Глава восьмая. Сбрасывая шкуру

      Так получилось, что у всех ошибок Мэгги есть имена, фамилии, свои жизни и последствия от того, что когда-то они были близким кругом Маргарет Хейз. Если бы всё, что она делала, было связано исключительно с ней, было бы куда проще сделать вид, словно всё осталось в прошлом. Но её ошибки продолжают жить, продолжают расхлёбывать последствия и, самое главное, продолжают помнить и ненавидеть Маргарет Хейз.       Ева Хилл. Адам Райт.       Бриджит Росс.       Джоан Хейз.       Долгий год телефон Мэг был выключен и, прежде чем распрощаться со старым номером и заменить симку, она решила в последний раз оглянуться на свою жизнь, чтобы увидеть, что Ева с завидным упрямством целые полгода старалась до нее дописаться, и первые два месяца её истерика не ослабевала — может, и дольше, но Мэгги быстро надоело вчитываться в обсессивные сообщения, по поводу которых чувствовала лишь раздражение — без какого либо намёка на жалость.       Просто так получилось, что Ева, некогда талантливая скрипачка и дирижёрка, лишилась всего вместе с покровительством семьи Хэйз. Больше не было ни приглашения в Бостонский симфонический оркестр, ни оплаченной учебы в консерватории Новой Англии. Бедная, бедная сиротка! Не могла позволить себе учебу в ней без спонсоров, несмотря на весь талант.       Маргарет была достаточно злопамятной сукой, чтобы позаботиться об этом напоследок.       Это было не сложно — она просто вернула то, что Ева ей задолжала, слишком привыкнув к роскоши и богатству семьи Хейз.       То, что не было ни единой весточки от Адама, её совершенно не удивило. Он не стал бы ни унижаться перед ней, ни просить о чём-то, их отношения всегда были не об этом. Их отношений, в общем-то, даже и не существовало — Адаму всегда было на всё плевать, в том числе на Маргарет. Он плыл по жизни и молча следовал за ней, даже когда был недоволен. Возможно, считал себя Мотоциклистом из бойцовой рыбки или что-то в этом духе; они ни разу не говорили по душам, и каждый раз, когда Маргарет пыталась посмотреть с ним этот фильм, она безбожно засыпала.       Возможно, Адам всё же не был таким мудаком, каким она его запомнила; сейчас ей нравится мысль, что он ни разу не написал ей, скорее всего, лишь по той причине, что гниёт в федеральной тюрьме за наркотрафик.       Полиции нужен был козёл отпущения, чтобы не иметь дело с дочерью Ричарда Хейза из-за наркотиков — это было бы крайне проблематично и нежелательно для обеих сторон. Так что Маргарет, сама рассказавшая, откуда достала вещества, облегчила всем жизнь.       Бриджит… о, Бриджит. Закончилась ли её реабилитация? Мэгги даже при всём желании не смогла бы разузнать об этом больше, чем тот факт, что карьера бессменной спарринг-парнёрши была официально завершена в тот же месяц, что и у неё самой.       Ни одна из них больше не вернётся в теннис. Ни одна из них больше не встанет на теннисный корт. Ни одна из них больше не сможет посмотреть в глаза другой. Ни одна из них больше не будет прежней.       Бриджит играла, пока играла Маргарет. Возможно, из них пятерых она единственная получила желаемое — больше всего в жизни она ждала краха Маргарет, и всё её ожидание окупилось.       Легко ли Джоан живётся с тем фактом, что она младшая сестра скандально известной наркоманки? Легко ли Джоан живётся после того, как её предала её любимая старшая сестра, на которую она равнялась и на которую всё детство смотрела с щенячьим восторгом?       Про всех трёх Мэгги с лёгкой душой скажет, что они сами виноваты. Сами, сами, сами. Они были достаточно глупы, чтобы в нужный момент не сказать Маргарет «нет», и достаточно самоуверенны, чтобы решить, словно попытка бросить её не обернётся ничем плохим, а Бриджит — настолько помешанной, что игнорировала, насколько их одержимый союз ломает их обеих.       Про малышку Джоан она никогда, никогда не сказала бы ничего подобного. Особенно сейчас, когда Мэгги мыслит предельно ясно, и когда она абсолютно чиста — и от наркотиков, и от таблеток. Когда-то Маргарет оправдывала себя тем, что малышка Джоан виновата сама, раз попалась под руку в неподходящий момент; сейчас Мэгги готова переломать себе все пальцы от одного воспоминания крови на кафеле и того, как горела ладонь после удара.       В конце концов, малышка Джоан не выбирала такую сестру и такую семью.       Остальные трое?       Пусть горят в аду.

***

      И всё-таки тяжёлая экипировка экси очень действует на нервы Мэг, привыкшей к лёгкости и свободе, что у неё была на теннисном корте. Стянув шлем, она лохматит свои волосы и, оперевшись на клюшку, трагично вздыхает.       — Кевин, ты мне наврал. Ты мне нагло спиздел. Мне вообще не нравится. Я хочу компенсацию.       Кевин, поправляющий перчатки, откликается незаинтересованно и безразлично, даже не оглядываясь на неё:       — Ты сама пришла в команду.       Мэг картинно-раздражённо закатывает глаза.       — Как насчёт сказать «молодец, Мэгги»? Или «ты отлично справляешься, Мэг»? Набросать тебе ещё вариантов похвалы, чтобы ты мог выбрать? «Ты такая умница, Мэггипразол», «я так горжусь тобой, Мэг-н-ролл»…       Кевин бросает на неё недовольный взгляд, явно не оценив ни один из вариантов, и, прежде, чем она продолжит накидывать каламбуры, перебивает её:       — Ты приемлемо справляешься.       Отвечать Мэгги, когда она в ехидном настроении, в любом случае ошибка, потому она не сбавляет насмешек:       — Ого! Кевин Дэй умеет говорить не только гадости!       — Угомонись, — безразлично отдёргивает её Кевин.       На деле — сейчас, когда она хотя бы минимально прикладывает усилия, её сложно… ругать. Было бы желание — у Кевина нашлось бы достаточно поводов для этого, он в этом сам же не сомневается, но, отчего-то, всё равно тормозит сам себя. Раньше говорил себе, что терпит Мэг из уважения к Ваймаку; сейчас понимает, что чувствует уважение и к её профессионализму, с которым она начала подходит к тренировкам.       Ей удивительно подходит лёгкая клюшка, с которой она, спустя столько времени, таки обвыклась — она всё ещё не похожа на приемлемого игрока в экси, но ей определённо нравится отрабатывать удары теперь, когда она не избегает экси. Упражнения воронов на точность, которые она щёлкает, как орешки — её любимое, с ними она справляется с такой лёгкостью, что не получается искренне возмущаться из-за отвратительного исполнения всего остального. Теперь Кевину ещё обиднее смотреть на неё и понимать, какого потенциально невероятного игрока забрал себе совсем другой вид спорта, совершенно не заслужив такой самоотдачи.       — Ты занималась чем-то помимо тенниса? Лакросс, хоккей?       — Я никогда не играла в команде, — Мэг пожимает плечами, зубами небрежно стаскивая перчатки, — но, на самом деле, прикол в том, что это действительно легко. Ну, эти твои приёмчики последние.       Кажется, даже Нил возмущённо оборачивается на неё, а Кевин смотрит с явным недоверием.       — Эй, не смотрите так! Я бывшая теннисистка, и точность с контролем — моя самая сильная сторона. Вы знали, что женский рекорд США по количеству эйсов за один турнир среди игроков до восемнадцати принадлежал мне? Его, кажется, уже побили, но… блин, кому я вообще пытаюсь объяснить.       Мэг машет на них рукой, стоило только заметить их, экси-фанатиков, взгляд. Едва ли они вообще поняли, о чём она тут распинается.       — Я к чему веду, — она щёлкает пальцами, решив сменить тему, — задачки на точность это моя тема, даже если пришлось поменять спорт. Я более-менее обвыклась с клюшкой, так что мяч стало проще чувствовать. В основе, по сути, одно и то же — нужно рассчитать угол и силу, и даже если вводные данные поменялись, у меня всё ещё есть формула для решения, понимаете? Сейчас я долго думаю перед ударом, и это нужно довести до автоматизма, но глазомер у меня зашибенный, так что это не более, чем дело времени. Терпения на такое у меня всегда было в излишке.       Кевин не может не почувствовать раздражение — но на самого себя; Мэг говорит правильные вещи, которые остальным лисам Кевин целый год пытается вбить в голову, но его никто не слушает. Мэг бывшая звезда мирового уровня, и всё понимает и знает сама.       Ему слишком хорошо знакомо отношение Мэг к спорту, но лисы не привыкли к бесконечным отработкам одного и того же, пока каждое действие не будет доведено до безупречного автоматизма. Лисы не привыкли к разрушительной самоотдаче спорту, после которого не остаётся времени ни на что, кроме ещё нескольких тренировок. Лисы не привыкли к жизни от чемпионата к чемпионату. Кевину трудно найти общий язык с людьми, что имели нормальную жизнь без постоянного прицела камер и отречения от обычных, повседневных вещей.       Кевина раздражает, что теперь, когда он прочувствовал, что она способна воспринимать экси всерьёз, от неё хочется потребовать большего — и так до бесконечности, даже если он понимает, что в этом нет ни смысла, ни необходимости.       — С одной точностью не стать хорошим игроком.       — Я знаю, — вздыхает Мэг, — ну, я и не мечу в сборную, давай не забывать об этом, ладно? Я тут по большей части для числа, так что я всё ещё не понимаю, почему ты так прицепился ко мне, но это весело, я согласна признать это. По крайней мере до тех пор, пока ты не пытаешься заставить меня делать что-то ещё.       Кевин отворачивается, не отвечая на это. Против своей воли вспоминает абсолютно провальный разговор в библиотеке; Мэг, кажется, больше не злиться и не осуждает его за то, что он влез не в своё дело, но…       Кевин оглядывается на Нила, чтобы убедиться, что тот слишком занят мячом, чтобы обращать на них внимание. Подойдя ближе к Мэг, сидящей на лавочке в попытках разобраться с раздражающими перчатками, он своим кроссовком задевает её, а после неуверенно спрашивает:       — Что значит эйс в теннисе?       Мэг резко поднимает на него голову, словно не веря в то, что он действительно спросил её об этом, а следом — широко улыбается ему.       — Мне ведь не нужно начинать объяснение с того, что такое теннис, да? Два игрока, ракетки, мяч…       Едва удаётся подавить раздражённый вздох — порой Мэг совершенно невыносима.       — Я знаю как играют в теннис.       …примерно.       — Шучу, шучу! — Мэг смеётся, возможно, даже не поверив ему. — Эйс это выигранное очко без касания со стороны принимающего. Для него нужно сильно изъебнуться, но это была моя любимая часть матча.       Кевин ничего не отвечает, молча решив что-то наедине с самим собой, и продолжает краем глаза смотреть, как она таки снимает перчатки, разминая дрожащие, одеревеневшие пальцы с тихим шипением. В последнем матче ей пришлось выйти на поле и потянуть время, пока латали Нила, которому чуть нос не сломали, но за этот короткий промежуток времени она получила по рукам и ногам от крайне мстительных воронов.       После лёгкого, неконтактного тенниса, экси для неё — самый настоящий ад; может, и ноет, что ей не нравится, но Кевин улавливает, что по-настоящему не устраивает её только то, что после матча она стала похожей на бежево-сине-фиолетового жирафа.       Вороны исключительным образом недолюбливают всех лисов, и это ни для кого не секрет, но Мэг словно доставалось на том же уровне, что и ему самому с Нилом; возможно из-за того, что посмела на банкете впрячься за Кевина, и Рико решил, что проучил её недостаточно.       Вероятно, ей бы досталось ещё больше, если бы Рико узнал, что она ходит с Кевином на истории и у них наклёвываются… неплохие отношения. Если не учитывать множество нюансов. Но даже с ними — Кевин не может вспомнить, когда был настолько близок к обычному пониманию дружбы.       Возможно, стоило бы расщедриться хоть раз в жизни на адекватную похвалу для человека, что семимильными шагами осваивает совершенно чужой для него спорт и почти не жалуется всерьёз. Возможно, можно было бы помочь ей с перчатками, а не просто смотреть. Возможно, стоило бы хоть раз спросить про её самочувствие.       Но стоит только представить, что Рико сделает, если узнает хоть о чём-то из этого, и Кевин сдаётся, молча отходя от неё. Возвращает всё внимание к мячу, игнорируя косой взгляд Мэг, брошенный ему вслед. Сама она старается не думать о том, насколько сильно её раздражение, и, чтобы не вспоминать разговор в библиотеке, она через плечо оглядывается на Нила. Предпринимает ещё одну попытку подружится:       — Ты правда всё ещё не хочешь его прикончить?       Но быстро машет на Нила рукой — каждый раз он смотрит на неё, как одичавший детеныш лесного животного без намёка на желание общаться. Кевин, прекрасно услышавший предложение, этого явно не оценил — в который раз, — но только недовольно цыкает, закатывает глаза и недовольно объявляет:       — На сегодня всё.       Мэгги выскакивает из зала первой, оставив Кевина с Нилом наедине; кажется, они только этого и ждали, желавшие что-то обсудить наедине — без неё и Эндрю. Её это волнует куда меньше, чем долгожданный душ и возможность вытряхнуть себя из формы обратно в удобную, лёгкую одежду. Не оглядываясь на этих двух, Мэг идёт сразу на стоянку в надежде, что очень скоро вернётся к своей кровати и сможет отвоевать у оставшейся части ночи хотя бы немного сна, но…       На стоянке она пересекается с Эндрю. Машина уже заведена — остальные явно скоро подойдут, а пока Эндрю прогревает машину и, опираясь на водительскую дверь, курит.       Мэгги криво ухмыляется, но подходит ближе. Возвращаться и ждать Кевина, чтобы он шёл впереди и отвлекал внимание своего бешеного карлика на себя, она не собирается.       То, что стычки с Эндрю не пройдут бесследно, Мэгги прекрасно понимала, осознавала и принимала как должное, ни разу так и не подумав о возможности заткнуться и не провоцировать его. Не было ни единого шанса — даже из числа допустимой погрешности, — что они когда-либо сумеют поладить, и эта вероятность отдалялась от них с каждым разом всё дальше и дальше.       Залезть в голову Эндрю Мэгги не может, как и не может наконец-то выселиться из своей. Возможно, в этом и заключается главная их беда.       — Ты завязывай с Кевином в лучшие подружки играть. На историю с ним ходишь, в экси играешь… он у нас мальчик впечатлительный, решит ещё, что ты всерьёз, и оттает, а мне потом утешать его, когда он поймёт, какая ты дрянь.       Мэгги улыбается ему:       — Ты можешь мне доверять! Я к Кевину испытываю только самые светлые и хорошие чувства. Мы вот-вот взаправду станем лучшими друзьями! Или ты ревнуешь? Стоило сразу сказать! Обещаю, что не заберу твоего Кевина полностью. Стало проще?       Хотя, конечно, не Эндрю упрекать её в подобном.       — Нянчить Кевина — круглосуточная работа на полную ставку, без выходных, доплат за ночные и льгот, и берут туда только после мозгоёбки, проверки на судимости по отношению к золотым мальчикам и хроническое пиздабольство. Сечёшь? Ты пролетаешь по всем требованиям пока что.       Раздражение медленно подступило к ней — оно всегда бродит где-то рядом, как неприкаянный дух, от которого Мэгги никак не избавится с концами. Приходится каждый раз себя отдёргивать и не поддаваться этому.       Но сейчас она не хочет слушать свою благоразумную сторону.       — Миньярд, — Мэгги чуть наклоняет голову, в упор глядя на Эндрю, — не еби мне мозг. Я как-нибудь сама разберусь, лады? Иди дальше таскай подачки моей тётке. Тебе это нравится, да? Чувствуешь себя дохуя нужным? Я была так растрогана, когда узнала!       Эндрю зеркалит её жест — для него это почти что равносильно намёку на интерес.       — Ну ты прямо Нэнси Дрю, слушай. Или тебе кто-то таки рассказал? Дай угадаю, Ники?       Мэгги не отвечает, продолжая самоуверенно улыбаться. Бетси спрашивала у неё про отношения с Эндрю, не говоря, что он таскает ей хрустальных зверушек из всех штатов, где побывал. Как очаровательно и мило! Злобный карлик способен на спонтанные приступы нежности. Стоило только догадаться, что Бетси не просто так предложила поговорить с Эндрю, даже если это была шутка, а после спросить об этом у Ники, как открылась интересная правда.       Вот что значила его благосклонность в Колумбии. Вот что значит его удивительно-медленно заканчивающаяся терпимость к выходкам по отношению к Кевину. Он настолько привязан к Бетси, что Мэг, сама того не зная, заработала несколько привилегий одной своей фамилией, которую присвоила себе из своеобразного отчаяния.       Возможно, этой же фамилией она одновременно повесила на себя мишень специально для Эндрю.       Эндрю хмыкает:       — Хочешь начать наше собеседование? Отлично. Вопрос первый: Би в курсе, что ты не на таблетках?       Мэгги не уверена, какой реакции Эндрю ждал от неё. Что она расплачется и во всём признается? Будет злиться от того, насколько он проницательный и мудрый, что смог раскусить её дешёвую игру? Упадёт перед ним ниц и станет молить о милосердии, лишь бы Бетси ничего не знала?       Мэгги навеселе смеётся с этого, ни на секунду не переставая улыбаться.       — Какие таблетки? Я, — Мэгги звонко цокает языком, — чистая. От наркоты — целый год. Представляешь! И в таблетках не нуждаюсь, я об этом ещё в первый день сказала. Не тебе меня упрекать в таком. И я не верю, что ты побежишь жаловаться Бетси насчёт такого. К чему ты вообще начал этот разговор?       — К тому, — Эндрю докуривает сигарету, отпрянув от машины, — что я терпеть не могу лгунов.       — Ой! Правда? — Мэгги в притворном сожалении распахивает глаза и виновато сводит брови. — Мне так жаль! А я-то тут причём?       Мэгги Добсон — самый послушный пациент. В заключении перед её выпиской написали, что она вменяема, адекватна и находится в здравом рассудке, единственное, что требуется — продолжать наблюдаться на случай возможного рецидива. Это Мэгги постоянно повторяла, повторяла и повторяла Бетси, даже если знала, что Бетси, разрешения самой Мэгги, получила отчёт по реабилитации и наблюдению у психиатра. Повторяла и повторяла, чтобы Бетси точно не забыла.       Мэгги Добсон — самый послушный пациент. Образцовый. Идеальный, блять, пациент, который знает, что врач хочет от неё слышать.       Да, в её медицинской карточке значится лёгкий невроз, над которым стоит ещё поработать. Но разве это главное? Главное — вменяема. И таблетки ей не нужны. Она чистая — настолько чистая, насколько это вообще возможно, а значит, больше ничего ей и не нужно. Всё, о чём она мечтала последний год, это ясный рассудок без химии в крови, и она его получила. Однажды она подписала отказ от ответственности и вышла на поле с травмой. Озвучить второй отказ, но уже от продолжения медикаментозного лечения после получения заключения о вменяемости, было ещё проще, особенно — с её безупречной репутацией в клинике и соблюдением абсолютно всех предписаний врача.       И ёбаный Эндрю Миньярд может пойти далеко и надолго нахрен.       Но не успевает Мэг вслух послать его — Эндрю оказывается на опасном близком расстоянии от неё. Впервые он оказывается настолько вплотную к ней, и впервые у неё нет мысли рассмеяться над его ростом, когда в полумраке стоянки блеснуло лезвие ножа. Прохлада металла ощущается даже сквозь тонкую футболку, намекая на серьёзность намерений Эндрю, и сейчас, когда он балансирует на очень тонкой грани между химозным восторгом и ломкой, совершенно не удаётся чувствовать себя в безопасности.       Этот полурослик всерьёз угрожает ей ножом за то, что она что-то скрывает. Пиздец.       Мэгги кусает себя за щёки, бросая взгляд на двери стадиона.       Лучше бы подождала всё-таки Кевина, из-за которого весь этот абсурд и случился.       — Ладно, да, да, я недоговорила по некоторым моментам, но там не было ничего важного. Я отказалась от таблеток, и врач мне позволил это, потому что я была в стабильном состоянии, но детали, почему я не сижу на таблетках, не дошли до Бетси. И про немецкий я приукрасила — моя родня со стороны бабки немцы, но язык я действительно хорошо подтянула именно за время рехаба. Ну и? Это сильно что-то меняет? Имеешь что-то против немцев или типа того?       Ей не отвечают даже кивком — Эндрю просто отходит, словно внезапно растерял желание всадить ей нож между рёбер так же внезапно, как и приобрёл. Мэг слышит, как открываются двери стадиона, но она очень сомневается, что такому, как Эндрю, помешают свидетели. Зато её они заставляют перейти на тихий шёпот вперемешку с недовольным шипением:       — Ты, блять, псих ёбаный, ничего сказать не хочешь?       Эндрю как ни в чём не бывало пожимает плечами, не сводя взгляда с подходящего Кевина:       — Ещё слово — пешком пойдёшь.

