечами:       — Попроси у Дэн или Рене мои. Они у меня в комнате на столе должны валяться.       — Чего сама не съездишь?       И, вопреки вопросу, всё-таки поднимается на ноги; машина у неё дорогущая, такую водить — одно удовольствие, и даже если она не оберегает её ревностно, как Эндрю, до этого ни разу не предлагала ключи сама, да и повода не было.       — Ты не видел, но у Кевина есть ствол, который он наставит на меня, если я рыпнусь раньше, чем закончу писать про немецких крестьян шестнадцатого века.       — Я даже знаю, где он прячет свой ствол, — гоготнул Ники, — а карточку свою дашь?       Мэг едва не смеётся, но, чтобы удержать свой серьёзный и строгий вид, позволяет себе лишь улыбку:       — Пиздов я тебе дам, Ники.       — Ты слишком жадная для человека с такой машиной!       — Ладно, ладно, бери что хочешь. Но купи мне самую громадную шоколадку, которую только отроешь в магазине!       Кевин, всё-таки поднявший взгляд от работы, незаинтересованно провожает более чем довольного Ники, а после между делом предупреждает:       — Он угробит твою машину и никогда в жизни не расплатится со счетами за ремонт.       — Тогда уже я возьму его в рабство.       Мэгги, позволив себе побездельничать ещё не больше пары секунд, снова берётся за ручку. Болтать и шутливо спорить на семинарах ей нравится куда больше, чем что-то учить и писать — это настолько очевидно, что Мэг даже не нужно так показательно вздыхать каждые пять минут. Но даже несмотря на нытьё, согласилась поделить части работы — оставила Кевину часть про экономическую и политическую сторону их темы про крестьянскую войну в Германии, а на себя взяла анализ проводившихся в то время проповедей и религиозную подоплёку и, кажется, даже старается.       Кевин бросает на неё взгляд; выпрямившись, села на стуле боком и закинула ногу на ногу. Пододвигает к себе ближе черновик доклада, а на колени кладёт книгу, из которой переписывает нужный себе момент. Кажется сосредоточенной — впервые молчит так долго и даже не лыбится больше нужного, разве что в те моменты, когда отвлекается, задумывается о своём и тихонько напевает что-то себе под нос.       Все старшекурсники сегодня вечером отдали Рене деньги, когда поняли, что Мэг действительно умеет не только балду гонять.       Блаженная тишина не затянулась надолго, Ники вернулся разочаровывающе быстро, шурша пакетом; притащил незаконное количество пива, заказанную шоколадку и ещё себя не обидел.       Мэг, занятая тем, что разворачивает шоколад, замечает это и с улыбкой подкалывает:       — На мои деньги шикуешь?       — Да мне кажется я мог себе Бентли купить с твоей карточки, и ты бы не заметила, — Ники возвращается к креслу-мешку, упав туда уже с банкой пива и, звучно щёлкнув открывашкой, спрашивает, — признавайся, откуда бабки, Мэгс?       — Родаки платят, чтоб домой не возвращалась, — фыркает Мэг, вгрызаясь в отломанный большой ломтик.       Кевин раздражённо тарабанит пальцами по столу, намекая на своё заканчивающееся терпение, но его игнорируют. Видя, как Мэг отламывает ещё один солидный ломтик, Ники смеётся:       — Так ты не только киви как яблоко жрёшь, но ещё и шоколад?       Мэг на это ничего не отвечает, только нервно скребётся ногтём по уголку губ и клыкасто ухмыляется. Отложив шоколад от себя подальше, берёт пиво и переводит тему:       — Смотри, Ники, играем в игру: ты бедный и несчастный крестьянин, а я богатая и влиятельная графиня…       Ники косо смотрит сначала на неё, а после и на Кевина, словно всё происходящее целиком и полностью его вина.       — Не, такие ролевухи я не люблю. Развлекайтесь дальше вдвоём. Пойду лучше прогуляюсь.       Стоило ему подняться, чего Мэг и добивалась — все в гостиной наконец заметили, что уже некоторое время в дверях стоял молчаливый Эндрю, сверлящий эту компанию взглядом. Ники неуютно ёжится от этого взгляда, но здоровается, прежде чем тактично ретироваться; Кевин, принимая это за норму, просто возвращается к работе.       