Глава 8: Навеки, пока не погаснут огни в сердцах каждого из нас

Со дня последних неприятностей не прошло столь много времени, сколько б я желал. Но было это не потому, что последующие дни оказались унылыми, от чего и длились вечностями, а потому, что жизнь решила расщедриться и преподнести мне зверя, который не будет потешаться надо мной из-за моих странностей, не будет желать меня избить или что-то прочее, а будет видеть во мне луч света в своём тёмном царстве – будет видеть во мне друга. И не только я стал для кого-то другом: она стала для меня другом тоже. И, впервые за девять лет, я плакал не из-за печали или страха, не из-за безысходности или боли, а из-за счастья – у меня появился друг. По началу я совсем не думал, что между мной и Юми возникла именно такая связь: я не воспринимал её хоть как-то и всячески избегал любой связи с ней, делал вид, что её не существует в принципе. Но на такой каприз она не стала злиться, наоборот, она продолжала те попытки поговорить со мной, дружить, но тогда я не понимал этого: я всё боялся, что в ней был какой-то подвох, ловушка, которую судьба решила обронить в случайном месте. И как я каялся, что так долго думал о ней эти сумасшествия. И вновь от знакомства с ней я плакал, но не от счастья, как в ночь того дня, как мы познакомились – безжалостное чувство стыда пожирало меня изнутри. Оно снова и снова напоминало мне о той потерянной честности, которую я предоставил ей совсем недавно, о той правде, которую я не побоялся сказать в самую первую встречу. И раз уж в доме она знает обо мне в разы больше, чем кто-либо иной, то почему я должен избегать её, боясь, что от встреч и разговоров с ней я добра не наберусь. Всю ночь не спал я от такой мысли да всю ночь я думал, что мне делать: я понимал одно – я боялся. Но чего мне было бояться? Этого я не знал. На следующий день, как я думал о своём бесчестии, будучи в другом корпусе на уроках, мои попытки избегать Юми стали куда более изощрёнными. Со стороны казалось, что я боялся её, словно огня. Порой, со стороны это выходило в полную нелепицу: чуть я заметил её где-нибудь в коридоре, чуть покажется, что она идёт в мою сторону, так я тут же пытаюсь уйти туда, где её не будет, где её взгляд меня не достанет. И нелепица эта столь полная, что ради этого я даже пробегал мимо неё. И дураку понятно, что это та глупость которой свет доселе вряд ли видеть мог, но даже так, я это делал. И я надеялся, что это будет повторяться из раза в раз, пока время нас не разлучит, но в то же время я понимал, что моей надежде дороги нет. Казалось бы, я понимал, что, рано или поздно, мы вновь встретимся лицом к лицу: будем стоять друг перед другом, и мне придётся говорить с ней. Но даже так я боялся, да не просто, а пуще прежнего. С той мысли я словно сгорал каждый раз, когда я её чуть замечу. Но как я был наказан, когда моя клоунада вышла мне же боком. Зимние дни шли своим чередом – Рождество близилось к этому миру, и все потихоньку готовились к тому, чтобы праздновать его. Но пока лишь потихоньку: действие Рождества не успело стать таким сильным, чтоб у всех от него словно головы посносило. А заметно было одно: близились контрольные работы. Походу, учителя решили, что контрольные окажутся для нас приятнейшим подарком на Рождество. Думаю, они очень сильно удевились тому, когда в классе начали сетовать и негодовать по поводу скорых проверочных. И на фоне этого я мог легко забыть об одном личном празднике, который всегда затмевался Рождеством – мой день рождения. В этот день мне бы исполнилось десять лет. Увы, но я бы не получил того подарка, который мне был нужен, но оно и не важно – я сам приблизился к тому, чтобы это оказалось возможным. Вскоре прошла контрольная работа по математике. Никогда не скажу, что она была хоть сколько-то сложной – любой дурак бы её сделал в два счёта, лишь бы желание имел. Но я-то знал, что в нашем классе есть такие дураки, которые и пальцем о палец не ударят, чтобы хоть что-то сделать. Я, ровно как и все другие, сидел за своей партой да ждал, когда раздадут наши контрольные работы. Мне было совершенно неинтересно то, насколько я её решил – не могло мне казаться, что я решил на нечто меньшее, чем максимально возможный результат. Куда больше я хотел посмотреть на лицо столь ненавистной мной компании – для этого я высматривал свина да следил за его реакцией. Какой же она была уморительной... Хахаха, ну ты и придурок! Что, так сложно хоть как-то мозгами раскидать, чтобы такую легкотню решить? Уверен, даже если бы ты списывал, ничего у тебя бы не получилось! Я смотрел на этого свина и злорадствовал. В свою очередь, он долго сидел да сверлил взглядом этот листок, словно неким магическим образом он собирался превратить свою позорную плохую отметку в хорошую. Удалось мне ещё чутка приглядеться да рассмотреть то, сколько заданий он смог сделать на контрольной. — Пхп...