***

      На приёмах у психиатра в Шарите Мэгги часто спрашивали про Еву и Адама — они оба были одной из самых главных тем для обсуждения. Она отвечала настолько честно, насколько находила в себе силы, но в основном только в те моменты, когда была достаточно расхлябанной, чтобы заговорить первой — психиатр нередко подбирал неудачные дни, когда говорить не хотелось в принципе, но нужно было себя заставить ради образа хорошей пациентки.       Ева была её девочкой-музой, её певчей птичкой. Никто не скрывал, что семья Хейз была её спонсорами; бедная девочка-сиротка, несмотря на непревзойдённый музыкальный слух, едва ли могла позволить себе полноценную жизнь за пределами сцены, на которой смотрелась безупречно. Они встретились на благотворительном приёме, где семья Хейз была в качестве гостей, а Ева со своим выступлением представляла консерваторию как юное дарование. Она мгновенно рассмотрела свой шанс на лучшую жизнь и вцепилась в него, как утопающие цепляются за спасательный круг. Маргарет держала её возле себя в обмен на деньги, но никогда не верила в искренность этой сделки.       Но ещё раньше, чем появилась Ева, был Адам — с той же ловкостью, с какой он обгонял машины по встречке на байке, он уходил от закона, оставаясь в тени разборок мотоклубов, а ещё знал, как достать наркотики; когда-то именно он и предложил ей отвлечься. Возможно, это была своеобразная месть за их встречу — они познакомились, когда случайно столкнулись на дороге, и Адам своим байком поцарапал ей дверцу машины, а Маргарет — из принципов заставила его выплачивать полное возмещение ущерба, даже если в деньгах не нуждалась. Но сейчас она скорее поверит в то, что он искренне считал это решением проблемы — как ещё такому, как он, сбегать от реальности, если не посредством наркотиков? Он сам торчал, но на чём-то лёгком — не том же самом, что он подсунул Маргарет.       Бетси тоже знает про этих двоих, потому что о них знал психиатр Мэгги. Психиатр Мэгги знал о них, потому что она сама начала рассказывать, спихнув на них всю вину за свои суицидальные склонности и разрушенную карьеру, потому что говорить о своей семье она не хотела вообще. И пресса, и психиатры получили одинаковую версию событий: Маргарет Хейз погубил её разгульный образ жизни и сомнительная компания, в которой она была неразборчива, и семья глубоко сожалеет о том, что всё обернулось таким трагичным образом. А они так старались дать ей достойную жизнь!       Бетси спросила, похож ли кто-то из лисов в глазах Мэгги на этих двух, потому что знает — это может плохо закончиться. Она знает официальную версию для прессы и психиатров, а ещё знает, что это наполовину брехня.       Сама Мэгги называет это недоговариванием ради собственного ментального здоровья.       Мэгги часто думала о них, даже если запрещала себе этого; думала, думала, вспоминала, прогоняла одни и те же воспоминания со десятому кругу. Злилась на них безбожно, а после старалась заглушить в себе это — заслушивала их песни, вспоминала, как после очередной ссоры с матерью могла сорваться и уехать на другой конец штата вместе с ними. И ничего, ничего, кроме пустой дороги не было — Ева всегда сидела рядом с ней на пассажирском, бесконечно поправляла причёску или макияж, глядя в зеркальце, а Адам едва ли вставлял и полслова, всегда оставался на задних сидениях и курил в окно, оставаясь молчаливым, безучастным свидетелем. Они с Евой постоянно цапались из-за сущих мелочей — она требовала внимание к себе, к музыке, желала стать центром чужой вселенной, но с Маргарет это никогда не срабатывало.       И, вспоминая об этом, Мэгги никогда не чувствовала что-то, кроме злобы. Она всегда, всегда злилась, почти всю свою осознанную жизнь. В детстве глушила её, мысленно отстраняясь от всего, что её окружало, и позволяла себе концентрироваться только на тренировках. Теперь — позволяет проявлять злость только по отношению к самой себе. Посередине — они; они заставили её начать злиться на всех вокруг, они заставили её почувствовать себя безнаказанной. Ева обхаживала её бесконечными комплиментами, когда отвлекалась от самолюбования, а Адам достал всё нужное, когда Маргарет захотела поприветствовать новенькую, пришедшую к ним в теннисный клуб посреди сезона.       Перед госпитализацией Маргарет была искренне уверена, что это они во всём виноваты. Они. Они. Они. Если бы не они — она была бы счастливее; если бы не они — она была бы в порядке. Ей не было жаль ни Еву, ни Адама, пусть ненавидят её теперь хоть до самой смерти, но они даже в этом останутся посредственностью — никто из них не сумеет пожелать ей смерти с той же яростной нежностью, что и Бриджит.       Бетси немного наслышана про Бриджит, но многое знает про Джоан.       От неё не было смысла скрывать правду про семью, если она сама лучше чем кто-либо знала, что Аманда, мать Мэгги, далеко не подарок. Когда Бетси позвонила после возвращения Мэг из Германии, чтобы спросить насчёт её личных вещей, Аманда заявила, что больше ни дня не хочет вспоминать про эту проклятую шлюху и наркоманку.       Мэгги прекрасно помнит тот день; она сидела на кухне у Бетси, уплетала яичницу с беконом, невероятно соскучившись по вкусной, сытной еде, в которой себя всегда ограничивала, а Бетси поставила звонок на громкую. Мэг слышала каждое слово, но даже не дрогнула — это была её типичная мамуля, которой никогда не было ни до чего дела, но Бетси выглядела хоть и не явно, но всё же несколько сконфуженно, пусть была готова к худшему завершению разговора.       Когда-то всё, что Маргарет получала от матери, это брезгливо-отстранённое на тебя тошно смотреть. Единственный раз, когда она получила такую же яркую реакцию, был, когда её поймали на наркотиках.       Стоило повесить трубку, и Бетси посмотрела на безразличную Мэгги, что преувеличенно-довольно запихивала в себя побольше бекона. Молчаливо предложила — рассказать или отложить это на поздние разговоры. Мэг заговорила первой:       — Я говорила, что в этом мало смысла. Родители… ну, не слишком обеспокоены мной, пока я в открытую не порчу им имидж и не мозолю глаза. Когда они узнали, что я употребляю, они выгнали меня из дома. Нет, они мне сняли квартиру, конечно, но… в общем, глупо там всё было.       После всего случившегося у неё, может, и отобрали платиновую карточку, но в средствах не ограничивали, буквально откупаясь от неё, лишь бы не было даже попытки переступить порог некогда родного дома. Чем больше были суммы, тем понятнее становился намёк: не отсвечивай.       — Расскажешь, какие у тебя были отношения с Джоан?       Больше ни единый кусок не залез ей в горло в тот день. Она отложила вилку и откашлялась.       — Ну… я неплохо ладила с Джо… с ней. Раньше. Сейчас нет. Можно отцу позвонить, он, если не будет сильно занят и вообще снимет трубку, вспомнит про базовые нормы приличия, в отличие от мамули. Бабушка его хорошо воспитала, ха…       Бетси задумчиво постукивала по столу телефоном, явно обдумывая то, что было услышано. Лезть в семью Хейз — всё равно, что открывать ящик пандоры. Пытаться распутать клубок проблем Мэгги — всё равно, что блуждать по лабиринту Минотавра.       — Хочешь поговорить про сестру?       Она не хотела. Совершенно точно не хотела этого. Она могла бы, могла бы рассказать про свою малышку Джоан, рассказать какая она невероятно талантливая, умная и очаровательная девочка — всегда была и наверняка такой и осталась, даже если её сестра разочарование для всей семьи. Ей очень нравилось играть в шахматы и слушать, как Маргарет вслух зачитывала ей свои унылые конспекты по курсу критической оценки Заветов, а ещё она посещала художественную школу и уже думала о том, чтобы связать с этим свою жизнь.       Вот только Бетси всё это знала и без неё — как только семья Хейз потеряла свой главный актив, они переключились на раскручивание младшенькой. Кажется, в то время как раз прошла выставка, на которой были в том числе картины Джоан.       Бетси хотела узнать, что случилось между Мэг и Джоан.       — Малышка Джоан застукала меня после тусовки, тогда ещё родителей дома не было, они свалили куда-то… Я уже не помню, если честно.       Зато урывками помнила ту самую тусовку и то, как слизывала соль с чужого горячего тела, прежде чем закинуться текилой. Может, и не зря мать звала её шлюхой.       — Я тогда… м-м-м, сильно перебрала. Мне очень стыдно за это, правда. И мне до сих пор безумно жаль, что малышка Джоан увидела меня в ломке. Я была… ну, скажем так, не самым приятным человеком во время них, и понимала это. Обычно всегда старалась держаться подальше от дома в такие моменты, но в тот раз что-то пошло не так.       Она тогда разругалась и с Адамом, и с Евой — оба считали её за идиотку, не понимающую, что они увлеклись друг другом, устав разыгрывать спектакль имени непревзойдённой Маргарет Хейз. Они хотели её бросить, а она пообещала разрушить им жизнь, если они хоть шаг от неё сделают.       Ей часто говорили, что она не сможет полюбить хоть кого-то в этой жизни, кроме себя. Может, они и правы были.       — А она сильно младше меня, ты знала? На семь лет. Ей даже пятнадцати ещё нет, совсем малышка, что она могла понимать. В общем… в общем, она решила, что мне нужна помощь, и она та, кто точно сможет помочь.       Мэгги помнит, как перевела взгляд на свои дрожащие руки, неловко поддевая один ноготь другим. Горло словно сжало невидимой огромной рукой, мешая говорить, но она всё равно хрипло закончила:       — В общем, ей сильно досталось от меня тогда. Родители всё узнали именно из-за этого случая. Мы можем не говорить об этом?       Сколько бы времени не прошло, Мэг всегда будет вспоминать осуждение своей бабушки и её бесконечные нравоучения, что никогда не стихали, даже если на фоне своих кузенов и кузин Маргарет была ёбаным бриллиантом Тиффани среди фианитов. Будь вежливее, Маргарет. Будь скромнее, Маргарет. Ты можешь лучше, Маргарет. Посмотри на себя, Маргарет.       Ты в самом деле считаешь, что сделала достаточно, Маргарет?       Она никогда не сделала бы достаточно.       Почему от тебя столько проблем, Маргарет?       Хотела бы она сама знать.       Маргарет, неужели это так сложно — быть нормальной, как твоя сестра Джоан?       Видимо, да.