Мэг спокойно отпивает пиво, не сводя с него ответного взгляда. Улыбается почти приветливо:       — Ну чего тебе? Я не дам всадить себе нож под ребро.       — Ты слишком разбаловала нашего дорого Кевина, ещё чуть-чуть и совсем его испортишь. Из-за тебя он опять начал больше тарахтеть про свою зубрёжку, а мы его еле заткнули в прошлом году.       — О нет, — Мэг трагично вздыхает, — как же так…       Эндрю игнорирует её притворное раскаяние и поворачивается к Кевину:       — Если долго забивать на соглашение, рано или поздно его захотят расторгнуть по причине «вы долбоёб». Смекаешь, к чему я?       Кевин раздражённо хмурится.       — Ты теперь будешь запрещать мне учиться или что?       — Ладно, всё, всё… — Мэг примирительно поднимает руки, встаёт из-за стола, но внезапно переходит на немецкий, — не цепляйся к нему из-за того, что я тебя бешу.       — В Колумбии ты совсем по-другому пела. Уже передумала? Как жаль! А я уж подумал, что мы станем лучшими, блять, друзьями по доёбам до нашего славного Кевина.       Кевин не понимает их, но чувствует, что всё это завернуло куда-то вообще не туда; поднимается из-за стола, но даже это не заставляет их отвлечься от убийственной игры в гляделки.       — Успокойтесь оба, — хмуро окликает их Кевин, — что на вас вообще нашло?       — Ладно, ладно, — Мэгги смеётся, переходя на английский и проскальзывая мимо Эндрю, — покеда! Потом обязательно закончим работу.

***

      Кевин ставит перед ней высоченную — кажется, высотой с пизанскую башню, не меньше, — стопку книг по истории. Мэг с паникой во взгляде смотрит на неё, а после смотрит уже на Кевина и искренне спрашивает:       — Ты ёбу дал?       — Ты сама спросила про войну севера и юга.       Мэгги ворчит о чём-то своём, но не спорит; действительно спросила об этом, когда увидела новость про реконструкцию войны в Пенсильвании. Такое ей по душе куда больше, чем зубрёжка или долгое чтение, но она всё равно оказалась там, где оказалась.       В библиотеке.       Её отправили туда, как камикадзе в последний полёт — лишь бы отвлечь Кевина и не дать ему провести всю ночь на корте перед игрой с воронами. Пусть лучше попробует отвлечься и хоть раз в жизни по-человечески выспаться. Ваймак сказал, что если увидит Кевина рядом с кортом — оторвёт обе руки. Угроза, впрочем, была излишней — Кевин и без того не чувствовал себя… приемлемо функционирующим.       Даже после реабилитации у него всё ещё проблемы с чувствительностью и время от времени, если он забывает разминать руку, немеют пальцы. Отвратительно-неудобные последствия, из-за которых необходимо думать о себе больше, чем хочется; приходится вспоминать, что он такой же человек, как и остальные, из плоти и крови, смертный и нуждающийся в отдыхе. В воронах было легко игнорировать эти условности, когда другого выбора не было, в лисах — приходится очеловечиваться.       И для всех это — досадное неудобство, пока он остаётся Кевином Дэем.       Но, вопреки всему, Кевин ловит себя на мысли, что не чувствует явного дискомфорта в присутствии Мэгги. Всё ещё считает её слишком; слишком яркой, слишком шумной, слишком болтливой, слишком развязной. Человек-намёк; не может удержать язык за зубами, чтобы не опустить низкую, грязную шутку, заставляя Кевин хмуриться и ощущать себя так, словно Ники отпочковался, как навязчивый микроб. Но Мэгги аккуратно вплела в свой образ заинтересованность в истории; легко, словно вложила последний, недостающий пазл, втиснула в своё расписание дополнительные занятия по истории; незаметно, шаг за шагом, совместила свои раздражающие черты с тем, что Кевину по душе.       С Мэгги парадоксально становится спокойнее. Пока вся школа гудит, как растревоженный улей из-за приближающегося матча с Воронами, Мэгги абсолютно всё равно — она не знает ни подноготную этого противостояния, ни детали биографии Кевина. Она не горит по экси, для неё победа ничего не означает. Всё, что выходит за пределы библиотеки — совершенно не имеет значения, хотя для Кевина это — нечто невообразимое. Думать о чём-то кроме экси и истории.       