хахаха... Я невольно посмеялся – настолько не ожидал, что у него будет такой результат. Да ты даже самые простые задачи кое-как смог решить! Куда ж тебе меня с Юми обижать! Лучше бы сидел да пытался хоть что-то решить. К моему счастью, это был далеко не конец его выступления – оно только начиналось. По крайней мере, мне так казалось. Под сопровождение рассказа учительницы о том, какая трудная была контрольная, свин сперва начал сжимать в своих руках листок с контрольной. Казалось, он был настолько зол, что в любое мгновение он порвёт листок, но этого не произошло. Он лишь напряг свои руки да с такой силой, что те невольно задрожали, а места, за которые он взялся, помялись. После этого свин попытался кинуть лист на парту: он не мял его и не сгибал, делал это с почти что прямым листом бумаги. От того у него ничего и не вышло – при попытке проявить свою ярость таким образом он лишь запустил свой листок в полёт, непродлившийся долго – свин поймал работу в полёте, но она вновь была помята. Походу, для него состояние листа для контрольной совсем безразлично. Скорее всего, за такую порчу его просто отругают. Но это был не конец – свин всё же положил лист на стол, и сейчас он, к моему удивлению, будет писать. В дальних отголосках моего сознания всегда звучала мысль, что этот свин даже писать не умеет. Может к счастью, может – нет, но писать он умел. По крайней мере, должен был, иначе прощай, его выступление. Казалось, что действия, совершаемые им сейчас, были совсем не приступаии гнева, а отточенный долгими повторениями ритуал. Эх, ты... Зря там про училку нашу гадости пишешь. Конечно, она дура ещё та, раз хотела обрадовать нас контрольными под самое Рождество, но не она виновата, что ты родился таким тупым и не можежь решать такую легкотню! Однако, на этом он совсем не собирался останавливаться – напротив, даже стал действовать с большей вовлечённостью. Для того нужно было по-настоящему разозлиться на такой провал. Начать свой жест разъярённости он решил тем, что просто-напросто плюнул в листок. Мало было, чтоб просто плюнул, а с таким усилием, что пытался с одной попытки отправить в свою цель как можно больше слюны. В момент он поднял голову да начал искать учительницу, слова которой с каждой словно становились тише, но не постепенно, а резко, обрывисто. Вот ты идиот... Я придерживал свой рот ладонями, чтобы не засмеяться в голос – настолько нелепо он попал в просак. Свин совсем зря мотал головой в надежде найти глазами учительницу, ибо она уже стояла там, куда он точно бы не посмотрел – за спиной. Пускай он и сидел за предпоследней партой, там, где, казалось бы, можно было делать почти всё, что душе дозволено, пусть и в рамках разумного, изливания его злости на столь ненавистную работу были замечены. Пускай он нередко исполнял этот ритуал, пускай всегда считался всеми хулиганом, в этот раз свин зашёл за границы – он слишком сильно обнаглел. Учительница сверлила его таким взглядом, словно она собиралась съесть в его в ту же секунду, пусть и была лишь травоядной. Но я бы всё же хотел, чтоб она это сделала, пускай на такое и не способна. — Рюта!... Посмотрев наверх, свин обомлел – теперь глаза учительницы сверлили не макушку, а его глаза. Сверлили так, что казалось, что с минуты на минуту начнётся бойня. Но этого, очевидно, не случилось – как только они встретились глазами, то без колебаний устремили взоры в другие места. Такова была натура травоядных: они боятся глазных контактов, потому всячески избегают их да разрывают, когда такие происходят. Хахаха, ну и дурак! Сейчас-то тебе точно конец! Учительница продолжала нападать на свина силой слова. Как я был счастлив, что ему действительно непоздоровилось. — Ты понимаешь, что границы все переходишь!? Вот... понимаешь или нет? Её голос так сильно дрожал, что казалось, что она не выдержит и ударид его. Сказать по правде, другие учительницы позволяли себе прибегать к такому, когда кто-то из нас делал что-то не то или раздражал их, но не она – эта учительница была овечкой по нраву, пусть сама являлась бегемотихой. — Встань для приличия хотя бы! Ха... Она так кричит, что у этого свина, держу пари, уши в трубку свернутся, а обратно уже никогда не развернутся. Но он не вставал. Походу, у него в сердце что-то ёкало с ну уж очень приятным откликом, когда он доводил кого-то спокойного и доброго к нему до криков в его же сторону. Иначе мне никак не объяснить, почему на его лице нарисовалась улыбка после её упрёка. — В-вс-стал! Её голос особенно задрожал. И из этого ясно было одно – даже эта учительница не выдержала и сдалась. Звонкий звук пронёсся по всему классу и словно разбудил всех, кто был здесь – все обратили внимание, все повернули головы в сторону парты, за которой сидел свин. Бегемотиха не смогла с этим справиться. В конце концов она ударила ученика, дала пощёчину по левой щеке. Пусть это и была пощёчина, но она была столь мощной, что от этого свин упал со своего стула на пол да едва не задел своим виском угол парты, которая была сзади него. Самодовольная улыбка в ту же секунду убежала с его лица. Похоже, совсем неприятно, когда бьёшь не ты, а тебя. Он сидел, почти лежал – лишь руки, которыми он опирался сзади, позволяли ему быть в таком положении. Наконец-то... Наконец-то ты получил по заслугам, урод! В ту пору выражение его лица доставляло мне такое