Глава 7: Мелон

С каждым днём я всё меньше и меньшк интересовался тем, сколько я проживаю в детском доме. В какой-то момент я так свыкся с проживанием в этом месте, что перестал его называть столь официально да пришёл к короткому и ясному слову, дом. И дом этот недурно тяготил меня: каждый день был, как один: я просыпался, ел, учился, проводил время впустую... К счастью, это место могло предложить больше, чем раз за разом повторяющиеся события. И такое настало в воскресенье: я оказался свободен от давным давно надоевшых мне распорядков да графиков, я мог отдохнуть и заниматься чем-то отвлечённым от того, что требовал дом. Но тогда созревал иной вопрос, который появился утром, когда я только-только встал да открыл слипшиеся от сна глаза. А чем заниматься мне? Что делать? Я столько долго нахожусь в гостях у дома, а до сих пор не нашёл хоть сколько-то интересного для меня занятия. Больше всего я запомнил рисование, но там я лишь раз смог выплеснуть свои мысли и не более. Я так со скуки помру раньше, чем мне исполнится десять! Пока я размышлял, моё тело совершало задачи, исполнение которых было доведено чуть ли не до автоматизма: сперва я потянулся да, не смотря на мерзотно белый потолок, заправил кровать, после чего я пошёл умываться. И мне было крайне важно не смотреть на так ненавистный мной потолок, напоминавший мне о сказке, которую я когда-то разрушил ведь, если я посмотрю, то оборвусь в своих размышлениях. Эх, я такой смешной. Думаю там про день рождения свой, хотя он ну уж очень незначительный. Как-никак, Рождество празднуется в тот же день, что и моё рождение. Не хочу про день рождения вспоминать. Тогда я помру со скуки раньше, чем начнётая осень! Я стоял в очереди за раковину, чтоб умыться с помощьб неё. Окатив своё лицо прохладной водой, я понял нечто забавное. Ну я дурак! Думаю я, думаю, как мне помереть со скуки хочется, а о своём желании нещадно забываю. Хаха, а я даже и не знаю, как мне выполнить его! Ну, для начала мне стоит найти для аебя занятие, а то такими темпами я на самом деле умру со скуки. Пришло время завтрака. В качестве основного, и единственного, блюда была овсяная каша на воде. Вместе с ней давали компот – этот напиток имел жёлтый цвет. Эх, а вот из чего такой компот получился? Вот обычно компоты все тёмные, чёрные, непрозрачныес а этот светлый... Вот из чего его приготовили? Увы, я так и не узнаю, что этот компот был сделан из сливы, но это было мне ни к чему: ничего ужасного в незнании чего-то, пусть и не самого сложного, будучи ребёнком, не было. Да и сам я интеревался этим не из желания заранее знать вкус, а лишь ради потехи своего любопытства. Я взял тарелку с кашей да бокал с компотом, после чего, взяв ещё и ложку, отправился к месту, где я обычно и сижу. Я был убеждён, что всё будет, как обычно: тихо посижу, поем, не привлеку к себе внимания и, как призрак, выйду из столовой – никаких приключений не будет. Но моему желанию сбыться было не суждено. Конечно, столы всегда стояли на своём месте, и сдвинуть их не мог никто, но со стульями дела были иные: каждый мог взять их да передвинуть, чтоб усесться с друзьями и позавтракать вместе. Походу, стулья в моём отдалённом от всех мирке настигла такая же судьба. Рядом с тем столом не было ни одного стула, чему я рад не был. Вместо привычного быстрого приёма пищи мне пришлось оставить свой завтрак на столе и отправиться на поиски стула. Всё было бы ещё более-менее хорошо, если бы я смог найти его в как можно кратчайшие сроки да как можно ближе к своему столу, но мне не повезло и в этом. Вместо скорейшего исполнения желания мне пришлось идти в другой конец столовой, дабы достать искомое. К тому моменту я уже изрядно извозился: мне хотелось как можно скорее поесть и выйти из столовой. Э-эх, и кому так понадобился мой стул? Вот зачем он, ну и не он, а эти, другие