Пусть угрожал устроить внеплановую историческую лекцию, но мысли заняты совсем другим.       Правда вот в чём: Кевина никогда и ничего не должно было интересовать кроме экси. Как служебных собак с рождения тренируют для выполнения определенных работ, так и Кевина Дэя растили, как игрока в экси, что мог думать лишь об игре. Он знал каждого игрока из каждой национальной сборной — информация всегда важна в спорте, — но не знал ни единого спортсмена из другого вида спорта. Не знал знаменитостей, что не могли принести ему пользу. Не знал сплетни.       Ничего не знал про Маргарет Хейз.       И не должен был узнать. Служебных собак нельзя гладить и сбивать с цели — Кевину Дэю нельзя отвлекаться от экси.       Но он сам отошёл от этого, когда выбрал изучать историю и настаивал на ней до победного, пойдя против всей жестокой системы воронов. И точно так же, как когда-то он позволил себе настойчивость — позволил себе посмотреть что-то кроме экси.       С громким именем Маргарет оказалось куда проще найти информацию, чем Кевин подозревал. Сначала — ничего, кроме скандальных статей от желтушной прессы, что никак не унимается, пытаясь разгадать, почему её родители ни разу не дали никаких комментариев по поводу произошедшего.       Кевина ничего из этого не интересовало. То, что он действительно хотел увидеть, легко нашлось на сайтах, связанных с теннисом, и фанатских форумах, что продолжали обсуждение любимой звезды даже после всего случившегося.       Кевину не интересен теннис — ни в одном из его проявлений. Теннис — не экси, вот и всё. Он не знает ни одного из обозначений всех важных турниров тенниса, он не знает насколько это важные соревнования, что это за награды, но суть была далеко не в этом.       Маргарет, как вы прокомментируете своё состояние? Вы по-прежнему намерены играть в следующем матче?       Кевина допускают до интервью после матча по той причине, что он довёл своё телевизионное очарование до совершенства — никто в жизни по нему не сказал бы, что он тот ещё зануда и мерзавец, пока он так улыбается и так любезно общается с журналистами. В одиночном теннисе не за кем спрятаться, некого послать вместо себя, и потому Кевин был уверен, что Маргарет была такой же.       Ведь они очень похожи.       Мой тренер уже ответил на все вопросы. Что вам ещё нужно от меня?       Это было три года назад, Маргарет тогда было восемнадцать; Кевин и Мэгги ровесники, но она младше на пару месяцев. Три года назад она, судя по всему, получила травму, из-за которой вынужденно сделала перерыв в карьере и так и не вернулась к тому, что у неё было, хотя все в один голос заявляли, что она отыграется и возьмёт долгожданное первенство.       Но, что самое разочаровывающее в этой ситуации — Маргарет была совершенно обычная. Понятная Кевину. Послушать остальных — там была дьявольская сука, невыносимая стерва. Послушать Мэгги — она была человеком, заслуживающий смерти.       Но Кевин знает — если бы он, имея обе рабочие руки и ноги, проиграл, то удавился бы собственной желчью.       У таких, как они, нет права на проигрыш.       Мэгги подпирает подбородок кулаком, смотрит в сторону и даже слегка улыбается; думает о чём-то своём, беззаботном и незначительном, пользуясь тем, что Кевин задумался о чём-то своём и перестал рассказывать ей про события минувшей эпохи. Эталон беззаботности, на который уже не удаётся вестись — Маргарет на всех фотографиях была мрачной и совершенно неулыбчивой.       Спросить выходит быстрее, чем Кевин до конца обдумывает, насколько это вообще хорошая идея:       — В том году… ты ведь получила травму?       Мэгги не сразу понимает, о чём он; оглядывается на него, непонятливо моргает, прежде чем переспросить:       — Что?..       Выпрямляется от резкого осознания — наверняка разом вспомнила и травму, и конкретный матч, и испытанное унижение. Настолько же явно, как и осознаёт, что он влез не в своё дело. На секунду кажется, что она злится — выражение её лица неуловимо меняется.       