удовольствие, что прежде я никогда не чувствовал. Его глаза потеряно бегали в попытках не цепляться за лицо учительницы, что давалось тяжело – их лица смотрели друг на друга. Казалось бы, он желал встать, но просто не мог – ему чего не хватало. И было ясно, чего именно ему не хватало – храбрости. Он просто струсил, потерял ту гордыню, которая была до её ответа. Но не только глаза и провальные попытки встать выдавали его поражение – само лицо говорило об этом куда краше любых слов, которые он мог выдавить из себя. Без всяких преукрашиваний: образ его морды кричал, как сильно он хочет провалиться сквозь землю да не быть в этой ситуации. Он открывал его мольбу о скором конце этой несуразицы. В таком положении учительница и её ученик пробыли ещё несколько секунд, если не полминуты, а то и всю минуту – она всё так же смотрела на свина, ожидая, что тот скажет хоть что-то или хотя бы встанет, но в ответ на это желание он мог дать ничего более кроме желания быть где угодно, но не здесь. Первым сдалась учительница. Всё же её отпустило от случившегося, и не вести себя, как обычно, она не могла. Пожалуй, даже если бы она стояла перед учеником, который ничего ей не сделал, её сердце не позволило ей смотреть на лежавшего ученика да заставило бы протянуть ему руку. Но тут, очевидно, такого быть не могло. Пусть учительницу и отпустило, она не собиралась забывать, что именно этот свин довёл её и заставил ударить ребёнка. Потому руки помощи она не протянула: — Ну раз даже встать не можешь, то так и оставайся там. Думаю, пока ты там лежишь, то поймёшь, что твои выходки тебе когда-нибудь прилетят... И вот, она начала стереотипную учительскую тираду про некую "карму": "ты сделал плохо, и вскоре плохо сделают тебе". Какая же глупость, какая же бессмыслица. Со стороны казалось, что в их противостоянии именно та бегемотиха взяла верх: ученик не мог даже встать, словно на самом деле он наделал в штаны от страха, а учительница уже давала урок на будущее. Но лишь тем, кто жил здесь, было понятно, что она ничуть не победила – победил свин. Ещё в тот момент, когда его ударили, победа в противостоянии оказалась за ним. Когда этот тупица довёл учительницу, она отринула свои принципы "не бить детей", которых не было у других учительниц: именно поэтому она проиграла. Пускай свин боялся и не мог найти сил, чтоб хотя бы встать, в столь внезапной конфронтации, которую он вряд-ли собирался делать, победил именно он, при том с самого начала. Пускай он и почти лежал на полу, потеряв себя со страха, пускай она стояла у него над душой да всеми возможными способами показывала превосходство над ним, всего этого нисколько не хватало, чтоб вырвать победу у свина. И потому, когда учительница сдалась, она признала поражение, пусть это и не было чем-то сознательным. Эх, даже речь про "плохие поступки" появилась здесь. Как же это всё смешно, как же абсурдно... Долго ждать конца урока не пришлось: пока учительница читала нотации, прошёл остаток времени, предназначенного для учёбы да пришла пора отдыха, пусть и временного. Пока урок не окончился, свин не осмелился вернуться на место. Походу, если бы он это сделал, то его "идея" потерпела крах. Всё же, на перемене он решил обсудить случившееся со своей шайкой, изрядно хрюкая, захлёбываясь в возможностях обсудить этот вопрос. Настолько их было много, что даже придумать начало для своей речи сразу он не смог. От того на пару моментов превратился из свина в телёнка. — Ну... Эм... Дура она короче. Вот что ей сделал этот листок? Он же ей совсем не нужен был! Что ей, жопу жирную свою подтирать им? В момент я даже мог порадоваться за его друзей – хотя бы они понимала, что их главарь не всегда делает что-то адекватное. — Ну... Ты прямо перед ней над листком издевался, поэтому так разозлилась... Хотя, пожалуй, таких слов свин и добивался. С начала их разговора можно было понять, что он был начать исключительно ради того, что зачинщик похвастается выведанным. — Вот, разозлилась! На самом деле она никогда не была добренькой. Она всегда была злая и хотела побить нас, как и другие дуры эти! Меня всегда бесило, что она так выделяется. Все училки бьют нас за ошибки, а она – нет, не бьёт. Думала, что не такая! Но на самом деле она была такой же: всегда хотела нас побить, просто ждала, когда получится побить так, чтоб мы думали, что она добрая, а её просто сильно разозлили! Ведь сами же бегемоты – обычно тупые и сами по себе злые. В момент показалось, что он всё же кое-что понял – понял, что его позиция была ничем иным, как бредом, и учительница ударила его не потому что злая, а потому, что он сам начудил делов, из-за которых бить даже нужно, но нет, увы... Смех был короткий – всё же свин кое-что понял, но совсем не то, чего я бы желал. — А ведь я... Я оказался прав! — А в чём ты прав оказался? — В том, что она злая дура и хочет всех нас побить! Чего, трудно догадаться было? Походу, после такой стычки свин был совсем навеселе. Весьма бодро он стукнул своего спутника – красную панду – по плечу, словно тот был его закадычным другом, да шёл чуть ли не вприпрыжку. — Давай побыстрее пойдём. Я