ещё стулья, им были нужны? Мне так надоело искать их! Уверен, каша уже остыла. Не люблю есть холодную кашу. Поспешно поставив стул, я сразу же уселся на него, что вышло мне боком – я чуть не упал да не шлёпнулся на спину. Быть может, даже головой удариться мог, ну да ладно. Твёрдо усевшись, я начал есть. Почему вообще мне так надо есть? Я и вкуса не чувствую, и толком не нравится это. Но тогда зачем? Вроде бы я ем, как все, но мне это не нравится: я ничего не почувствую, если поем "вкусно". Тогда зачем я ем? С такими мыслями я всё ел и ел эту безвкусную кашу, пока на тарелке её не осталось – пришло время сливового компота. Но лишь взгляда мне хватило, чтоб заметить в нём что-то странное. — Э... Но ведь он не такой мутный был! Или, может, он так изменился, пока я стул искал? Ну и ладно, выпью. Взяв в руку стакан, я почувствовал, что он теплее, чем обычно, но меня это не остановило. Не знаю почему, да что сказать, даже не задумываясь почему, я выпил его залпом. Моё горло окатила тёплая жидкость мутно-жёлтого цвета, смочила его. Но тут же я услышал, как за моей спиной кто-то смеётся. Чуть было я хотел повернуться, чтобы увидеть, кто именно решил посмеяться над тем, как я что-то пью, как вдруг я передумал – вместо этого мной было принято решение просто прислушаться к их разговору, и не зря. — Ха-ха, он реально это выпил! — Пх-пх-х, и ещё залпом! — Тише, вдруг услышит! Закономерно этому их разговор стал тише, но даже так мои уши могли уловить то, о чём они говорили. — Бо-оже, залпом ссанину выпить! Кем надо быть, чтоб это сделать? — Пх-хэх, ну очевидно же... Ошибкой природы! — Интересно, а если мы ему на тарелку насрём, то он также, за олин присест всё съест? Я хотел проблеваться: этому не было предела. Казалось бы, я мог понять, что пью не компот, а чью-то мочу, но я решил всё проигнорировать. Почему? Обычный, нормальный зверь, даже думать выпить это не стал бы! Тогда почему я решил... Это потому что я вкуса не чувствую? Или тут что-то другое? С наполненным едой и питьём животом да тяжестью в душе я покинул столовую, погружённый в размышления. Но кому надо было, чтоб я это выпил? Надо мной так шутят что-ли? Может, это те, которые меня избили?.. Им этого не хватило!? В один момент меня осенило. Вот почему около моего стола не было ни одного стула! Это была ловушка! Западня! Они специально сделали так, чтоб я прокопашился в поисках стула, пока они подменяли компот. Я не давал отчёта, куда меня несли мои же ноги: я готов был очутиться в любом месте, но прибыл я в весьма ожидаемое место – туалет. Я смотрел на унитаз да размышлял. А ведь я выпил это взахлёб... Будь на моём месте кто-то другой, его бы стошнило от этого – даже могло и вырвать. Но меня ничуть не тошнит... Я продолжал сверлить взглядом унитаз, пока в один момент не проглотил слюну. ...или нет? Сделав это, я тут же метнулся к унитазу, чтобы чуть что и весь мой завтрак вышел не на пол туалета, а в унитаз да после этого был смыт в канализационную систему. Я простоял так с минуту-другую, но так ничего и не произошло: меня даже не тошнило, как это подобает в моей ситуации. Но ведь было... Я же чувствовал? Или... Я поднялся на ноги, но всё ещё продолжал сверлить глазами унитаз, словно это был мой заклятый враг. ...я обманул сам себя?... После этого я почувствовал, как по моему затылку как будто что-то прилетело. Я обернулся и увидел то, чего желал меньше всего – одного из товарищей того свина, который относительно давно обиделся на меня из-за моих навыков игры в баскетболл, избил меня со своими друзьями, кричал, что я по мальчикам да чуть не довёл меня до самоубийства. Но на такое из всей компании способен был только тот свин. Его имени я не запоминал – настолько оно малозначимое. И вряд-ли я запомню имена его приспешников: раз он настолько незначителен для меня, то и они будут ещё менее