***

      Нил смотрит на сообщение Дэн. Как только она попросила написать ей, когда вся их компашка двинет обратно в общагу, добавила, что где-то в том же направлении, где и они находятся, обитает и Мэг, и спросила, не видели ли они её. Нил ответил отрицательно, неуверенный, зачем ему эта информация — с ней ладить не получалось ни в одной плоскости. Она не играет в экси и находит особое извращённое удовольствие в том, чтобы постоянно препираться с Кевином и Эндрю, а Нила пытается уговорить на госпереворот и предательство короны — как она сама это называет.       Мэг откровенно странная, и Нил не уверен, что в ней смущает его больше — до ужаса своеобразный характер или фамилия Добсон. Она ни слова не говорила, когда ловила его на открытой неприязни к Бетси, но Нила это едва ли уверяет в её лояльности, сколько бы она не лыбилась.       Но Нил, понимая, что как минимум полтора человека из пяти могут быть заинтересованы в этой информации, таки делится ею:       — К слову, Дэн сказала, что Мэгги тоже где-то рядом бродит.       Ники сразу же активизировался, завертев головой, как передвижной датчик сомнительных личностей.       Она настолько часто оказывается всегда где-то рядом и поблизости, что это воспринимается уже как нечто само собой разумеющееся, а если перед глазами маячит только один, то это вызывает странные ощущения — как будто кто-то разлучил палочки твикс. Не то, чтобы этот факт делает их дуэт более терпимым для окружающих — их и по отдельности сложно вытерпеть порой, так что этим твикстерам всё же пора сепарироваться ради всеобщего ментального здоровья. Аарон, отвлекаясь от стеллажей, бросает на кузена неодобрительный взгляд и с долей брезгливости спрашивает:       — Почему из всех людей ты решил зависнуть именно с ней?       — Мэгс — моя будущая лучшая подружка, — Ники беззаботно пожимает плечами с таким видом, словно тут не о чем говорить, — мы сейчас заняты повышением дружбы, как в Симсе, но уже знаем, во что будем одеты на свадьбах друг у друга.       — А сама она в курсе об этом?       — Конечно, она мне уже платье на мою свадьбу показала.       Бросив безуспешные попытки отыскать нужного себе человека в огромном магазине, он лезет карман за своим телефоном и ловко набирает смску. Возможно, несколько. Возможно, по содержанию там было что-то вроде «СРОЧНО ИДИ К СТЕЛЛАЖУ С КОРОВЬИМ ВЫМЕНЕМ», Нил знать деталей не хочет вообще. Что бы там ни было, это отлично сработало и уже очень скоро возле их компании замаячила Мэг. Весело помахав им, она задорно здоровается:       — Привет, Ники. Привет, Кевин. Привет всем остальным.       Ники приветственно кивает, мгновенно перетягивая на себя всё внимание, и показывает на Нила, как на предателя, жалуясь:       — Он сказал, что мы слишком старые для костюмов на хэллоуин.       Мэгги с притворным ужасом хватается за сердце.       — Тебе, что, семьдесят или типа того? Какие старые? Мы в самом подходящем возрасте для веселья!       — Вот! Вот! — согласно закивал Ники. — Наконец-то хоть кто-то меня понимает!       Нил бросил на них взгляд, игнорируя их трагикомедию, и задумывается. Технически, сближение с Мэгги ничего им не даст — она в команде для числа и её присутствие в Сумерках будет не оправдать желанием сплотиться ради лучшей игры. Но она всё ещё числится в их составе. Будет странно позвать всех, кроме неё, каким бы отвлекающим её присутствие не ощущалось. Беря на себя ответственность за эту авантюру, признаётся, проверяя сначала на ней свою идею:       — У нас есть план пригласить всю команду на празднование хэллоуина.       Мэгги удивлённо на него смотрит, а потом оглядывается через плечо, приметив белобрысую макушку. Скептически уточняет:       — Эндрю в курсе?       — Он уже дал добро. Дело за остальной командой.       Мэг задумчиво что-то тянет себе под нос, непривычно-долго думая перед ответом. Пусть сохраняет видимое безразличие и спокойствие, но Нил давно заметил, что что-то в Эндрю ей очень не по душе. Не так, как остальной команде, у которой есть объективные и конкретные предъявы к нему — Мэгги в Колумбии он не тронул, сколько он понял по сбивчивому объяснению Ники, и они просто неплохо оторвались в тот вечер, в то время как у Нила разве что крыша оторвалась после допросов Эндрю с пристрастием. В случае Мэг это даже не понятный и объяснимый страх — иначе не лезла бы так откровенно и бессовестно к нему, и не драконила и без того нестабильного парня.       Возможно, дело просто в том, что и сама Мэг — очень мутная. И проблема даже не в том, что она из бессовестно-богатой семьи, как Элисон — с Элисон относительно легко общаться несмотря ни на что, а по Мэг на первый взгляд ни за что в жизни не скажешь, что она дочь успешного финансиста и акционера со своей инвестиционной компанией — Нил мельком засунул свой длинный нос в её биографию, чтобы оценить риски.       Настоящая проблема кроется в том, что никто не может толком сказать, какой Мэгги является на самом деле и насколько искреннее её дружелюбное веселье.       — Звучит забавно, — легко отвечает Мэгги, не прекращая улыбаться, — если остальные согласятся, то я тоже поеду. Обожаю хэллоуин.       — Тогда нужно выбрать костюм! Я хочу нарядить его, — Ники показывает на Нила, — в ковбоя-зомби, а он сопротивляется. Какие у тебя планы?       — Хочу себе прикид самой сексуальной вампирши, который только смогу найти, и чтоб всё добро на виду было, — ответственно заявляет Мэг, деловито поправив свою грудь, придержав её снизу.       Аарон, до этого совершенно незаинтересованный в их разговоре, безразлично бросает:       — Тебе не сюда, а в секс-шоп по соседству.       — О, не знала, что ты в таком разбираешься. Обязательно обращусь к тебе, если потребуется мнение специалиста!       Аарон без удовольствия оглядывается на неё, ничуть не поменявшись в лице. Резюмирует совершенно неоспоримым тоном:       — Вы два идиота без стыда.       — А кого мне стесняться? — Мэг выгибает бровь, показательно оглядев всех собравшихся. — Трёх карликов, гея и угрюмого киви?       Позади послышалось цыканье одного угрюмого киви, на которое Мэг не обращает внимание; всё внимание перетягивает реакция Ники, что на её выходку как-то неуютно повёл плечами и поморщился. Мэг мягкая в том самом смысле, который Ники на дух не переносит; возможно, это был единственный изъян, который он мог найти в своей будущей подружке жениха в принципе. Она замечает это, быстро составляет два плюс два и удивлённо спрашивает:       — Серьёзно? Никиники, у тебя проблемы с сиськами?       Ники закатывает глаза — несерьёзно; сквозь напускное раздражение слишком явно пробивается привычная ухмылочка. Остальная компашка начинает медленно расползаться подальше, чтобы избавить себя от раздражения. Им хватило самозабвенного монолога Ники про члены, спасибо, больше не надо.       — Только не смей абьюзить меня своими, договорились, Мэгс?       Мэгги чуть оттягивает край своего и без того бессовестно-обтягивающего топа и игриво играет тонкими бровями; никто, ни единая душа не желает знать, что должен был означать этот жест, но, к счастью, объяснений не последовало — Ники, словно абсолютно всё понял, расхохотался.       Кевин, абсолютно против своей воли, вспоминает очертание штанг, прослеживающееся сквозь ткань спортивного топа; узнал он об этом тоже против своей воли. Почему-то ему становится жарко, и он отворачивается, всё равно услышав, как Ники беззаботно произносит:       — Да ладно тебе, не приставай. Я же не спрашиваю, что у тебя за проблемы с членами.       На миг всё стихает; Мэгги удивлённо таращится на Ники, словно она сама понятия не имеет, о чём он, хотя они настолько спелись, что понимают друг друга с одного похабного полуслова.       — У меня? Проблемы с членами? — переспрашивает Мэг, а после хмурится с таким разочарованием, словно он предал её и всю родню в добавок. — Никиники, ты меня расстраиваешь. Не говори больше так.       Ники выглядит возмущённым таким упрёком:       — Ты же сама мне сказала, что лесбиянка! Или всё, что было между нами, было ложью?       Едва ли кто-то хочет знать, что там между ними такого было. Слушать выяснение их отношений это последнее, на чём остальные планировали заканчивать шоппинг к хэллоуину, но, благо, обходится без этого.       — А, — уже с пониманием отвечает она, широко улыбнувшись, вспомнив тот разговор про её бывшую девушку, — так я би, Ники. У меня и парни были. Природа разложила передо мной такой роскошный банкет из всего возможного, а ты думаешь, что я ограничу себя одним пудингом? Ни за что. Я возьму с этого стола всё, что смогу урвать. И вообще, как ты мог решить, что я лесбиянка, если в тот же день я сказала, что с радостью поцеловала бы тебя, не будь ты геем, а потом призналась, что Кевин в моём вкусе?       — Кевин не аргумент, — Ники уныло показывает на него за свой спиной, — посмотри на него, он во вкусе половины человечества, пока нудить не начинает. А ещё не мне ли знать, что его дразнить забавно. И я тоже не аргумент, это звучит как дружеская шутка. Блин, да как так-то…       Едва она успевает осознать, почему Ники так разочарован этим фактом, который даже никто не скрывал, в разговор ехидно вклинивается Эндрю.       — Раньше переживать за свою жизнь нужно было только парням, теперь вообще всей команде.       — Не переживай, тебе уж точно ничего не грозит! — Мэг хохочет. — И вообще, я как остепенившийся горный монах приняла обет умеренного целомудрия и заглядываюсь только на одного конкретного человека. Остальные меня не интересуют в романтическом плане.       — Даже стрёмно спрашивать, кто это.       — Скажем так, — Мэгги снова переходит на немецкий, расплываясь в довольной улыбке, — мне начал нравиться тяжёлый люкс.       Ники разочарованно ноет пуще прежнего, слишком расстроенный сложившейся ситуацией, чтобы вдуматься, про кого идёт речь таким самодовольным тоном. Миньярды, может, и уловили, но комментировать это явно никак не собираются. Вместо этого Аарон выбирает поддеть Ники:       — Неудачник расстроился, что встрял на двадцать баксов. Он очень в тебя верил, знаешь ли.       — Ты оставишь меня банкротом, Мэгс, — Ники состраивает жалобное лицо, прикинув неутешительные суммы, которые он уже успел проиграть в ставках на неё.       Мэгги мстительно улыбается — так ему и надо. Впрочем, споры на её ориентацию её забавят больше, чем ставки на отношения с Кевином, так что настроение это не портит. Она интересуется с искренним весельем:       — Кто выиграл-то?       — Рене, — сухо отзывается Аарон, — она не повелась на то, что ты в первый же день пускала слюни по Кевину, и поставила на то, что ты би. Дэн была уверена, что ты гетеро.       — О, они рассказали про наш разговор?       — Ну-ка, что за разговор? — вмешивается Ники, перебивая уныние жаждой новых сплетен.       — Мол, не будь Кевин мудилой, она бы ему отсосала.       — Не так я сказала, — Мэгги важно упирается руками в бока, ничуть не смущённая, — я точно помню, что не договорила. А сказать я хотела, что…       — Да всем плевать.       — Вообще-то мне интересно! — возмущается Ники.       Мэг не заканчивает свою реплику, специально оставив Ники в неведении, и со злодейским хохотом скрывается в недрах магазина в поисках костюма. Кевин мельком проводит её взглядом, отходя дальше от остальных — эти разговоры оставили странное послевкусие, но всё, о чём он может думать, это странные отношения между Мэг и Эндрю. Эндрю идёт за ним следом, удивительно-нейтральный к происходящему — ни слова против неё не вставил, не послал Нила далеко и надолго с его предложением.       — Ты решил свои проблемы с ней? — делает предположение Кевин, обращая всё внимание уже на Эндрю.       Эндрю притворно удивляется:       — У меня были какие-то проблемы с кем-то? Впервые слышу!       — Не язви, Эндрю. Я задал конкретный вопрос.       — Когда я взялся за Мэтта, тебе было плевать. Нил? Ты втихую водку хлестал. Не помню, чтобы ты возмущался, когда это были Дэн, Рене… Мне продолжать?       Кевин сглатывает. Своё лицемерие и выборочное хорошее отношение осознаёт получше многих, но не видит в этом проблему. Он не обязан со всеми хорошо себя вести и быть паинькой.       — Ты же уже всё решил в Сумерках. В чём дело?       Эндрю пожимает плечами. Отвечать он явно не намерен, но Кевина резко осеняет:       — Ты прицепился к ней не только из-за меня или Ники. Дело в Добсон, верно? — он хмурится от своей же догадки. — Ты думаешь, что она до сих пор торчит?       Эндрю вздыхает с видом «господи, ну за что мне это всё». Крутанулся на месте, оглядел магазин, а после, видимо, что-то в голове таки встало на месте, раз он решил ответить:       — Вряд ли. Но есть что-то кроме этого. Я думаю, что твой дружок Рико знал что-то интересное про неё, учитывая её реакцию на банкете.       Напоминание о Рико заставляет его отойти на шаг.       Да, он знал. Конечно он что-то знал — не мог не. Если или когда Рико сочтёт это необходимым, всё, что он узнал про Мэг, станет доступно общественности. Возможно, действительно будет лучше, если она сама обо всём честно расскажет до того, как Рико решит, что слишком давно не портил им всем жизнь.       — Загибай пальцы: с тобой она лучшая подружка, играющая в экси и увлекающаяся историей. С Ники — лучшая подружка-лесбиянка, рассказавшая про свою трагическую любовь с бывшей, но умолчавшая о своей любви к членам. С Элисон — лучшая подружка для шоппинга… О! С Рене она может быть лучшей подружкой христианкой, если захочет. Мне продолжать?       Кевина хмурится.       — Нет.       — Ты реально такой наивный, что думаешь, словно бывшая наркоманка и суицидница будет такой?       Эндрю запихивает руки в карман. Спорить с ним, когда он уже сам всё с собой решил, всегда было бессмысленной затеей.       — Мне плевать, что ты решил, словно вы такие охуенные друзья, просто потому что она тебя нахрен не шлёт. Если мне не понравится наш следующий разговор с ней — ей пиздец.

***

      Если бы её спросили честно, она бы сказала, что ей её главный психиатр в Шарите совершенно не нравился — к ней были приставлены многие, многие отслеживали её прогресс, но именно он отвечал за неё в полной мере и следил за лечением с самого начала и до самой выписки, которую сам же и одобрил. Это был пожилой мужчина, от которого пахло терпким табаком и он постоянно опаздывал и забывал что-то, и, стоило только зайти в кабинет, он хлопал себя по карману, а следом виновато признавался, что снова оставил что-то очень-очень важное в другом конце больницы. По этой причине они редко в начале проводили сеанс в кабинете — он приглашал её прогуляться вместе.       Только после она поняла, что он отучал её от строгих расписаний, рамок и контроля. Он показывал ей, что так тоже можно — своевольно, свободно и искренне.       Первый месяц госпитализации она жила от утренних процедур до вечерних. Ложилась спать ровно по расписанию. Это успокаивало её — сколачивать себе удобный загон из ограничений, чётких правил и рамок, и каждый раз, когда психиатр за руку выводил её из этого загона, она чувствовала беспомощность — злости не было из-за ударной дозы таблеток, на которые её тогда посадили.       Лучше от этого не становилось.       И наркозависимость, и лечение заставили её осознать, что она ненавидит, когда что-то влияет на восприятие. Ей не нравилось искусственное отупление искренних чувств — её устраивало справляться с этим своими силами. Её выворачивало наизнанку от осознания, что причина стабильного состояния — таблетки, а не собственная воля, но говорить об этом прямо не разрешала себе.       Даже если врач хорошо к ней относился, она мысленно вспоминала оценивающий взгляд своей родни и не могла избавиться от отвращения ко всему происходящему. Сколько бы её не убеждали в том, что в жалобах и проблемах нет ничего постыдного, в ушах стояло причитание бабушки Эдды, принявшей её в свой дом; в аэропорту она обняла её за лицо, поцеловала в лоб и спросила, как она, приближённая к Богу, посмела сбиться с пути. Когда-то бабушка Эдда очень обрадовалась, что Маргарет выбрала изучать теологию, не восприняв это как протест семье — она всегда была крайне религиозной и верующей. После она сильно в ней разочаровалась, но согласилась присмотреть за ней и проследить, чтобы нерадивая внучка встала на путь исправления.       Перед каждым началом приёма, который он таки проводил в кабинете, врач учтиво спрашивал:       — Сегодня вы хотите говорить?       Она всегда цеплялась взглядом за случайные предметы, чтобы не дать вниманию ускользнуть. Иногда это были новые безделушки на столе. Иногда — неровности на потолке. Зависело от того, в каком настроении она была.       — Не особо.       — Может, что-нибудь отвлеченное? Расскажите, например, что сегодня было на завтрак.       — В этом есть смысл?       — Конечно. Вы можете рассказать мне обо всём, что сочтёте нужным — я буду только рад, если вы найдете в себе силы для будничных разговоров. Так что насчёт завтрака?       — Не помню.       Это продолжалось из раза в раз; на неё не давили, с трудом добившись от неё хотя бы этого. Их устраивал такой результат после двух неудачных рецидивов — сначала в Штатах, после и в Германии.       Но она сдалась, когда врач впервые попросил рассказать её о моментах своей жизни, когда она была счастлива. Она тогда не ответила, разрыдавшись от внезапного осознания, что у неё ничего в жизни не осталось. У неё не было больше карьеры, она больше не была студенткой Гарварда, у неё больше не осталось никого, кого она, обманывая саму себя, звала близкими людьми. От неё отреклась семья, сослав её к религиозной фанатичке, словно в наказание за то, что в своё время пошла против семьи и несерьёзно выбрала изучать теологию. Каждый её маленький бунт против семьи не заканчивался ничем хорошим. Из раза в раз они находили способ проучить её, чтобы напомнить, что, на деле, Маргарет Хейз ничего не стоила.       Врач был первым, кто заговорил о возможной связи с другими родственниками, дальними и не связанными с Хейзами. И сам же сумел договориться о возможности поговорить с далёкой двоюродной тётей.       Она не чувствовала себя так, словно заслужила право на искупление. Не заслужила право на нормальную жизнь. Не заслужила право на заботу и искреннее понимание. Потому убедила себя, что обязана быть для Бетси идеальной и беспроблемной, чтобы она не пожалела о своём решении ввязаться в эту сомнительную авантюру.       Образ бесстыжей, яркой идиотки по имени Мэгги Добсон идеально подходит для этого. Улыбчивой, довольной, шутливой и отпустившей своё прошлое. Притворство началось с малого, и постепенно всё проще удавалось вести себя так, словно никакой Маргарет в её жизни взаправду не было, даже если на деле это было равносильно тому, чтобы ночевать в одной комнате с трупом — самообман работал только до определённой черты.       Ей понравилось быть Мэгги, даже если поначалу не могла не вспоминать, что последние несколько лет откликалась на совершенно другое сокращение.       — Пегги… Эй, Пегги.       Она помнит: ночной Нью-Йорк, мост, бесконечная вереница проезжающих мимо машин, расчерчивающих темноту светом от фар, и больше никого, кроме Бриджит. Это был их последний разговор наедине — следующим утром должна была состояться игра, ради которой Маргарет подписала отказ от ответственности и решила играть с травмой.       Она не могла уснуть, а ещё в ней было столько обезбола, что начинало тошнить; она понимала, что ни за что в жизни не отыграет следующий матч без последствий, и знала лучше, чем кто-либо, что отказаться от игры не вправе. Она была обязана вырвать золото зубами, если это потребуется — сдохнуть, но победить.       Бриджит всегда была с ней. Всегда, всегда, всегда — они были неизменными спарринг-партнёршами по теннису, чей бешеный ритм тренировок больше никто не выдерживал, и они вместе учились, ели, ходили на каток, в бассейн. Даже ночью — Бриджит жертвовала сном, чтобы всегда, всегда быть рядом с Маргарет, словно если она отведёт взгляд хоть на секунду — всё будет зря. Даже когда Маргарет была с Евой и Адамом те моменты, когда у неё был намёк на свободное время, Бриджит писала ей, спрашивала, как проходит её день, присылала новости по теннису, которые её могли бы заинтересовать. Она приходила на тренировки, даже когда не могла тренироваться из-за очередной травмы, и просто была там, рядом.       Она была рядом и тогда в Нью-Йорке, когда Маргарет выворачивало от боли и осознания, что она на грани неудачи, которую никогда себе не сумеет простить.       Бриджит было весело. Свои игры она уже отыграла и проиграла, но совершенно не сожалела по этому поводу — она смеялась, раскинув руки и пританцовывая вдоль пешеходной части, пока Маргарет так и застыла в самом начале, до боли в руках вцепившись в парапет.       И тогда ей впервые в жизни стало по-настоящему страшно.       Бриджит, что провела с ней столько времени, не могла не знать этого. Она тогда подошла к ней, по-дружески похлопала по плечу, и наклонилась так, чтобы заглянуть ей в лицо. Она улыбалась тогда — впервые за долгое время искренне и счастливо:       — Я так жду завтрашнюю игру… Я так надеюсь, что ты облажаешься, Пег. Я знаю, что ты облажаешься. Но ты заслуживаешь этого, понимаешь? Это было бы несправедливо… так несправедливо, если бы ты всё-таки получила своё.       Возможно, Бриджит во всём была права.