хочу кое-кому отомстить. — А кому... Тебе же вроде никто ничего плохого не сделал. Стоп, реально, кому? Последнее время ты ни с кем не ругался... На тот момент я несколько выпал, ибо даже не догадывался о том, кого он подразумевал. Ну нет, не может быть, что она... Ведь ласка эта тише воды, ниже травы всегда... Лишь одна лихая мысль о звере, с которым я желал пересекаться меньше всего, помогла мне понять, о ком он говорил. И тогда я перестал слушать его разговор с пандой – и не надо было мне этого более, ибо у меня впервые в моей жизни появился долг. Юми... Я должен тебя защитить... Хотелось бы мне пулей побежать к ней, разыскать её, или сразу наброситься на ту парочку, которая успела уйти в свой разговор да потеряться в происходящем вокруг них, но я не мог — я понял это только сейчас. Я желал двинуться вперёд, но чуть только делал шаг, как ногу словно било током. Почему... Но нет, я знал, я знал, что будет хуже, если я не ринусь защищать, но тогда почему я так не желал бежать да спасать? Почему я позволял им спокойно идти и общаться между собой, зная, к чему это приведёт? Даже мысль о спасении кого-то по неведомой мне причине тяготила меня, пленила, словно болото утягивало заплутавшего путника в глубь вод. И лишь когда они скрылись из виду, повернув в сторону, я смог вырваться из этих оков. Как я ничтожен... Стиснув зубы да сжав всю волю в кулак, я наконец-то сделал шаг, который не кричал мне об опасности. Лишь тогда я смог идти по коридору с мыслью, что мне надо нечто сделать, и это нечто не отталкивало меня. Я должен был догнать их, должен был защитить от них Юми – должен был сделать хоть что-то. К удивлению, шёл я не так быстро, как требовалось – сам не знаю почему, но моя же воля не позволяла мне идти чем-то большим, нежели обычным шагом. Но воли моей хотя бы достаточно было, чтоб шаг мой шёл уверенный, а не посмешный и хилый. Таким образом я бы вряд ли смог догнать их. Но всё же я шёл – назад дороги нет. Я должен успеть... Идя мерным шагом, я пытался хотя бы найти тех двоих, что ну уж точно не сможет выйти для меня чем-то лёгким: ещё когда я только начал идти за ними, те исчезли из моего поля зрения, свернув за угол. Потому чуть что, и я просто не успею до момента, когда будет поздно. Но это не был поводом сдаваться, наоборот: со всё большей решимостью я двигался вперёд, даже сумел сменить ходьбу на бег – я всё меньше сковывался. Ну где же они... Казалось, я успел обойти всю школу, которая, к счастью, была не из самых больших, так что этот подвиг был не из великих, но найти хотя бы тех двоих я так и не смог, что уж говорить о Юми. Тогда оставалось одно место, куда они могли уйти: Крыша... Пулей эта мысль возникла у меня в голове, и той же пулей я побежал по лестнице наверх. Побежал, никак не спотыкаясь и не запинаясь, пусть шанс этого и был, хоть и не высок. Пожалуй, не успел я и глазом моргнуть, как добежал до лестницы, которая вела на крышу. Люк был открыт – мои страхи подтвердились. Нет... Без задней мысли я кинулся к ней да начал взбираться наверх лишь бы не промедлить и секунды, которой у меня а принципк могло и не быть. Как-никак, я уже потратил непозволительно много времени на их поиски на этажах. Прошу, не скидывайте её оттуда... Пусть от этой мысли у меня и отпирало дыхание, а тело окатывало холодом, я не терял себя да продолжал лезть наверх – я даже не заметил, как сделал это да очутился на крыше здания в объятьях чистого синего неба. Но мне не было дано любоваться этим небом – мои глаза не гуляли по нему, не уделяли внимания его красотам. Они выискивали на крыше маленькую групру из зверей такого же возраста, как и я. Сделать это было проще простого. Считай, мне даже повезло, ибо, к счастью, они были не так уж и близко к краю, чем я опосался. Наоборот, они были ближе к середине, нежели к краю – это меня радовало. Но я не позволил себя стоять да медлить: как только мои глаза увидели их, ноги безотчётно повели меня к ним, словно меня тянуло магнитом. От моего бега шёл такой гулкий звок, что, пожалуй, даже за километр его бы и глухой услышал. Казалось мне, я нёсся так, что, если тут же не остановлюсь или не врежусь в кого-нибудь, моё тело улетит с крыши и размажется об землю. Но этого не случилось – не добежав метров трёх до группы, я остановился. Вот забава: я убил двух зайцев одним выстрелом – нашёл и эту двойку, и Юми. Но нашёл не в том положении, в котором хотел. Похоже, свин не обратил внимания, что в их сторону двигался некий топот – он продолжал заливать своё хрюканье: — Либо ты извиняешься на коленях, после чего нам обоим чистишь обувь языком, либо мы скинем тебя с крыши! Для пущего пафоса он даже направил свою руку в её сторону да тыкал в неё своим мерзким пальцем. Я же счёл это лучшим моментом для появления и сделал то, что хотел сделать ещё в момент нашей первой встречи, но для этого никогда не выпадала возможность. Отомстить за то, что я чуть не лишиль жизни себя. Но теперь я мог отомстить не только за себя, но и за близкого мне человека. — Кто давал тебе право так с ней себя вести! Прокричал я, когда костяшки моей ладони, сжатой в кулак, въехали