значимыми. — Ку-ку! Окликнул он меня после моего поворота в его сторону. Это был кенгуру при том куда больших размером, чем я. Его щелбан – скорее всего объявил он меня о приходе именно, что щелбаном – больнючим эхом отзывался в моём затылке да такой, что я не мог не обращать на него внимания. Но и отвлекаться от этого безмозглого было просто невозможно, иначе он мог выкинуть что-нибудь куда более весёлое, если смотреть с его стороны. Для меня же это бы вышло очередным унижением и не более. Потому я не сворачивал с него глаз да в какой-то момент начал сверлить его своим взглядом, что было крайне ошибочно – это было очень заметно и не вызвало у него положительной реакции. — Эу, чего так уставился? Понравилось, как я тебе щелбана дал? Ещё что ль хочешь получить? Его ответ, его слова да его голос были для меня словно тот самый щелбан, которым он меня приветствовал. И те щелбаны отзывались у меня точно там же, где и самый первый, но куда слабее. — А... что случилось? Но он не стал отвечать на этот вопрос, пока не стал – вместо этого с его стороны мне был отвешан очередной щелбан, на этот раз в лоб. — Ох да, что ж случилось? Ну я точно не какой-то лох, который всем настроение портит! Ой, я тот самый лох, да?. Слушать его было делом не из приятных, ибо говор его был далеко не из тихих, особенно на меня. Не понимаю почему, но он зачем-то очень сильно наклонялся в мою сторону, из-за чего его голова была весьма близко ко мне. — Ну чё, рассказывай, как тебе компот твой? Понравился? А? А чё ж ты на меня так смотришь? И действительно, я был смущён да раздражён: мало того, что мне подменили напиток, так ещё меня за это и спрашивают. — Это ты надо мной шутить так вздумал? И начал я пытаться перетянуть одеяло на себя, впервые за столь долгое время. И я, выпячивая грудь, пошёл на него, наставив свои ещё не выросшие до конца рога. — Ну да, я, а что? Но ничем полезным это мне не вышло: моё продвижение было остановлено тем, что он упёрся своими пальцами мне в лоб, после чего другой рукой оттянул средний палец, отпустил да зарядил мне им по лбу. — Ай!... Невольно вышло из моего рта от настолько больнючего удара. Настолько сильным он был, что я попятился назад. — Что такое!? Чуть встретил сопротивление, как сразу начал отступать? Нет, это не дело! — Отойди! Дай мне выйти! И вновь я пошёл на него, но и в этот раз ничего не получилось – он лишь толкнул меня от себя, от чего я вновь попятился назад да, не устояв, сел на унитаз. Я вновь окинул его глазами – передо мной стоял конь серой масти. Очевидно, что он был и выше, и сильнее меня, от того-то я и не смог с ним справиться. — Слушай, я вообще-то в туалет хотел сходить. Так, по-маленькому. А ты взял и уселся здесь... Вот ты же выпил на завтраке ссанину залпом? Вот и здесь туалетом поработаешь! Нет... Я резко встал с унитаза и пытался проскользнуть через него – между стеной и его боком, но ничего не вышло. Как только я начал движение, он ударил меня в солнечное сплетение. Мне ничего не оставалось, кроме как согнуться от боли да вновь сесть на этот злоклятый унитаз. — И ты не хочешь отсюда уходить? Ну тогда поработаешь туалетом... Этот же ты занял! После этих слов он слегка спустил свои шорты вместе с трусами, достав его да начав придерживать левой рукой. — Слушай меня внимательно. Если ты будешь сопротивляться, я тебя побью. Ты помнишь, как тебя последний раз избили? Помнишь, как тебе кто-нибудь помог? Нет, не помог? Ну и в этот раз не помогут, если будешь что-то делать. Так что сиди смирно и работай туалетом. Если закроешь рот, я тебе его и сам открою. Но лучше ты сам держи его открытым. Я не хочу... Я чувчтвовал, как сильно вспотел, хотя я ровным счётом ничего не успел сделать. Всё ещё согнутый чуть ли не пополам, я исподлобья смотрел ему в глаза – на то он невольно отворачивался от меня. Я продолжал и