***

      В райские сумерки, аккурат после гостевого матча, они приезжают на трёх машинах; после очередного сомнительного матча последнее, что Мэг хотела делать, это садиться за руль, но ещё меньше она хотела жаться в одной машине с кучей народа, когда вера в свой самоконтроль даёт сбой.       Ей нужно пространство для самой себя, но она всё равно предложила взять с собой кого-нибудь ещё просто для вида — никого из монстров, очевидно, к ней не отпустили, но Рене неожиданно согласилась поехать вместе. Вместе они смотрятся крайне забавно; красная шапочка и вампирша. Действительно идти в секс-шоп не хотелось, пришлось довольствоваться скромным минимумом — не самым откровенным платьем и плащом в лучших традициях пафосных готических вампирш.       До клуба доезжают в тишине — Рене весь путь думала о чём-то своём, глядя в окно, а Мэг не торопилась разбавить молчание своим привычным балабольством, и всё же чьё-то молчаливое присутствие странным образом утешало больше, чем она могла себе представить.       Рене терпеливо ждёт, пока Мэгги закончит с парковкой, и прежде, чем они воссоединятся с Элисон и Ники у входа, интересуется:       — Тебе в самом деле не холодно?       Мэг навеселе пожимает плечами, хлопнув дверцей машины.       — Буду надеяться, что этим вечером меня согреет горячий охотник на нечисть.       Напоследок смотрится в зеркальце — причмокивает густо накрашенными губами, чуть поправляет небрежный макияж, имитирующий размазанную кровь. Она выглядит хорошо — всегда, всегда выглядит хорошо. Умом это понимает, но всё равно не может сдержать тяжёлого вздоха. Вместо лишних размышлений позволяет Рене увести себя в клуб — она идёт впереди, как красный путеводный огонёк, и стоит только оказаться внутри, в окружении множества людей и оглушительной музыки, становится легко забыться.       Когда они подходят к столику, отвоёванному другими лисами, выпивка уже стоит; Мэг примечает оставленный для неё коктейль, на который она налегала в прошлый раз, и про который высказалась, что он полностью соответствует её вкусу. Не приторный, не горький — с кислинкой.       С первым опрокинутым шотом становится проще перебить привкус сладкого на языке. Со вторым — становится почти искренне весело. Когда не удаётся считать дальше, становится совсем хорошо. Элисон с Дэн вытаскивают её на танцпол, а она и не думает сопротивляться, успев между танцами несколько раз несерьёзно пофлиртовать с теми, кто додумался пошутить про желание стать донорами крови. Глупый флирт здорово улучшает настроение, потому обратно к столику она возвращается с искренним смехом, даже не вдумываясь в мимолётный разговор с Ники.       За столом, как их и оставили, остался Эндрю с Кевином, а у перил отсвечивает Нил, не поддавшись суматохе клуба. Мэг с Ники подходят как раз в тот момент, когда там оказался и Аарон, отлучившийся от всеобщего безумия, чтобы опрокинуть в себя ещё несколько шотов.       Ники, бодро залпом выпив свой стакан, бросает взгляд на Кевина, а после, когда они чуть отходят от стола, внезапно спрашивает на немецком:       — Тебе реально нравится Кевин? Типа… без шуток?       Алкоголь достаточно развязывает ей язык, но недостаточно, чтобы назвать всё своими именами и отказаться от шуток — Мэгги последний человек, которого стоит просить о таком. Она вспоминает недавний разговор с Рене, что вкладывала в свой вопрос совершенно другой смысл, но Ники Мэг отвечает точно так же, как и ей:       — Я бы съела его десертной ложкой, — Мэгги оглядывается на Кевина, а после жмурится, словно ей невыносимо смотреть на него, — он такой сладкий. Он похож на шоколадный пудинг.       Пусть они и сделали шаг от стола, но Аарон всё равно брезгливо косится на них, всё услышав. Понимает, что если задержится ещё хоть на миг рядом — услышит то, что слышать не желает, и его стошнит.       Его останавливает вопрос Кевина:       — О чём они говорят?       Он знает, что о нём; иначе он бы не замечал столько взглядов, брошенных в его сторону украдкой. Иначе не слышал бы своё имя. Аарон брезгливо кривится.       — Я уверен, что Мэг готова тебе прямо здесь отсосать. Надеюсь, я не услышу продолжение её фантазий и не увижу их исполнение.       Кевин растерянно смотрит вслед ушедшему Аарону. Снова просто издевается? Обдумать эту мысль не даёт сама Мэгги — она оказывается возле столика с подачи Ники, что подтолкнул её к этому, сиятельно улыбается ему, а после хватает за руку, потянув на себя.       — Пошли, Кевин! Задницу скоро отсидишь. Я украду его, договорились? Обещаю вернуть целым!       Эндрю бросает на неё косой взгляд, но позволяет уволочь к бару — Кевин не уверен, как к этому относиться, учитывая их своеобразные отношения, но не сопротивляется. Из-за выпитого алкоголя ли, или из-за того, что это Мэг — сам не знает.       У бара приходится подождать, но Мэг это не смущает. Она отпускает руку Кевина, опирается на барную стойку, и довольно кивает в такт громкой музыке, кокетливо отшивая всех, кто пытается с ней познакомиться. Кевин, стоит только одному из стульев у стойки опустеть, тут же занимает его — он далёк от звания самого трезвого человека в клубе, и едва понимает, как Мэг, после такого количества алкоголя, ещё может танцевать.       Взяв свой бокал и придвинув ближе стакан Кевина, наклоняется к нему почти вплотную, чтобы он точно услышал:       — Ты даже не представляешь, скольких мне пришлось за сегодня отшить. Кажется, каждый из них уверен, что до него никто не подставлял мне свою шею с предложением укусить.       Кевин едва вдумывается в её слова, мутным взглядом глядя через её плечо на весь остальной зал. Мэг настолько близко к нему, что он чувствует почти выветрившийся запах духов и тепло её разгоряченного танцами тела.       — Тебе это не интересно?       — Я же говорила! Обет умеренного целомудрия, — она хохочет, залпом выпивая коктейль, оставив стакан на стойке, — если бы мне всё это предложил один конкретный человек — разговор был бы совсем другим.       Мэг отстраняется, но не сводит с него взгляда. Красивая. Эта мысль появляется в голове не как оглушительное осознание, а как факт, который он всегда знал — она красивая, что растрёпанная после тренировки, что повседневно-бесстыжая, что в карнавальном костюме с фальшивой кровью. Она красивая сейчас, пока смотрит прямо на него, с блестящими глазами и кажется, словно остальные люди в клубе для неё не существуют.       В Кевине хватает алкоголя, чтобы появилась смелость сказать ей то, о чём думал последние несколько дней:       — Только со мной ты позволяешь себе столько. Больше ни с кем ты так не откровенничаешь. Почему?       Она не прекращает улыбаться, даже когда осаждает его:       — Ты решил, что ты ближе мне, чем Бетси?       Кевин пристыженно смолкает. Мэг замечает это, смеётся — её едва слышно из-за громкой музыки, но они провели уже столько времени вместе, что каждую не интонацию выходит воспроизвести по памяти.       — Пошли! Потанцуем.       — Я не…       — Пошли-пошли! Ты большой мальчик, не затопчут тебя.       Она снова хватает его за правую руку и волочит за собой, расталкивая всех перед ними. Почти выводит его к танцполу — музыка становится оглушительно громкой. Они в полушаге от главного веселья, но Мэгги внезапно замирает, останавливаясь на полпути.       — Кевин… прости.       Кто-то в толпе закричал, а остальные подхватили, делая атмосферу ещё невыносимее. Это заставляет Мэг снова подойти к нему вплотную, чтобы он мог услышать её:       — Я соврала. Я постоянно вру.       Кевин жмурится от ярких огней и раздражающей головной боли, но не может заставить себя сказать, чтобы они шли обратно — к Эндрю, туда, где тише и спокойнее. Не может отстраниться, пока Мэг аккуратно держит его за запястья и мягко улыбается.       — Ты…       Чтобы расслышать слова Мэг, нужно старательно прислушиваться, а самой ей — кричать, но она, всегда уверенная и громкая, внезапно сходит едва ли не до шёпота:       — …нравишься. Очень. Очень.       Кевин хмурится, переспрашивая:       — Что?..       Нравишься.       Мэг мотает головой, словно сказала глупость, словно всё происходящее не имеет смысла. Не слышно, как она смеётся, но Кевин видит, как вздрагивают её плечи, и что-то в этой ситуации кажется ему отвратительно-неправильным.       Ты мне нравишься.       Очень.       Очень.       Кевин машинально отшатывается от Мэг, сбрасывая её хватку прежде, чем понимает, как это выглядит со стороны, и прежде, чем до конца осознаёт эту мысль. Дёргается от неё, словно от возможного удара.       И только затем замечает, что Мэг позволяет себе отпустить извечную, словно приклеенную улыбку. Может, пьян, может, одурманен атмосферой клуба, но не может не понять, насколько это её задело — она впервые за всё время смотрит на него так обиженно, словно не до конца верит.       