Деревянные мечи и бумажные тигры

«Никаких фанфар», — свернувшись в позе эмбриона в животе гниющей коровы, Зигфрид обнаружил, что сейчас из всех вещей это заботило его больше всего. Личинки ползали по рукам, ногам и лицу и, закрыв глаза и поморщившись, он покачал головой, когда одна из них начала ползти по его брови. Он скрежетал зубами от привкуса крови во рту, сальные волосы липли к грязному от пота лицу. Слабый свет, проникавший в гниющее брюхо коровы, заслоняли куски гнилой плоти, и по мере того, как солнце, затенённое густым пологом болотных деревьев, опускалось всё ниже, обнажались торчащие обломки рёбер. Он радовался тому, что у коровы не было молока, и не осмеливался даже на мгновение задуматься о том, как отвратительно оно бы пахло. С трудом ему удалось вырвать оставшиеся кишки, чтобы освободить себе достаточно места — его перчатки сильно пропитались кровью и другой органикой. Он смог вытереть её о высокую траву поблизости, но большая часть уже засохла коркой на перчатках. Комфорт — это последнее, о чем бы стоило беспокоиться при выживании, и всё же тот факт, что сейчас его ноги были обмотаны коровьими кишками, вызывал у него отвращение. Где-то за пределами этого временного убежища лежали трупы его братьев, насквозь пропитанные тиной и грязной водой. Их щиты были помяты или сломаны, а мечи, воткнутые в тела нападавших скоя'таэлей, лежали всего в нескольких дюймах от их вытянутых рук. На земле валялись упавшие знамена Ордена, покрытые грязью до такой степени, что было сложно даже определить их первоначальный цвет. Стрелы торчали из стволов деревьев, топоры были воткнуты в землю или в шеи рыцарей. Женская рука, неестественно вывернутая в сторону из-за перелома запястья, висела в воздухе на небольшом расстоянии от Зигфрида. «Грязный, гнилой dh'oine!» — это было самое меньшее из оскорблений, которые бросила ему белка, когда ей удалось сорвать с его головы шлем в безрассудной ярости. После утери колчана и лука, — местонахождение колчана Зигфрид не знал, а лук он сломал о своё колено — её боевой стиль стал напоминать что-то животное и первобытное. Собственно, вот вам и эльфийское превосходство над низшими существами: её изящное и статное тело наносило удары руками, царапало ногтями, что делало её схожей с утопцами. Глаза горели гневом, лицо было обезображено гримасой, напоминавшей морду бешеного грызуна, а зубы обнажены в злобном оскале. Эльфийка грязно бранилась, хватая и дёргая Зигфрида за светлую шевелюру, на что в ответ рыцарь ударил её коленом в пах, чтобы оттолкнуть от себя — клочки собственных волос полетели на землю или застряли под ногтями девушки вместе с его ободранной кожей и каплями крови. Царапины и следы от её ногтей — особенно те, которые она оставила ему вдоль щеки — только добавляли адреналина, усугубляли ярость, которую он ощутил, обнажив меч. Длинные черные волосы эльфийки были растрепаны, головной убор, один из рогов которого царапнул рыцаря по челюсти, упал на землю в момент ожесточённой схватки. Пух от перьев забился ему в нос, раздражая и без того слезящиеся глаза, один из которых был закрыт из-за слюны эльфийки: та плюнула ему в лицо. Словно обезумевшая, она кинулась на него, выкинув перед собой руки. Зигфрид выставил вперед меч, отступив на шаг и сосредоточенно прикусив губу — глаза девушки широко распахнулись, руки тут же безвольно упали на живот, а колени подкосились. Голова повисла, и она из последних сил поднесла ко рту ладонь, чтобы поймать кровь, брызжущую из неё в приступах рвотного кашля. Сжав свободную руку в кулак и замахнувшись, Зигфрид ударил девушку в висок — она отлетела в сторону, её глаза жутко закатились, кожа быстро побледнела, а изо рта вырвался удивлённый вздох. Обессиленно запрокинув голову, девушка закашлялась ещё сильнее и, схватившись рукой за шею, захлёбывалась кровью, стекавшей по горлу. Она булькала у неё во рту, а сама эльфийка судорожно тряслась и упиралась коленями в землю, тщетно пытаясь отползти назад, снять себя с насквозь проткнувшего её тело лезвия меча. Из носа медленно стекала тёмно-красная струйка, капающая на разбитую губу. Согнувшись и склонив голову набок, она встретилась глазами с рыцарем, — её грудь вздымалась, худые плечи дрожали, суровость в глазах рассеялась — и он холодно ответил на этот взгляд, не ослабляя хватки. Из неё вырвался хлюпающий звук, она наконец опустила веки — обмякшее тело рухнуло ему на меч, и рыцарь