ему в щёку. Настолько он не ожидал удара, что даже пошатнулся да ушёл назад, пусть и не далеко. Мне же выдалась возможность увидеть зверя, которого я постоянно избегал, как огня. Бросив мимолётный взгляд на Юми, я увидел заплаканное лицо, левая щека которого была испачкана в пыли да казалась чутка припухшей – они посмели не только толкать её, но ещё и бить. Юми... Я не имел более права отступать, не имел права смотреть назад: я не мог позволить, чтоб лицо Юми тяготило меня в этой драке. Я разорвал тот мимолётный взгляд между нами и, не беспокоясь о том, что свин не успел ещё найти равновесие после моего удара, подбежал к нему и ударил в живот, надеясь попасть в то место, куда он сам попал мне однажды, после чего даже дышать казалось мне чем-то тяжёлым. Солнечное сплетение – так оно называется. Было весьма странным, что мне с такой лёгкостью удавалось устраивать это представление. Походу, его дружки столь сильно опешили, что, даже после моего успеха в возвращении должка, они кое-как опомниться лишь и успели. Сам свин, походу, был в куда большем замешательстве: зверь, над которым он успел хорошенько поиздеваться, чуть ли не заставил свести счёты с жизнью, здесь, на крыше, топчется над его гордостью да бьёт со всей злобой, успевшейся накопиться с их первой встречи. И это чувство столь поразило его, что охватило всё тело да не позволило избежать одной опасной участи: упасть. Ноги его покосились, из-за чего свин побывал в том же положении, что он принял на том уроке. Только теперь он не был защищён от ударов нападавшего, он был полностью открыт да беззащитен перед ними. Смотреть на него было бескрайно приятным: туша, в которой обескураженная детская душа пытается сообразить, понять, что сейчас происходит, прикована спиной к крыше и не может оторваться. Его же рыло не могло спрятать тот страх, что присущ всем зверям, каким видам они бы ни принадлежали, тем более он не был взрослым. Эта картина очаровала меня и пленила, от того я чуть ли не встал столбом. Лишь то, как он невольно хрюкнул с сохранившейся самоуверенностью, вернуло меня в реальность. Лишь шагнув раз да другой, я оказался около его морды. Лишь топнув ногой по его лицу, я мог принести ему кучу неприятностей, но я не смог. Он успел уберечь себя от знакомства с моей подошвой, подставив под неё ладонь. В итоге он даже выбрался из западни, пусть и не полностью. В итоге его рука была вдавлена моей ногой в крышу, причиняя недюжую боль – это было хоть что-то. И не надо быть Пришельцем, чтобы догадаться, как истошно завопит свин от этого удара. Он забыл, что я всё ещё был здесь, да чуть ли не свернулся в клубок, центром которого была его повреждённая рука. Казалось, он проводил некий ритуал, после которого его бедная ручёнка в два счёта восстановится и будет готова к продолжению выступления. Но я был против этого, я хотел наконец осуществить задумку. В этот раз он не смог оказать хоть какое-то сопротивление: я не испытал никаких трудностей в том, чтоб со всей дури наступить на его морду. Пожалуй, если бы это делал взрослый, то такой приём убил бы жертву, но я был ограничен в этом – не взрослый я. После столь желанного мной удара свин истошно взвизгнул, так громко, что на мгновение мои уши словно заложило, а его дружков, быть может, вывело из очарования и заставило сдвинуться с места, чтобы сделать хоть что-то. В свою очередь, свин настолько не мог терпеть боли от ударов, что змеёй извивался да елозил по крыше, будто как самая настоящая, взаправдашняя свинья, купавшаяся в грязи. Увы, он был не той свиньёй, что блаженно купалась в грязи. Быть может, момент, другой, и его бы не стало, ровно так, как это бывает с теми детьми, которых выращиыают сразу на съедение особо богатым зверям. Его визги да катания по крыше заставили опомниться и меня – я оторыал свой взгляд от побеждённого и направил его на тех, кто жаждал этого. Но голова моя опустилась чутка вниз, дав моим рогам смотреть в их сторону. — Если не хотите валяться так же, как ваш он, то убирайтесь! Я говорил это так, словно был неким актёром, выступавшим на сцене, будто говорил заранее заученную речь, написанную для сегодняшнего представления. Но нет, эти слова я говорил с ходу, не думая даже об их последствия. Но пусть слова были сказаны с горячих уст, в твёрдости моего голоса никто бы не попытался усомниться. — Л-ла... Ладно! Один из дружков свина, походу, решил, что об отступлении надо объявить хоть как-то. Пусть его голос и дрожал, пусть он перепугался случившегося, он не побоялся объявить о своёс поражении. И как же я был счастлив: я бы никогда не справился с двумя зверьми, даже если нападу в самый неожиданный момент. Но здесь, в этот миг и в этот час, я смог запугать их так, что о драке со мной им и думать было страшно. Потому, поспешно подняв с крыши свина, они, неуклюже перебирая ногами, ушли с крыши. Их больше нет. Мы наедине. Пускай я и стоял после их события с пару секунд, мне ничуть не казалось, что время вообще прошло. Наоборот, для меня его словно не существовало. Я не помнил, что было в момент между тем, как они ушли и как я уже что-то сделал. Да даже