Её это задело. Задело так, что даже когда умудряется вернуть улыбку — уже не верится в её хорошее настроение, особенно когда она сама отходит на шаг, увеличивая между ними расстояние.       Кевину нужно что-то сказать. Сказать, что дело не в ней, а в нём; сказать, что он круглый дурак, полный идиот, совершенно не умеющий нормально общаться с людьми за пределами корта.       Ему нужно, необходимо сказать, что последние несколько дней он провёл в ужасающем осознании, что если Рико узнает, насколько ему нравится проводить с ней время — он её уничтожит, как Сета, но более изощрённо, злее. А следом отыграется на чувствах самого Кевина, как было с Теей.       Он никак не может избавиться от ощущения, словно за ним постоянно, круглосуточно наблюдает Рико, который всегда решал всё за него, будь то его роль в команде или секс. Понимает, понимает — он дёрнулся, потому что совершенно не против близости с Мэг.       Но Рико не разрешал ему испытывать симпатию к ней. Не разрешал приближаться к ней.       Мэг отмирает первой, за плечо подтолкнув его в сторону столиков, намекая, что они возвращаются. Стоит отойти от эпицентра музыки, даже дышать легче становится. Кевин пытается заговорить с ней:       — Мэг…       — Всё хорошо, — она со смехом перебивает его, мотая головой, — забей.       — Ты…       — Забей, Кевин.       И звучит она так, словно предлагает забить не на эту нелепую ситуацию, недоразумение, а на неё саму. На её чувства. На её реакцию. Повторяет это, словно заодно старается убедить и себя. Как только возвращает его в поле зрения Эндрю — не задерживается больше ни на секунду рядом.       После — после заскакивает в туалет, игнорируя посторонних людей, и протискивается сквозь пьяные тела к раковине, чувствуя себя отвратительно-трезвой и осмысленной для происходящего, несмотря на количество выпитого алкоголя.       К горлу подступает тошнота, стоит только посмотреть на себя в зеркало. Мэг остервенело откручивает кран и резко стирает весь макияж, от которого почувствовала отвращение, но даже когда вода перестала краситься в красный — тошнота никуда не делась, только усилилась. Тыльной стороной ладони она проводит по лицу, словно пытается смахнуть с себя дурноту, но ничего не помогает.       Она помнит, как от неё шарахалась малышка Джоан. Она помнит, как вздрагивала и тупила взгляд Ева, когда боялась, и Адам никогда не вставлял слова поперёк по той же причине.       Боялись. Все они её боялись.       Кевин её боится. Вернее, не её — она ему даже ничего не сделала. Он не знает о ней ничего, выходящего за рамки скандальных статей. Но Кевин всё равно боится — чего-то абстрактного, о чём Мэгги не знает.       И всё равно не может не воспринимать на свой счёт. Может, она просто оправдывает саму себя, как обычно, и Кевин отшатнулся, просто потому что ему противно. Мерзко. Может ли она осуждать? Она сама собой брезгует. Мэг касается шеи, пытаясь избавиться чувства удушья, и шального взгляда от зеркала не отводит. Запускает руку в короткие волосы, оттягивает у корней.       Под ногтями зудит от желания вцепиться в свои же руки.       Она чувствует злобу. Такую яркую, почти химозную — словно в её крови снова намешана ядерная бомба из всевозможных веществ. Приходится напоминать себе дышать, вдох-выдох — это куда проще, когда она всего лишь злится, а не наизнанку выворачивается от ломки.       Вдох-выдох. Вдох-выдох.       Дыхание выходит нервным и тяжёлым. Мэгги нервно проводит языком по клыкам и не может не рассмеяться.       Мэгги Добсон — самый послушный пациент.       Мэгги Добсон — самый послушный пациент.       Мэгги Добсон — самый       блять       послушный пациент.       Пальцы немеют от того, насколько сильно она вцепилась в край раковины. Кажется, словно сердцебиение такое же быстрое и громкое, как и биты; едва может расслышать за ним, как кто-то спрашивает у неё, всё ли в порядке.       В голове мелькает яркая, мимолётная, как фейерверк, мысль: злость можно вымещать не только на себе, но и на других.       ты       так       уже       делала.       Запястья обжигает фантомной болью; Джоан тогда расцарапала их в кровь, когда Маргарет, держа её за лицо, заставляла смотреть прямо в зеркало.       Игнорируя недоумённых девушек, обратившихся к ней, Мэг выскакивает из туалета, а следом и из клуба; пытается отдышаться на свежем воздухе, пытается прийти в себя. В ушах звенит, а мысли никак не проясняются. Машинально доходит до парковки, подальше от всех, и, едва отличив свою машину от остальных, тяжело оседает на бордюр.       Вдох-выдох, давай, это же не сложно.       Момент, когда с ней оказывается кто-то рядом, кажется ненастоящим; Мэг не доверяет своему рассудку, когда видит перед собой полосатый костюм. Успевает подумать, что лучше бы это были галлюцинации, но Эндрю, вполне настоящий и реальный, начинает говорить:       — А я тебе говорил — нянька для Кевина это очень специфичная профессия, не все выдерживают даже полставки.       Мэг не поднимает взгляда с его обуви, смотрит перед собой, но словно сквозь; злости, впрочем, хватает, чтобы вспомнить, как говорить:       — Отъебись, ёбаный Миньярд.       — Долго же ты притворялась, — Мэг слышит, как щёлкает зажигалка, — всё, закончилась клоунада и игра в друзей?       — Отъёбись, ёбаный Миньярд.       — Ай-яй, повторяешься.       Эндрю небрежно садится перед ней на корточках, щёлкает перед её расфокусированным взглядом пальцами, привлекая внимание. Мэг так и не поднимает на него взгляда, а Эндрю не оставляет много времени на размышления:       — Хочешь продолжить наше славное собеседование, раз ты в таком хорошем настроении?       Раздражение по отношению к Эндрю становится таким сильным, что затмевает всё остальное. Она пытается резко подскочить и схватить его, наплевав на всё, но он без особых усилий заставляет её оставаться на месте, совершенно ничего не чувствуя по отношению к тому, с какой ненавистью Мэгги посмотрела на него.       — Что тебе нужно от меня? Я всё рассказала в первый раз, и ты тогда решил оставить меня в покое.       Эндрю разочарованно цыкает и мотает головой.       — Условия поменялись, понимаешь? Если бы ты дальше не отсвечивала и не лезла к Кевину, мне было бы всё равно. Но ты очень нагло влезла в мои заботы. Я немного справки навёл… интересно получается, что все люди, что были с тобой связаны, плохо кончили, а? А теперь ты играешь со всеми лисами лучшую подружку, как будто ничего и не было. Но что будет, когда тебе надоест?       У всех ошибок Мэгги есть имена и фамилии.       Ева Хилл. Адам Райт. Бриджит Росс.       Джоан Хейз.       — Я ненавижу всех, кто был связан со мной, — внезапно признаётся, с силой обхватив одну руку второй, нервно улыбаясь, — я ненавижу каждого из них. Я была бы рада, если бы все они сдохли. Знаешь что? Да, я напоследок испортила жизнь всем, кому могла, и ни на секунду не пожалела об этом, потому что они заслужили. Они не имели права жить дальше, как ни в чем не бывало, когда мне было плохо. Но знаешь что?       Голос внезапно становится хриплым, а глаза становятся влажными. Она готова расплакаться, как полная дура, впервые решившись произнести истину, которую слишком долго отрицала.       — Себя я всё равно буду ненавидеть больше, чем их, независимо от того, каким именем называюсь.       У всех ошибок Мэгги были свои жизни, свои проблемы и поганая жизнь. Ей было бы намного проще их ненавидеть, если бы она не знала причины, по которым они все оказались там, где оказались. Все они были людьми, что встретились в совершенно неправильное время с неправильной Маргарет. И не менее неправильная Мэгги не может заставить себя заткнуться:       — Меня так выбесило, что ты близок с Бетси… Я разозлилась от одной мысли, что кто-то настолько хорошо с ней ладит, потому что Бетси это всё, что у меня есть, но я не чувствую, что заслужила её доброту к себе. Ты бесишь меня, Эндрю. Совершенно, блять, невыносимо бесишь до трясучки, потому что я понимаю, что даже ты лучше чем я, и меня просто выворачивает от этой мысли.       Эндрю её внезапный монолог с признаниями не впечатляет. Он продолжает спокойно курить, задумавшись о своём и не посвящая Мэг в свои мысли, которые её, впрочем, совершенно не волнуют, пока она даже в своих не может разобраться. Уже даже не понимает, что на самом деле чувствует — злость или желание разрыдаться, как последняя дура. Может только хрипло спросить:       — Ты же ничего мне не подсыпал в пойло?       — Мог бы — мозгов тебе подсыпал, — фыркает Эндрю, поднимаясь на ноги, и, словно предыдущего разговора не было, буднично предлагает, — позвонить Би?       — Нет, — резко выдаёт Мэг, поднимая на него голову, — нет, блять, нет, нет, не смей, только не Бетси. Я не…       Мэг обрывает себя на полуслове, а Эндрю выгибает бровь. Намекает, чтобы договорила.       — Я не хочу, чтобы она видела меня такой. Не хочу, не хочу, не хочу… она думает, что я куда в большем порядке, чем я есть на деле. Иначе мне бы не сошёл с рук отказ от таблеток. А я хочу быть чистой, понимаешь? Отдавать себе отчёт и чувствовать, что жизнь действительно в моих руках… Как ты живёшь столько лет на таблетках? Я после полугода готова была удавиться ими.       Эндрю ей не отвечает, только предлагает альтернативу:       — Ваймак?       — Я убью себя, если ты ему позвонишь.       Эндрю фыркает. Оба знают, что если узнает Ваймак — узнает Бетси. Они, вроде как, в ответе за ту, которую вместе притащили к ним. Мэг хочется вслух попросить бросить её. Просто бросить, ничего не делать с этой ситуацией. Другие могли это сделать. Но Эндрю в достаточной степени ублюдок, чтобы посмотреть, как она исполняет свою угрозу. Просьба застревает в горле. Она не хочет, не хочет, чтобы её снова оставили одну, но в ней искренности осталось всего ничего, а Эндрю — самый неподходящий человек в мире для искренности.       Иначе он бы не ушёл так просто, оставив её одну. Некоторое время уходит на то, чтобы осознать, насколько легко он действительно бросил её, но удивления нет, только противное чувство разочарования — в себе, в случившемся…       Красное пятно, замаячившее на стоянке, трудно не увидеть; Рене некоторое время плутает, бродя между неровных рядов машин. Заметив Мэгги — чуть прибавляет шаг, быстро оказываясь рядом.       — Эндрю мне ничего толком не объяснил, но…       Не договаривает — только наклоняет голову, быстро окидывая её взглядом. Понимает, что, возможно, не стоит ничего спрашивать, увидев и мокрые глаза, и небрежно смытый макияж, и жалобный взгляд брошенной собаки. Вместо расспросов — протягивает руку, чтобы помочь встать.       — Дашь мне ключи от машины? Я отвезу тебя обратно.       Мэг дрожащими руками хлопает себя по карманам. Не может нащупать ключи, как бы не старалась — рук совсем не чувствует, а голова, стоило только встать, закружилась, напоминая о выпитом алкоголе и собственной дурости.       В таком состоянии запросто упускает момент, когда всхлипывает в первый раз. Понимает, что плачет, только когда Рене аккуратно обнимает её за плечи и, аккуратно спросив разрешение, сама выуживает ключи. Отводит до пассажирского сидения, ждёт, пока она сядет, а затем — ловко обходит машину и садится за руль. Ничего не говорит, ничего не спрашивает, и от этого Мэг становится ещё хуже. Утыкаясь лицом в ладони, только и может, что повторять:       — Прости. Прости, прости…       — Всё хорошо, Мэгги.       Это звучит почти как мантра; если достаточно долго повторять, что Мэгги в порядке, то рано или поздно так оно и окажется.       Однажды это почти сработало.

***

      То, что её внезапная пропажа с вечеринки не пройдёт бесследно, Мэг прекрасно понимала, но всё же понадеялась на то, что команда, похмельная и крайне довольная прошедшим вечером, позволит ей некоторое время играть в молчанку.       Дэн вылавливает её уже с самого утра. Мэгги, чтобы не мешать отсыпаться Элисон, ушла в гостиную вместе с конспектами, решив подготовиться к грядущим лекциям, раз больше ничем не хотелось заниматься. Эталон умиротворения — её не волнует ни ходящая перед глазами туда-сюда Дэн, ни что-либо ещё в этой жизни. Мэгги, когда не хочет говорить, может быть чертовски упрямой и непробиваемой — неудивительно, что Дэн надоедает первой. Она возвращается с кухни вместе с баночкой пива и садится на второй диван. Начинает допрос не сразу — дожидается, Мэтта, вежливо постучавшегося прежде чем зайти. Они обмениваются приветствиями, а затем Дэн таки спрашивает:       — Мы тебя потеряли вчера. Случилось что-то?       Мэгги, изображавшая из себя крайне увлечённую студентку, с удивлением отвлекается от своей тетради смотрит на Дэн так, словно понятия не имеет, о чём речь.       — Нет, всё хорошо. С чего ты взяла?       Мэтт садится на подлокотник её дивана. Признаётся:       — Мы переживали. У вас с Эндрю что-то было, да? Он ни в чём не признался, только намекнул, что всё в порядке. Ещё и Рене толком ничего не сказала…       Знала бы она сама, как объяснить случившееся.       — Простите, мам, пап. В следующий раз сначала спрошу разрешение, прежде чем отлучиться.       Дэн фыркает, явно повеселев. Встаёт со своего места, подходит ближе.       — Не язви, — она треплет ей волосы, — мы же правда переживали. Точно ничего не случилось? Если Эндрю распоясался, ты можешь сказать мне — я с ним разберусь.       — Всё в норме, — беззаботно отвечает Мэг, примирительно улыбаясь Дэн, — просто устала. Режим дал о себе знать.       — Точно?       — Точно, мамуль, точно.       Дэн мстительно треплет её по волосам, разлохматив и без того растрёпанный беспорядок, и уходит обратно на кухню — возможно, чтобы взять что-нибудь для Мэтта. Сам он проводит её взглядом, а после продолжает разговор, но, к счастью Мэгги, меняет тему:       — Я знаю, что до рождества ещё долго, но… хочешь отпраздновать его вместе? Мы обычно небольшой компанией собираемся у моей матери и вряд ли в этом году планы сильно поменяются. Можешь присоединиться, если хочешь. Познакомимся наконец нормально. Или ты хотела праздновать с Бетси?       Мэгги улыбается.       Единственное, что она сейчас хочет, это оказаться как можно дальше от лисьей башни, норы, Кевина, блять, Дэя и экси.       — Я ещё не думала об этом, но с радостью приму твоё приглашение. Спасибо, что избавляешь меня от мук выбора.       Как только Мэтт с Дэн убеждаются, что всё в порядке, Мэгги со спокойной душой выскальзывает из комнаты, оставляя их наедине. Знает, что они не против её компании и с радостью бы поболтали с ней ещё, но она хочет проветриться. Поменяв тапочки на кеды, набрасывает на себя кофту и спускается вниз, попутно поздоровавшись со спортсменами, которых по именам не знает, но часто пересекается по утрам.       Небольшая прогулка по территории общаги позволяет ей развеяться, но не приносит ясности. Она окончательно перестала понимать, что в самом деле хочет от всего происходящего, чувствуя себя до невозможности глупо от случившегося.       Когда она решает вернуться к общагу — как назло пересекается на стоянке с вернувшимися Монстрами, что лишь сейчас вернулись, переночевав в Колумбии. Эндрю ни слова ей не говорит, словно и не заметил вовсе, в отличие от Ники, что перехватил её и отвёл в сторону, чтобы поговорить.       — Что вчера случилось, Мэг?       — О чём ты?       Ники хмурится. Звучит обиженно и как-то отчаянно:       — Прекращай.       Мэгги чувствует вернувшееся раздражение, и прежде, чем успевает усмирить его, улыбается и беззаботно спрашивает:       — А ты когда прекратишь заёбывать и лезть не в своё дело?       Не больше секунды требуется, чтобы осознать, насколько обиженно Ники выглядит. Она задела его. Конечно, блять, она задела его.       И это рикошетом прилетело в неё же.       Она нервно хватается за голову, ерошит и без того растрёпанные волосы.       — Блять. Блять, Ники, прости…       С силой жмурится, пытаясь прогнать вновь вернувшееся чувство отвращения к себе — она стала слишком много перед всеми извиняться. Раньше — и клещами не вытянули бы из неё даже дежурное извинение для галочки, а теперь сыпит ими так часто, что обесценивает каждое слово.       Особенно с Ники.       Он хмурится ещё больше:       — Что тебе Эндрю наговорил?       — Дело не в Эндрю.       — Но…       — Дело правда не в Эндрю. Я впервые готова его защищать, так что ты можешь мне поверить, просто… — Мэг нервно выдыхает. Нужно было остаться с Дэн, чтобы хоть немного отсрочить разговор с Ники. — Просто я не знаю. Не знаю что тебе сказать. Мне нужно время, понимаешь? Мне нужно время подумать и понять… вот это всё.       Ники, может, и хотел поспорить, но не стал. Вместо этого он вздыхает — и кивает. Несмотря ни на что решает поделиться:       — Я ещё никому не говорил, но… мне звонила моя мать. Предложила вместе с братьями встретиться, что-то типа семейного примирения. Я ещё не знаю, что из этого получится, и согласятся ли они, но точно случится какой-то пиздец… В общем, давай поговорим после этого? У тебя будет время отдохнуть от всего случившегося, а у меня накопится куча сплетен для обсуждения. Как тебе идея?       — Звучит… хорошо, — признаётся Мэгги, бросив взгляд на Ники, — ты точно не в обиде?       — Не, — Ники отмахивается, — у самого голова другим забита сейчас. Я как представлю, что будет, если Эндрю встретится с моими родителями…       — Не переживай, — Мэгги оттаивает, по-дружески потрепав его по плечу, — всё обязано пройти хорошо. А мы потом вместе посмеёмся с этого.