Кевин Дэй. Влез в то, что не связано с экси. Она, при желании, спокойно может издеваться над ним до конца жизни — и поделом, нечего было лезть. Это не его дело. Это даже не экси.       Но Мэг так же быстро, как вспыхивает — успокаивается. Не улыбнулась и не рассмеялась, как делает обычно — морально отгородилась от него, всем своим видом дала понять, что ей не нравится эта тема. Она не хочет об этом говорить. Прошлый подобный разговор состоялся на её условиях, а теперь — нет.       Кевину уже кажется, что Мэг не ответит, но внезапно она начинает говорить:       — Разрыв ахилла, — бесцветно признаётся Мэгги, — было растяжение, о котором все знали, но… Маргарет понимала, что уйдёт либо чемпионкой, либо идиоткой. Как видишь… получилось, как получилось. С деньгами родителей удалось восстановиться достаточно быстро, но… не то, чтобы это действительно помогло. Не было ни осложнений, ни чего-то ещё, я просто… не могла уже продолжать.       Сдалась.       — Из-за одного проигрыша?       Кевина не остановила ни сломанная левая рука, ни инвалидность.       — Если бы, — Мэгги невесело хихикает, складывая руки на груди, и звучно хрустит леденцом, — я просто поняла, что дело всё-таки было не в том, что я делаю недостаточно. Я тогда облажалась, а семья отреагировала, как обычно… им просто было всё равно на всё, что я делаю.       — Разве ты не любила теннис?       — Мои первые детские воспоминания были уже с теннисом. Мне сказали, что меня мелкой привели в спортцентр и пока родня обсуждала всё с тренером, я уже вцепилась в ракетку. Я могла выбрать что угодно, но выбрала теннисный мячик, с которым забилась в угол и просто бездумно бросала его об стену. Мне кажется, что я любила не теннис, а то, что никто не имел право заходить в мою зону подачи.       Кевин задумчиво молчит. Не понимает. Кевин рождён играть в экси. Кевин ничего, кроме игры в экси, не умеет.       У Кевина ничего, кроме экси, не осталось от матери.       — Но именно после проигрыша ты…       Что — ты? Стала скандальной сукой? Ёбаной наркоманкой? Что?       Кевин жалеет, что раскрыл рот.       Мэгги не вынуждает его закончить мысль:       — Это трудно объяснить, — Мэгги звучит приглушенно, хрипло, словно совершенно не хочет этого говорить, но сама себе наступает на горло и заставляет себя быть искренней, — я… словно всю жизнь пятилась назад, хотя была уверена в том, что иду вперёд. И совсем не ожидала, что отступлюсь, но… это нельзя объяснить словами. То, что происходило, когда я проиграла. Знаешь, как детей оберегают от дурных компаний и предупреждают о всяком? Мне казалось, что я всегда и была этой плохой компанией, но я ошибалась и не осознавала всего, пока на одной из вечеринок, на которой я хотела забыться, мне не предложили просто попробовать. Я не помню что это было, но меня пиздецки накрыло. У меня не было ни фазы с эйфорией, ни с приливом сил, ни с апатией. Меня сразу переебало мыслью, что я умру, и только об этом я могла думать. Без объективных причин, я просто знала это, словно это было таким же неизменным фактом, как и то, что меня звали Маргарет. Я просыпалась с мыслями о смерти, я шла на тренировки, на учёбу, и думала, насколько это бессмысленно, раз я умру, а потом засыпала с мыслями о смерти. Я пыталась заедать ломки сладким, пока у меня не начинало тошнить, и думала, что умру. Пыталась слезть, уверенная в том, что точно справлюсь со всем сама, но я не справилась. Но и не умерла в итоге — это ли не чудо?       Она не ждёт его ответа — нервно подсаживается ближе к столу, склоняется, переходит на шёпот, словно хочет, чтобы это осталось только между ними:       — Вот в чём прикол, Кевин. Если бы ту Маргарет снова и снова возвращали бы в прошлое и давали выбор, играть эту партию или нет, она бы снова и снова выбирала бы играть, даже если бы знала, что шанс проиграть из-за травмы где-то плюс-минус сто процентов. Она просто поставила бы на то, что есть мизерный шанс, что ей повезёт. Знаешь почему это было важно? Это была игра против первой ракетки США. Если бы Маргарет победила, у неё было бы достаточно очков, и