подхватил его себе на плечо. В брюхе коровы он крепко сжимал свой клинок, измазанный кровью скотины, эльфийки и других скоя'таэлей. Поступивший на лице и шее пот жёг раны и усиливал дискомфорт, и, зарывшись щекой в рукав кольчуги, Зигфрид думал о том, какую заразу он может подхватить в результате всего этого. Его снова ранили на болоте, и, честно, он надеялся, что это не войдёт в норму. Топор разорвал тунику и кольчугу, оставил неглубокую рану на правой стороне груди. Рыцарь обломал древко стрелы в своей спине, но оставшийся обломок впился в кожу и заставил его перевернуться на бок. Вышитая спереди на тунике роза разорвалась в результате неосторожного удара скоя'таэля ножом. Эмоционально и физически истощённый кровавой бойней, он лелеял мысль о том, что земля поглотит его, чтобы воссоединить с павшими братьями. Так ли чувствовал себя его отец, проигравший мантикоре — сломленный, уставший и наконец готовый поприветствовать смерть? Просматривая скудные архивы о Эйке, Зигфрид иногда задавался эгоистичным вопросом: а думал ли он о нём или его матери в момент смерти, когда чудовище смотрело ему в глаза? Теперь он нашел ответ на свой вопрос и был крайне разочарован. Вообразив из себя благочестивого Эйка из Денесле, он смог выстроить свой характер подобающим образом, несмотря на старания матери его в этом разубедить: «Ты сын своего отца, Зигфрид, но ты должен помнить, что не станешь им». По крайней мере, такова была вспомнившаяся им суть разговора. Он не сомневался, что тогда мать была более красноречива в своих доводах, но в тот момент он был больше сосредоточен на том, чтобы скрыть свое разочарование за пристёгиванием меча к поясу. Как бы то ни было, рыцарь чувствовал инстинкт битвы. Пока он смотрел в распахнутые глаза противницы, эмоции по отношению к своим людям перестали иметь какое либо значение: желание выжить всецело заняло его голову. Абсолютно реальный страх того, что она выколет ему глаза своими ногтями взял верх над желанием похоронить павших рыцарей и воздать им все почести, но теперь чувство вины за собственный поступок снова навалилось на него. Если — а это было маловероятно — его найдут, ему придется нести на себе бремя позора. Зигфрид отвернулся от света закатного солнца. Ради спасения собственной жизни он спрятался в туше, совсем не годясь в сыновья своему благочестивому отцу. Возможно, из-за этого личинки увидели в нём родственную душу, но здравый смысл твердил, что у него не было выбора: его люди либо мертвы, либо очень близки к смерти из-за ран, стремительно поднимающегося уровня воды, злобной местной фауны или сочетания этих факторов. Например, Зигфриду удалось оттащить утопца от все еще живого рыцаря: тот завизжал и замахал руками, когда чудовище содрало с него кожу лица. Вид свисающей плоти с капающей кровью, зажатой в зубах пучеглазого, покрытого синюшной чешуей, с раздутым животом чудовища, моментально вывел рыцаря из себя. Мечом он отрубил ему голову — та покатилась по земле. Схватив её, Зигфрид не без труда вырвал кожу из зубов твари, ненароком оторвав часть левой глазницы, и бросился к своему товарищу. Он рухнул на колени и, задыхаясь, в отчаянии выронил плоть, увидев рыцаря: ободранное лицо смотрело на него широко раскрытыми зелеными глазами. Отсутствие медицинских знаний связывало ему руки. После схватки с эхинопсами он занялся изучением книг о врачевании, но не в той мере, в какой это было нужно. Он мог перевязать рану или вправить сломанную кость, но восстановление лица было далеко за пределами его возможностей. Сжав руку рыцаря своими, он едва сдержал детские слёзы разочарования, когда умирающий, глядя на него с мольбой, прошептал: «Помоги мне...» Рыцарем мог стать человек любого сословия, и вот, когда Зигфрид сгибал затёкшую правую ногу, обмотанную кишками, в голове всё начало вставать на свои места. Дорик, приятный фермер, оплакивал смерть своей сестры доярки, ребёнок которой выжил при родах. Он умер от стрелы эльфа, так и не увидев новорожденного племянника. У Калхауна, мужчины с ободранным лицом, была непростая жизнь: похищенный в юности и проданный в рабство, он сумел сбежать и впоследствии вел кочевой образ жизни в течение последующих пяти лет, а затем вступил в Орден. Овейн, некогда избалованный дворянин, вырос с романтизированным представлением о рыцарстве, как и Зигфрид. Не стоит и говорить, что оно посыпалось прахом в тот момент, когда топором ему отрубили