то, что я что-то сделал, я и не заметил. Походу, не желая медлить, от того не желая размышлять, я тут же бросился к Юми. Мои руки были у неё ха спиной, словно я пытался поднять её – она не сопротивлялась, даже сама пыталась встать, мне более не приходилось нагибаться, чтобы это делать. И вдруг мою спину тоже начали держать – это были её руки. Мы обнимали друг друга. От того я начал столь крепко её обнимать, столь сильно прижимать к себе, что, казалось, я просто напросто сдавлю её. Мне же казалось, что я в любой момент мог потерять её, от того и начал обнимать сильнее. И столь сильнее, что я даже не рассчитывал насколько. — С-стой... Ты-х... меня раздавишь! Её слово для меня пусть и не было приказом или командой, но всё равно сподвигало делать так, как она желала, если её слова разделяли мой интерес. Чуть только она начала говорить это, я тут же отпустил её. И только сейчас я почувствовал, что у меня на лице что-то есть, что-то, от чего лицо слегка мокрое и тёплое. Вот ещё такая штука скатилась по мей щеке в том же месте, где и все предыдущие – это были слёзы. Не те слёзы, которыми я захлёбывался после очередного удара, а слёзы радости и счастья. — Т-ты... Ты цела!? Даже я не понимал, с какими чувствами я должен был это сказать. Я был и рад, что она цела, пусть и со следом от удара, стоит передо мной, но мне всё же было совестно. Насколько сильно её ударили? Действительно ли этот удар был первым и последним из всех тех, что нанесли свин с частью его компашки. — Я... В её голосе явно был слышан провал, а сама Юми словно невольно оборвола свой ответ, словно ей всё ещё нужно было о чём-то подумать. —...да, я цела. По всему моему телу, внутри и снаружи, словно прошлись первородным пламенем. Я в один миг забыл о тех невзгодах, что у меня были. Ведь сейчас у меня есть она, девочка, спасшая от невзгод, Юми. Мы улыбались друг другу во всю ширь, словно два лучших друга, которые не видели друг друга долгое время. И даже при том, что с этой улыбкой я смотрел ей в глаза, она, пусть и с чувстсвом неудобства, отвечала мне тем же, смотрела в глаза в ответ да улыбалась, как только могла. Я уже начал гадать, кто первым перестанет так глупо глазеть. Ставил я на Юми по понятным причинам, и так оно и оказалось. Но сделала это без грубости. Да, она повернулась в сторону, резко разорвала нашу связь, но тут же она кротко махнула рукой, мол пойдём за мной. И я ничуть не медлил с её предложением да тут же сорвалсятс места, пойдя следом. Сперва на ум пришло мне, что мы наконец-то уйдём с крыши, но Юми, походу, решила, что сейчас не время. Она подошла к краю крыши и упёрлась руками в ограждение. Да, эта крыша была ограждена, так что спрыгнуть с неё так просто не получится. Я же стоял возле неё, но решил оставить ограэжение в покое. — Мелон, тебе нравится здесь?.. Нисколько я не ждал эти слова, от того я не сразу смог собраться, чтоб ответить на них, хотя сам ответ на вопрос я знал с того дня, как прибыл сюда. — Нет. Никогда не нравилось. В своих словах я заметил то, чего никогда не замечал – облегчённость. Впервые в жизни я говорил какому-то зверю ту правду, после которой не последует чего-то страшного. — Мне... мне тоже не нравится. Тут слишком плохо. Как будто я кукла на ниточках, и за эти ниточки меня все всегда дёргают. Я устала от этого... — Тогда... давай сбежим! Быть может, не будь тут ограждения, Юми тут же свалилась с крыши и превратилась в лепёшку, поцеловав землю. Но здесь она просто покачнулась да спасла себя от падения, опёршись об ограждение. — Сбежим?... Конечно, надо было быть готовым, что она так отреагирует. Юми ответила не сразу, а, как начала, говорила без какой-либо уверенности. — Я боюсь. — Тогда ты не устала от этого места? — Я? Устала, но... Её чувства бежали впереди её мыслей – ей нужно было время, чтоб придумать, почему именно она боится сбежать с дома. —...мы же не знаем, что будет, если сбежим! — Тогда давай сначала сбежим понарошку, не по-настоящему! — Не по-настоящему? Это как?.. Странно... Это ж каждому должно быть понятно, почему "не по-настоящему"! — Мы сбежим отсюда, но не навсегда, а на пару часов. Вот и посмотрим, что с нами будет, если сбежим. Как тебе? Не пугает? — Нет, но... что будет, если нас поймают? А ещё уроки не закончились. Если мы сбежим понарошку, нас накажут, потому что нас на уроках не было! Как же глупо... — Если нас поймают, то отругают за это и накажут. В наказаниях нет ничего страшного: недавно воспитательница лупила по мне ремнём с металлической бляжкой. И как думаешь, кто перед тобой сейчас. Призрак? — А-а... а уроки? — Уроки твои – пустая трата времени! Я вот никогда ничего не учу, а плохих оценок не получаю. Нам нечего бояться, если мы сбежим. Мы же это понарошку делаем. Она смотрела на мой лоб в течение всего разговора. И с каждым нашим словом её взгляд становился всё менее недоверительным. И под самый конец нашей болтовни, только тогда я понял, что она перестала не доверять мне. — Значит, сбежим... понарошку? Я с улыбкой протянул ей свою руку. Некоторое время она провисела в таком положении, пока Юми не пожала её. По её движениям даже самый невнимательный человек сказал бы, что в ней всё ещё были сомнения. — Да... Когда она пожала мою руку, я взял её да не отпускал. Мы долго шли таким образом: я вёл её от крыши до парадного входа, где и отпустил её. Пора выйти на волю, пусть и на несколько часов. — Готова? Решил я задать ей вопрос, быть может, любопытства ради — я и сам не до конца понимал, почему спросил это. Может, боялся, что она всё же струсит, а, может и нет – решил слегка подшутить. В любом случае конечную причину появления этих слов не смог бы узнать даже адресат. Потому я не был удивлён, когда Юми ответила с некоторым запазданием. —...