этот титул был бы её. А знаешь в чём самая забавная часть системы очков, по которой составляют рейтинг? Набранные за все чемпионаты очки сгорают по истечению пятидесяти двух недель. Через пятьдесят две недели ты, бывший чемпион США, можешь скатиться на самое дно рейтинга. Это классная система, дающая шанс новичкам, да? Но Маргарет бы не смогла смириться с этим. Ей бы не хватило мысли, что она была первой ракеткой целый сезон, год, два, три. Ей всегда было бы мало. Она играла бы и играла бы, цепляясь за каждую игру, чтобы этот титул был её до самого гроба. Она бы сдохла за право быть первой ракеткой, но так ни разу и не стала ею, навсегда оставшись в истории второй.       Кевин слышит, как её голос ломается:       — Ей нужен был этот титул, Кевин. Любой ценой. А её на полном серьёзе спрашивали, действительно ли она собирается играть.       Поняв, что она сболтнула лишнего, Мэгги отсаживается обратно и скрещивает руки на груди, отвернувшись. Кевин уже видел её злость на Маргарет, но никогда — столько отчаянной обиды. И на себя, и на всё, что с ней было.       Кевин не знает, что на такое принято отвечать. Он знает, знает это чувство. Он бы поступил точно так же. Он поступает точно так же, выходя на поле с неработающей рукой, но не жалеет об этом ни на секунду, даже когда после матчей вынужден терпеть судороги и боль от перенапряжения.       Всё, на что его хватает, это отвлечённый ответ:       — Я бы не позволил тебе выйти на поле с травмой.       Мэгги силится улыбнуться, но получается неважно.       — Я знаю. Это плохо сказалось бы на команде и я своей травмой подставила бы её. И всё в таком духе.       Кевин хмурится. Он имел в виду другое, но не может найти слова, чтобы объясниться — легче, когда его воспринимают повернутым на экси. Легче действительно быть повёрнутым на экси.       Задумавшись, неосознанно сжимает левую руку сильнее, чем стоило бы, и кисть прострелило резкой болью; сколько бы времени не прошло, Кевин всегда забывается в самые неподходящие моменты. Мэг, внимательно наблюдавшая за тем, как он разминает ладонь, невесело хихикает и тише, словно не до конца уверена, что хотела, чтобы Кевин слышал, говорит:       — Себе ты это позволяешь.       — Руки у меня две, и я спокойно могу использовать здоровую. В твоём случае это было глупо и недальновидно.       Кевин отчётливо слышит зазвеневший гнев в голосе:       — Ты вообще понимаешь, как это звучит со стороны, ёбаный фанатик? — Мэгги фыркает, и её глаза расширяются от медленно накатывающего гнева. — Ты вообще хоть раз слышал себя со стороны? Тебе обязательно всё сводить к экси? Я, как дура, позволила себе быть искренней с тобой, а ты опять заладил про игру?       — Речь была не про игру.       — Тогда про что, Кевин? Про что ещё ты можешь говорить?       Кевин чувствует бессильное, иррациональное раздражение от того, что она вообще не умеет не пререкаться. Что бы он не сказал, она всё переворачивает так, чтобы завернуть это в насмешку с очень редкими исключениями.       Мэгги — чертовски наблюдательна и проницательна, настолько, что Кевину порой некомфортно с ней говорить. Она знает, на что давить, если ей это нужно, и знает, как поощрять его одним словом. Играет с ним в извращённую версию горячо-холодно; в один миг гладит по шерсти и заставляет чувствовать себя услышанным, в другой — гладит против шерсти и заставляет чувствовать себя мировым идиотом.       Он уже узнал от Ники о том, что в тот момент, когда Мэг намеренно пыталась задеть его побольнее насчёт истории, она прекрасно знала, что делает — знала, как к увлечению Кевина относятся в команде. А после из-за него записалась на допы и искренне увлеклась совместными лекциями, словно этого момента не было. С той же упрямостью, с какой она делает вид, словно никак не связана с Маргарет — избегает осознания, что порой ведёт себя как дрянь. Это даже несправедливо, что с остальными она не бывает такой сукой, только с ним — вопреки своим же словам, что хочет начать всё заново. Можно было бы принять её за идиотку без такта и ума, но делает всё слишком осознанно.       