продолжал смотреть на него, пока тот вовсе не возжелал от меня отвернуться и тут... момент! Ты не сможешь! Когда тот полностью отвернулся в сторону, я резко проскочил до выхода, после чего пулей побежал из туалета. — Эээ куда! Но ему хватило своей реакции лишь на попытку сымитировать мычание коповы – не более. Так он простоял не одну секунду, пытаясь понять, как это получилось, что я смог сбежать? А всё очень просто. Он же строит из себя крутого парня, так что показывать слабости при мне не захочет, поэтому и не будет мне что-либо говорить – в принципе в тот момент он не имел права это сделать. По-хорошему он и не должен был отворачиваться, но здесь сыграли его инстинкты: все травоядные пытаются избежать глазного контакта. Я продолжал бежать. И моментом я даже забыл, что в принципе бежал – это слилось с гулом, доносившимся по коридору из большого зала, где собрались дети в основном моего возраста да младше. Но движение моё длилось недолго. Когда я бежал мимо прохода в зал, то отвлёкся на него, повернув в ту сторону голову. От того я и заметить не мог, как кто-то стоял спереди, потому моё аварийное торможение закончилось тем, что я влетел своей голвой в ногу – бедро. Сразу я не понял, кто остановил мне дорогу – я в принципе не сообразил. Так и вышло, что врезавшись в кого-то, я не удержался да упал на пол. К счастью, руки мои спасли меня от очередного поцелуя с ним. — Так... кто это у нас тут бегает?.. Раздражённый голос, унаследовавший рык хищника, окликнул меня. От него у меня сердце ёкнуло да чуть в пятки не ушло – тут же я поднялся на ноги, а мои глаза устремились к лицу зверя, прегродившего мне дорогу. — Ты мне будешь отвечать или нет? Медведица средних лет так и не отставала от меня со своими распросами. Походу, она настолько сильно желала получить от меня ответы, что установила со мной глазной контакт. По моему телу тут же пробежали мурашки, а в одно мгновение мои ноги напряглись да тут же расслабились. Двигать шеей стало невыносимо тяжело. Казалось, что я был не живым существом, а неким роботом, который двигает своими частями в рамках установленных диапазона да характеристик. — Вроде бы, ты у нас девочка, а почему-то бегаешь, как угорелая. Вот почему? И тут я обомлел – даже на лице это было видно. Она не отступала своим взглядом да продолжала им выжигать мои глаза. Вновь невольной силой я напряг свою ногу, но в этот раз, чтобы отступить ей назад – не удалось. Я беспорядочно шаркал слегка сзади своей ногой, пока наконец не поставил её. Перед тем, как ответить, я проморгался – хоть как-то получилось передохнуть от убийственного взгляда хищника. — Н-но я не деб... девочка... С долей топорности мои слова прозвенели в воздухе. И от них воспитательница подняла брови – вот так известие её настигло. — Стой... Но ты так на девочку похож, ой-ёй, извини меня. Но это всё равно не разрешает тебе столь безбашенно бегать по коридорам. Может, ты бы влетел не в меня, а в кого-нибудь из младших? Может, ты бы оступился, рядом кто-то проходил да попал ему рогом в глаз? Или всё также упал, но уже встретил бы носом пол? Моё сердце забилось сильнее. Казалось, что во мне что-то горело. То ли это из-за продолжиьельной игры в гляделки, которую я не мог выдерживать, то ли из-за её слов, то ли из-за обоих сразу. Однако недолго музыка играла. — По глазам я вижу, что ты в толк это не берёшь. Накажу ка я тебя, чтоб до тебя сразу дошло... И впредь я задрожал ещё сильнее – в душе не чаял я, какое наказание мне будет выдано за обычный бег по коридору в воскресенье. Хоть бы это было, как в тот раз, когда мне надо было мыть полы... Хоть бы! Весьма скорой мой приговор был вынесен. Убийственным был не только взгляд, но и слова: — Иди за мной, буду тебя пороть. Если воспротивишься, я буду пороть сильнее, нежели ты спокойно пройдёшь со мной в мою комнату. Они были сказаны с некой детской наигранностью, словно меня возжелали наказать не за действительно страшный поступок, а по чей-то прихоти. И мне это было ясно, как день. Вот же ты тварь косолопая... Я всего-то в коридоре побегал, а ты сразу пороть! Чего ж тебе так хочется меня побить? Что я выродился таким несуразным? Ну ладно, лупи – мне этого никогда изменить,