Ну... да... Очевидно, дал бы я своему вопросу чёткую интонацию, ей бы не пришлось гонять, что именно я имел в виду. Пока никто из учителей или учеников нас не видел, я открыл дверь, которая вела нас на свободу. Погода на улице была ветреной – из-за него я с немалым трудом смог открыть дверь. Казалось, что ещё чуть-чуть, и я всё же не смогу открыть дверь да мы останемся в этом скучном месте. Но, всё же, я смог: дверь была открыта. Из-за сильного ветра на улице было ещё холоднее, чем должно быть. Оно и понятно: уже была зима, декабрь. Но снег ещё не выпал. Быть может, первый снег будет только в январе, а то в последнее время погода для зимы слишком тёплая. Настолько тёплая, что мы могли спокойно ходить по улице без тёплой одежды, пусть и было весьма холодно. Сейчас зима представляла нам только уныние: снега нет, на улице лишь прохладно, небо постоянно пасмурное, а если облаков нет, то оно было тусклым, словно выцветшим. Деревья давно сбросили листья, которые зима так и не спрятала под своим белым покрывалом. Быть может, и нет никакого смысла сбегать в столь тусклый мир даже если и понарошку. По крайней мере, для Юми. От ветра, обдувшего нас как только мы вышли из здания, по всему моему телу пробежали мурашки. Походу, надо было сбегать раньше, но, быть может, тогда это могло бы выйти скучно, ибо со мной не было Юми, а в этот день, сейчас, она со мной и точно также страдает от ветра. — Юми, тебе не холодно? — Немного. Мы же ненадолго понарошку сбежим? — Не знаю. Но давай постараемся вернуться как можно скорее. Отвечая, я повернулся к ней, так что мог видеть её выражение лица – она была удивлена. Походу, не ожидала, что наш ложный побег будет длиться неопределённый срок. Тем временем мы уже вышли за территорию ограждений, окружавших дом. Мы выбрались в мир. В мир, по которому колесят автомобили, покупают и продают то, чего воображение не могло и представить, в мир, где в какой-нибудь семье отец кое-как приползает домой и срывается на жену с ребёнком по поводу и без. Это он, мир без прекрас. От того и был он совсем уж тусклым, даже когда мы вышли на улицу с редкими магазинами. Думаю, Юми ждала далеко не этого. Ох везуха! Быстро мы вернёмся! Всё же, я захотел покинуть окрестности дома не потому, что устал от него – пусть в этом и есть доля правды, – а потому, что я желал сделать кое-что, что дом заслужил. Для этого мне нужен был магазин, где можно будет купить принадлежности для похода. Конечно, у меня не было и гроша, так что я не мог купить даже спички, потому оставался один выбор – воровство. Что мысль, что представление того, как я буду это делать, не откликались в моей душе – я не мог представить, что это будет нечто страшное, но и не мог представить, что в этом будет некий азарт. Проще говоря, ничего, кроме вынужденной меры, я не видел. Но всё же мои мысли и реальность никогда не были едины, как бы я ни крутил, так что мне нужно нечто большее, чем сладкие фантазии об успешных кражах. — Юми, давай зайдём туда. — В магазин? В этот? И что ты там найти хочешь? Палатку? Ты хочешь настолько долго сбегать понарошку? — Нет, но мне туда надо. — И зачем тогда? — Я погреться хочу, замёрз. После она не стала распрашивать меня о целях визита в этот магазие. Конечно, ей же тоже стало холодно, и она тоже хочет согреться. К счастью, внутри помещения всё-таки было тепло. Сам магазин был сделан так, что входную дверь просто не видно. — А я ещё слышал, что продавец, если его сильно выпрашивать, может конфетами поделиться. Юми резко повернулась в мою сторону, будто она услышала какое-то плохое слово. — Я не люблю сладкое. Не беда — Ну и ладно, выпроси их для меня. — А почему это я должна? — Ты девочка, тебе больше захотят конфету дать. — М... ну ладно... С некой долей недовольства она пошла искать продавца. К счастью, это место было не из больших, так что она нашла продавца, который был единственным здесь. Я же не пошёл за ней, а начал искать то, что мне вскоре будет очень-очень нужно. Первым делом я решил найти жидкость для розжига костра. К счастью, это было достаточно легко — всё же маленький был магазин. Осталось найти зажигалки. Наверное, они должны быть у кассы. Слегка пригнувшись, я пошёл в сторону кассы. К счастью, там уже стояла Юми да разговаривала с продавцом. Походу, она действительно поверила, что он может дать конфету, если попросить – оно и к лучшему. Продавца нужно было отвлечь, чтобы я смог украсть зажигалки, в чём Юми преуспевала. И действительно, желаемый мной товар