А потом додумывает за Кевина в тех вопросах, которые касаются его отношения к ней.       Он бы не позволил ей выйти на поле с травмой исключительно из-за того, что это он не настолько поехавший, как о нём принято говорить. Кевин не самовлюблённый эгоист, сколько бы его так не называли. Кевин не готов отказываться от игроков, просто потому что они получили травму. Всегда будет другой шанс выиграть — необязательно калечить себя и усугублять травму, пусть даже сам Кевин этого мнения не придерживается, когда речь идёт о нём самом.       Но в Кевине Дэе есть нечто большее, чем одержимость экси, даже если его воспитали только ради того, чтобы он играл. Он неисправимый фанатик, помешанный псих, который вывез половину своей жизни только из-за того, что мог стоять на поле и держать в руках клюшку, но он всё ещё может не говорить об экси, он может не играть в экси, он может думать не только об экси, даже если это звучит, как сюр — в каком мире Кевин Дэй способен существовать отдельно от экси? Экси, экси, экси, экси, вся его ёбаная вселенная обязана крутиться вокруг экси, его личная орбита — в форме блядского мяча для экси.       Настоящий Кевин зануда и ужасный брюзга, любит свои скучные книжки и тащится по скучным парам, в перерывах между тренировок ответственно делает свою скучную домашку, а ещё настоящий Кевин тревожный, раздражающий и мнительный, если уходит с корта. Кевин, если бы его спросили хоть раз о чём-то, кроме экси, мог бы рассказать и про свою нежную любовь к фотографированию, и про то, насколько ему хочется объездить весь мир, находясь не на цепи Мориямы. Редкие путешествия это всё, что у него было, чтобы чувствовать себя человеком, а не сувениром с чемпионата по экси; Рико потешался над его сентиментальной привязанностью к фотографиям и открыткам, которые Кевин собирал, как доказательства своего существования за пределами поля, но в Гнезде ему хватало и такой мелочи, чтобы чувствовать себя чуточку лучше.       Быть скучным и ворчливым это не смертный грех. Быть тревожным и мнительным не равно быть ублюдком, который вовсе не думает о других. Быть Кевином Дэем не значит быть частью инвентаря для экси.       Кевину в какой-то момент казалось, что он всё же сумел убедил себя в этом, как в монументальной истине, а Мэг сумела это понять и без всяких доказательств — Кевин искренне уверен, что она проницательна и умна, даже если делает вид, что это не так.       Возможно, она просто его ненавидит и извращённо издевается над ним теперь.       Возможно, он просто грёбаный идиот.       Он в любом случае ничего не сможет поделать с тем, что экси — это всё, что осталось ему от матери, и единственное, что сейчас связывает с отцом. Экси это единственный способ для существования, который он знает: он всегда дружил, выживал, проявлял симпатию и гнев через игру.       Но ему хотелось бы, чтобы хоть кто-то наконец-то понял, кто такой Кевин на самом деле; Кевин сам был бы не прочь понять, кто он такой — в отрыве от экси. Особенно сейчас, когда он больше не может играть так, как раньше. И никогда уже не сможет, навсегда оставшись калекой.       Но он просто не знает, как это делать — не сводить всё к экси, единственному понятному ему способу жить.       — Не ори на меня, — единственное, что выдаёт Кевин, так и не собравшись с мыслями.       Мэг глубоко вдыхает — это явно не способствовало её успокоению. Но вместо очередной злой тирады — нервный смешок. Один, другой — Мэгги прикрывает рот ладонью и отворачивается, пытаясь успокоиться.       Кевин хмурится.       Ей настолько смешно с него? Только что она хотела на него наорать. Порой то, как она реагирует, кажется немного истеричным, но ещё и в это лезть Кевин не намерен.       Отсмеявшись, она облегченно выдыхает:       — Какой ты идиот, Кевин. Просто невероятно. Я даже злиться на тебя не могу.       Пошла она нахер.       — Какой же сукой ты бываешь.       Мэгги хихикает, но больше ничего не говорит — словно пристыженная.