ЭТО НЕ МОЯ ВИНА.

Я не стал убегать от неё – это было бесполезно. Даже если я убегу, наказание никуда неубежит – наоборот, оно станет куда страшнее. И чтобы избежать большего страдания, мне придётся подвергнуться его меньшему варианту. Ради этого я и пошёл за ней, ради этого я выслушивал её несуразные бормотания: — Ох, что он за дитё этакое? То похож не на мальчугана, а на девку, то ведёт себя не так. Любой другой давным давно бы лил крокодильи слёзы, упирался да пытался убежать, а он... Ух уверена, в будущем маньяком будет. Маньяком? Хахахаха а я уже! Я невольно заулыбался. К счастью, никто бы это не увидел, ибо шёл я впереди воспитательницы, так что увидеть изменения на лице она просто не могоа. — Может, оно и хорошо, что так идёт – мне с ним мороки меньше. Слушая её недовольство, в моём сердце поселилось желание лицезреть её кислую мину, увидать выражение лица, когда привычная картина мира даёт сбой. Вот бы знать впечатление каждого, кто хоть раз видел меня. Под аккомпонимент этих угрюмых бормотаний мы дошли до комнаты воспитателя. Вот и оно... Не успел я окончить мысль, как меня уже толкают в спину через только что отворённый дверной проём. Еле-еле я совладал с движением тела да не упал на пол, а упал на руки. Словно по привычке я повернулся на звук движения в замочной скважине – воспитательница закрывала дверь на замок. Мне ни за что не сбежать. — Всё, сейчас будем наказывать. Думаю, ты сильно заждался этого... быть может, даже хотел, раз смирился с наказанием... Не успел я встать, как меня взяли за ворот да швырнули на кровать лицом вперёд. Быть может, я мог улететь лицом в стенку, но этого не произошло. Мои ноги были на полу, а руки с туловищем – на кровати. — Как я говорила, буду сегодня тебя пороть. Я не менял положения своего тела, лишь повернул головой так, чтоб хоть как-то её видеть. И я видел, и я слышал, как она снимала свой ремень. Сделав это, она освободила свой полный живот от постоянного сдерживания. Сложив ркмень вдвое, она взяла его за два конца да издала им хлопок, от которого моя голова пулей вернулся туда, где она должна быть. Воспитательница взяла меня за ноги и чутка оттощила от кровати. Теперь я мог стоять лишь на прямых ногах, согнув спину да держась на руках, упёртых в кровать. Стоять так было неудобно. — Ты, конечно, молодец: не воспротивился, даже не плакал. Так что пороть тебя будут не по голой жопе – в одежде. Но даже не надейся, я отхлестаю тебя так, что ты сидеть не сможешь. Каждое новое сказанное ей слово сотрясало меня всё больше и больше. Быть может и был я счастлив, что между ремнём и моим задом будет хоть какая-то преграда, да и, к счастью, она не сможет удостовериться наверняка мальчик ли я, или, оказывается девочка. Но и было нечто отяготяющее – меня будут пороть. Впервые в жизни. Будет очень-очень больно... Она невзлюбила меня, принадлежит к медведям... Без слёз и криков я не обойдусь. Даже не в начале порки я покорился безысходности – на моих глазах проступили слёзы да настолько крупные, что они упали на кровать. И это... это даже не начало. Невольно мной было задержано дыхание – никак не мог унять себя перед ударом мнимого правосудия. И с характерным для всех ремней звуком, он устремился в сторону столь любимого для всех взросоых места, по которому бьют детей, чтобы их наказать. Я старался подготовиться к удару, как только мог, но даже не представлял, что она будет настолько отвратительно. Я не чувствую места, куда меня ударили... Она била металлической