был в коробке около кассы да оказался он достаточно низко и даже я мог достать до неё, пусть мне и пришлось бы встать в полный рост. Без всяких угрызений совести я подошёл к коробке, после чего нырнул в неё своей рукой да взял несколько штук – мне было совсем неважно, сколько я возьму. Действовал я смело, даже нагло, ибо и не пытался я воровать, не издавая шума. Но шум издавался мной не столь долго: пара секунд, и я вытащил из коробки руку, которой я держал несколько зажигалок, позже убранных мной в карман. Моментом я обратил внимание на продавца, что оказалось весьма кстати: походу, он заметил некий шум, пусть и поздно, и повернулся в его сторону. Для меня же миссия была выполнена, я получил всё, чего хотел, так что единственное, что оставалось, так это сбежать. И как же не устроить побег, если не сделать это ярко и на всеобщее обозрение? — Юми, бежим! Прокричал я, когда продавец обратил внимание на меня. Я побежал в её сторону да дёрнул за руку. Та сперва оцепенела от моих слов, но моё касание, походу, привело её в чувство. Словно без памяти мы убежали их магазина да неслись сломя голову по улицам города. И бежали мы очень долго: настолько, что в конце концов прибежали к территориям дома – до них было рукой подать. Но сил для того, чтобы дойти, нам не хватало, потому у входа мы впервые остановились. Резко подул ветер, окативший меня мурашками. Мне было холодно, но я не обращал на это внимания – обращал я внимание на Юми. Было я хотел ей что-то сказать, но просто не смог, меня остановило её выражение лица. Она была в явном недоумении от происходящего, что вызывало у неё неудовольство. — Мелон... Что сейчас было? — Было... Моментом я опешал. Как это "было"? Вроде бы, было и было – убежали мы от продавца и не более. Чего тут спрашивать? — Да, что произошло? Почему мы зашли в магазин, а потом убежали? Почему ты там кричал? Почему мне конфету не дали? Она всё время смотрела мне в лицо, пусть и не в глаза, и даже не собиралась искать другие места, куда можно упереться взглядом. А ниже головы моей были руки, а в руках у меня была банка с жидкостью для розжига костра. — Ну... В доме мне всегда скучно, так что я решил повеселиться и своровал мелочь всякую... — Мелон... ты воровал!? — Ну да... Мы ведь всё равно больше никогда не вернёмся в тот магазин, да и искать нас никто не будет. — И что? Ты же воровал! В следующий раз я с тобой сбегать не буду: ни понарошку, ни по-настоящему. — Ну и не сбегай! Я пока что тоже сбегать не собирался. Вновь подул ветер да окатил меня очередныии мурашками. Походу, мне наконец-то было разрешено говорить то, что я должен был сказать. Однако пора для этого была поздняя, от того я мог сказать лишь иное. — Ладно, давай лучше зайдём, а то мне холодно. — А куда ты наворованное девать будешь!? С собой тащить будешь? — Да ладно тебе! Я спрячу! Юми решила не дожидаться меня и сразу пошла в основной корпус, где её по понятным причинам ничего хорошего не ждёт. Я же был на улице да стоял около ворот, ведущих на территию дома. — Пока что спрячу здесь. Думаю, потом перепрячу. Я оставил все сворованные вещи около калитки, спрятав их за кустами. Но как я отмечу это место? Никак, ибо оно будет отмечено у меня в памяти. А потому я со спокойной душой шёл в сторону дома, зная, что там меня ждёт наказание за мою шалость. Забавно было то, как быстро наказание меня настигло: не успел я зайти внутрь, как тут де подошла ко мне одна из воспитательниц. Кажется, та самая дура, которая посмела пороть меня ремнём лишь за то, что я бегал по коридору. — Кого я вижу! Говорила она ухмыляясь да с некой долей злорадства. Походу, она не могла не предвкушать то, как будет избивать меня, а что того хуже, быть может, ещё и Юми. — И так, ответь мне на один вопрос: где ты был во время занятий? Почему тебя там не было? — Ну... я... Я не пришёл. Мне было совсем без разницы что говорить, ибо исход был для меня одинаковым: неумолимле наказание. — Ах не пришёл!? Ну... Тогда будет справедливо то, что я накажу тебя. Пройди-ка за мной. Мне не оставалось ничего, кроме как следовать за ней. И пока я шёл, я не увидел Юми. Не было рядом того луча надежды, который я приобрёл совсем недавно. Но быьа тварь, заслужившая отдельный котёл в аду. Мало того, что она решила меня пороть, так ещё и розкой, еще и сделать это она решила ужасно. Сперва воспитательница снимала с меря верхнюю одежду и обыскивала в ней... Я не знаю, что она там искала. Быть может, искала лекарство для адекватности. Но она ничего не нашла, даже маленькой зажигалочки. — Что же, тебе повезло. Я буду пороть тебя розгой, но не так сильно, каа собиралась. К тому моменту я уже стоял на коленях, уперев локти в кровать. Забавно... В прошлый раз она порола меня, когда я был в одежде, а сейчас на мне совсем ничего нет. Походу, удары от розг я бы не почувствовал, будь в одежде. Ну да ладно. Пусть она бесится, ибо делать она будет это не бесконечно. И начала она бить меня розгой по одному мягкому месту, и длилось это словно столь долго, что никогда не закончится, но, к счастью, конец наступил. Ей надоело лупить меня. А Юми я всё так и не нашёл...