бляжкой. Учитывая силу, с которой та косолапая бьёт, удивляться такому было бессмысленно. — Ну что, нравится? Вспоминаешь, как мать тебя когда-то давно также лупила? Мать... Нет, она никогда не била меня. Наоборот, она никогда не стремилась к этому – она хотела меня съесть... Но съесть не только по тому, что я похож на отца, но и потому, что не имела головы на плечах от любви ко мне. Но мне бы знать, где любовь, а где её сумасшествие... Под сопровождение в виде собственного неровного всхлипывания да проступивших слёз, я вновь вспоминал мать. Я вспоминал, как я стоял в ванной комнате, а напротив меня стояла мать в одном нижнем белье. Я вспоминал, как она просила меня принять с ней ванну, как она хватала меня за рога, словно я был ей не сын, а кем-то другим... Вспоминал, как растёгивал ей бюстгальтер, и как ей это нравилось. Была ли это её любовь или сумасшествие? Зная, чем закончилась моя последняя встреча с ней, явно не первое. Да, всё пустое, всё обман. Начиная с рождения, моя мать не любила меня, как сына, а любила своей, нездоровой любовью, которую она пыталась утихомирить своими действиями. Быть может, и сейчас на мне пытаются утихомирить ту "нездоровую любовь к детям", о которой мне поведала мать своими поступками, но не мне судить – мне оставалось лишь принимать удар за ударом, которые были настолько больнючими, что я даже не мог почувствовать их. Быть может, пройдёт время, и их последствия проявятся, и я на самом деле не смогу нормально сидеть какое-то время. Как вдруг... — Ай-яй! Я невольно прокричался да дёрнулся, чуть ли не подпрыгнул. Кто же знал, что эти удары будут ощутимы настолько скоро. Боль была невыносимой, такой сильной, что я не мог перестать кричать, а мои слёзы так и текли ручьём. — Не хныч! Ты же у нас не девочка, да? Но её слова не могли меня утешить. На мои крики она отвечала лишь ударом ремня, при том приложенного от души. Каждое предложение она сопровождала ударом ремнём, и после каждого удара я не переставал лить слёзы навзрыд: — А надо было мамке твоей воспитывать тебя! Усёк! Но вот мамка твоя сдохла видать – некому тебя воспитывать! Значит, воспитаю я! Моя мать... как ни крути, она была для меня миром. И этот мир давным давно встретил свой конец. Отголоски реальности того мира канули в лету и исчезли без следа. Бог, в которого верил мир, был мёртв, а его церквь стала для него могилой. Ложь была правдой, и мир пребывал в покое. В таком состоянии я мог лишь спать, и даже сейчас, пробудившись от него, я всё равно не могу его покинуть. Отголоски снов до сих пор преследуют меня во снах другого мира. Даже здесь, даже сейчас эти сны не только навещают меня, но и преобразуются в реальность в этом мире... Что если... уничтожить этот мир? Тогда я смогу избавиться от снов? Избавиться от изначального мира? Но что будет, когда все миры умрут? Буду ли я существовать? Смогу ли я существовать без снов? Лишь через силу я мог не прерывать эту мысль. И лишь засчёт неё я смог пережить этот кошмар. Только оно питало моё желание пережить это и ни что другое. И только так я мог не замечать своих криков, только так я мог не захлёбываться своими слёзами. И только так я мог не замечать возгласов воспитательницы. В конце концов, я провалился в очередной сон – настолько короткий, что даже сном его не назвать. В этом сне не было ничего. Ни миров, ни историй, ни судьбы, ни контроля – ничего. И лишь когда я представлял что-то в этом сне, рождался целый мир. Но как бы я ни хотел, я не мог подчинить его, не мог создать конечную судьбу, не мог написать для него историю. Жители этого мира существовали сами по себе и порой подчинялись примитивным правилам сродни инстинктам. И никакого иного мира я не мог представить – только этот. Цивилизация была первобытной, всё решалось за счёт силы и агрессии, общества и в помине не было. Пожалуй, только в таком мире я бы смог существовать, будь я тем, кто убивает или тем, кто будет убит. — Ау, просыпайся! Ты ж не девочка, чтоб после пары слабеньких ударов сознание терять! От прекрасного сна меня разбудил её неуклюжий крик. Походу, пора вставать. Она дёрнула меня за руку с такой силой, что я, уже начиная вставать, чуть не упал, попятившись в другую сторону комнату. — Ну ты мальчик или кто? Совсем после порки не можешь на ногах стоять. От падения меня удержала её крепкая хватка за мою руки, сам бы я не смог с этим совладать да упал бы лицом в пол. Держа меня за руку, воспитательница повела меня к двери, открыла её да вывела из комнаты. — Надеюсь, что ты понял свой урок и больше не будешь бегать по коридорам. — Д-да... Я кое-как смог что-то выговорить. Походу, после порки я не смогу не только сидеть, но и нормально разговаривать. И чего ей так захотелось меня избить?... Лишь одна мысль не покидала меня, пока я шёл по коридору куда глаза глядят. Я пытался найти ответ, но не смог: не по тому, что просто не мог, а по тому, что услышал знакомые возгласы. И к счастью, они были направлены не в мою сторону. Звук доносился из большого зала. Да к тому ещё было понятно, что в зале были только они. Что же там происходит? Еле сдерживая любопытство, я, спрятавшись за стеной, начал пытаться узнать, что же там происходит: В зале полукругом стояло пятеро зверей: свин, конь, крокодил, орёл и красная панда. Походу, эта была та сама банда, которая когда-то меня избила. Походу, более они не нашли причин меня избить, так что решили обратиться с утолением своих желаний к кому-то другому. И этого самого другого они и окружили. Я пытался понять, кто именно стоял за ними, но не мог. Единственное, что мог, так это увидать, в каком положении оказалась жертва: она сидела на полу, упёршись руками в него. Сидела, словно пятясь назад. Походу, я пришёл к началу конфликта, ибо услышал хрюканье: — Ну мы ведь по-хорошему всегда просили! Вот тогда почему ты нам не помогла? В ответ этим нападкам не было ничего, кроме потерянных слов, сломленных заплаканным голосом: — Н-но-о... Мне и самой сл-сложно б-было... Я сама кое-как написала! Но её оправдания были прерваны крокодилом. — Не ври, всё ты могла! К этому глумлению присоединился орёл: — Ага! А я знаю, почему ты нам не помогла! У тебя родители на голову больные! К этим словам подключилось знакомое хрюканье. Походу, их лидер очень сильно любил объяснять всё другим: — Да! Больные родители у тебя! Я вот слышал от воспитателей, что тебя у родителей из-за этого и отобрали. Папка твой сильно тебя любил, что пытался на кол свой посадить. А мамаша твоя не только не мешала этому, но и поддерживала папашку. Может, тебя так наказывали? И мамага твоя тоже с такими, как мы, вела себя, как твой папаша. Вот из-за неё всё и началось! Во, я вспомнил! Педофилы они, вот кто! Педофилы... Услышав это слово, моё сердце ёкнуло, а в душе настало откровение. Педофил... "Сильно любишь детей". Получается, моя мама была педофил...кой. Значит, всё, что она делала, когда проявляла ко мне свою любовь по-особенному, было этим. Как же хорошо, что я её убил, а то могла бы она устроить мне какой-то "кол"... Знать бы, что это такое ещё. Да, пускай я и не знал, о каком именно коле говорил тот свин, я прекрасно понимал, что под этим словом он ничего хорошего не подразумевал. Говоря о том свине, после разоблачения родителей жертвы он пнул её в лицо, от чего она полностью легла на пол. — В следующий раз чтоб помогла! И они ушли через другой вход в зал, оставив жертву одну. И я наконец-то смог увидеть, кто это. Она была белкой. Пожалуй, после этого можно было понять, почему с её стороны не предпринимались попытки отбиться – как ни крутись, не выйдет. Пожалуй, и мириться с этим она так просто не хотела – белка поднялась с пола да начала отряхить свою одежду. И в один момент я заметил, как на её лице отпечаталась обувь того свина. Нет, это не удар оказался столь сильным, что он так на ней отразился, а грязь подошвы в некоторых местах оставила такой след. Так что никто не заметит следов от удара, если просто умыть лицо: никто не заметит, никто не узнает и не будет знать, кроме них. И меня. — А?.. Она чуть ли не подпрыгнула, когда я подошёл к ней. Конечно, и я выбрал самый неудачный момент, ибо сделал это, когда она была ко мне спиной, от того и не заметила, что кто-то к ней идёт. Испугавшись, белка начала пятиться назад, но далеко уйти ей не удалось – сделай она ещё шаг-другой, как упрётся в стену, сквозь которую ей и в жизни не пройти. — Стой... Лишь это смог сказать я. И действительно, что нужно сказать зверю, которого только что прессовала группа ровесников, после чего кто-то подкрадывается к тебе да ты сам пугаешься, аж подпрыгиваешь? Я сам тоже не знал ответа. Потому моя речь прервалась едва начавшись. — Ты с ним дружешь!? И обрыв слов далеко не хорошо сыграл на её первом впечатлении обо мне. Хах, как же я могу быть с ним, если он меня избить успел!? Даже представить я не мог, как дружил с той нахальной свирой мордой только и способной вести себя хуже чёрта. —...погоди... У меня как будто ком в горле застрял. Ситуация была паршивая: я и двух слов связать не мог, а хотел поговорить с ней. Хотя, кажется, ситуация менялась в лучшую сторону. Ко мне приходила та уверенность, с которой я отвечал тому свину после одного из уроков этики. —...я не обижу тебя. Да и как я могу быть с ними, если недавно они меня сами избили? Недавно... хахаха, преувеличиваю. Её лицо преобразилось от услышенного, но даже так она не то что бы желала со мной вести беседу. Всё-таки так красться за её спиной не надо было мне. — А-а-а... По её щекам прямиком с глаз прлились крокодильи слёзы. Пусть оно было и так, у меня было, что сказать. — Я тебя не обижу. Да и мы с тобой похожи! У меня мама тоже педофилкой была, ко мне это проявляла. Изумлённым взглядом смотрела она на меня, как будто поверить в такое было невозможно. — И... Как это, когда мать издевается над тобой таким образом? Пусть её слова и прозвучали, словно слова в пустоту, я не побоялся ответить честно. — Мне всегда хотелось проволиться под землю. Мне... стыдно было и мерзко всегда. Особенно когда.. — Нет, не надо, пожалуйста! Вот так она и прервала мой рассказ про мать. Походу, этого было достаточно, чтобы она убедилась в чём-то. — Надеюсь, до... этого... не близко было... На слове "этого" она запнулась. Походу, этим словом она пыталась сказать нечто иное, дать намёк на то слово, которое более уместно использлвать, но мне было неведомо это слово, от того я только посмотрел на неё, недоумевая, что она имела в виду. — "Этого"? Что ещё за "это"? И она ответила мне таким же вопросительным взглядом. Походу, в её жизни не было случая, когда кто-то не понимал сказанных ей слов. — В смысле? Ты же рассказывал, что ты чувствовал во время "этого"... Значит, ты должен знать, что "это"! Лишь сейчас до мен дошло. Она говорила про те эпизоды моей жизни, когда моя мать проявляла ко мне свою извращённую любовь. — Ааа! "Это"! Теперь... понял... Она болезненно улыбнулась: как-никак, я всё-таки понял, что она хотела мне сказать. И эта улыбка показалась мне особенной – она была не той бесчувственной маской, которую одевали другие, когда разговаривали со мной, нет! От неё на душе мне становилось тепло, пусть она и улыбалась не от приятных чувств. — Ой... Я же имени и не назвала! Меня зовут Юми, а тебя? Юми... Вдруг я почувствовал то, чего никогда не чувствовал – я не понимал, что это. Но от него чудилось, что дух мой приятно разгорелся, а всё тело разогрелось. Я весь будто воспламенился, новые чувства зажглись во мне. Я нашёл ту, ради которой мне стоит жить? — Меня зовут Мелон.