обе ноги, а чей-то ботинок с силой надавил на череп. Он нисколько не жалел мертвых, но мысль о том, что он унесёт их жизни с собой, тяготила Зигфрида. Он старался не думать об этом, но и не скучал по теплым и чистым комнатам штаб-квартиры Ордена. Нет, он не мог позволить своим мыслям рассеяться, ведь, несмотря на желание кануть в болотной воде, всё ещё отчаянно цеплялся за жизнь, и потому влажный, гнилостный воздух, ощущение хлюпающих внутренностей коровы вокруг чем-то радовали его. Это было лучше, чем смерть. Он завидовал Геральту. Путь ведьмака был одиноким, но это облегчало ему жизнь. Хотя, нет, это не совсем правда: у Геральта были друзья, судя по вечеринке, на которую он любезно пригласил Зигфрида. Там были бард Лютик, краснолюд Золтан, о котором Геральт уже рассказывал ему, и медичка Шани. Рыцарь припоминал её радость от повторной встречи, и хотя это заставило его улыбнуться, улыбка вышла не такой тёплой, как после возвращения с вечеринки. В тот раз, лёжа в кровати и сцепив руки за подушкой, он лелеял мысль о том, что обязательно споёт ещё песню для нежной леди и увидит её радость. Она явно заслуживала улыбнуться ещё раз: усталость от работы в лечебнице пророка Лебеды проявлялась в темных кругах под глазами на её лице. Так ли чувствовал себя её умерший пациент, когда его или ее хоронили на заднем дворе лечебницы? Конечно, Зигфрид знал, что мертвые больше не способны чувствовать, но он лежит здесь, на этой рыхлой земле, ощущая себя раздавленным, изуродованным трупом. Провожала ли Шани тела умерших, когда их увозили? Скорее всего, нет, поскольку больных сейчас слишком много. Ему было интересно, испытывает ли она печаль, констатируя смерть пациента, или же требования профессии и опыт службы на полях сражений под Бренной лишили её сочувствия к умершим. Когда-то он даже хотел послушать её рассказы о битве, но решил не бередить старые раны. Зигфрид помнил пульсацию адреналина, когда они с Геральтом плечом к плечу сражались с кокатриксом, а беспокойство за жизнь товарища и гордость от мести за отца только больше распаляли его. А вот битва со скоя'таэлем, напротив, была мучением. Адреналин распалил в нём зверя, мысль о котором до сих пор вызывает дрожь в пальцах; мысль о том, как он, стиснув зубы и взъерошив волосы, с первобытной неуправляемостью наносил удары своему врагу. Он пел о надежде Шани, Геральту и Лютику, но теперь чувствовал, как она сквозь пальцы ускользает от него. Возможно, было неправильно в тот раз ввязываться в дискуссию о деятельности Ордена, но вино и веселая музыка успокоили присутствующих и сгладили все углы. Он не сомневался друзьях Геральта, и, возможно, если бы ему довелось повстречаться с краснолюдом Золтаном, то он бы смог найти общий язык и с ним, но после мясорубки на болотах было сложно поверить в это. Сегодня ему довелось увидеть в нелюде чудовище, пусть и не только в нём. Монстр в человеческой шкуре сильно напугал его, шокировал до глубины души. Подняв руку, мужчина отмахнулся от личинки, которая пыталась полакомиться раной на его груди, но, несмотря на это отвратительное открытие, его тело функционировало на удивление нормально: он все ещё дышал и всё ещё мог сбрасывать с себя насекомых. Он знает, что в конце концов ему придется покинуть труп: вода в его фляге закончилась и быстро скапливалась в мочевом пузыре. Когда тени стали ещё длиннее, раздался крик незнакомой ему птицы. Он помнит, как в детстве "выковал" из куска дерева игрушечный меч и ткнул им маленькую белую крысу, которую старый дымчато-серый кухонный кот поленился поймать. После этого служанка уносила его в вихре юбок, причитая и восклицая, что он подхватит какую-нибудь заразу от этого мехового шарика. Оглядываясь назад, он почувствовал, как внутри все сжалось от осознания, что это было недалеко от истины, учитывая тесную связь чумы и крыс. Растущая популяция крыс бродила по сточным каналам города, подобно тому, как Зигфрид усердно патрулировал канализацию. Целые головки сыра и надккшенные буханки хлеба выбрасывались на улицу, чтобы нищие могли их подобрать и съесть. Зигфрид делился своим добром, когда мог, несмотря на то, это не могло повлиять на столь масштабную проблему. Старушка, которой он предложил красное яблоко, выбила его из руки рыцаря, и оно, подпрыгнув, покатилось по дороге, в переулок, в конце концов расколовшись о груду мусора. Плюнув на его сапоги, она прошипела: «Мне не нужны твои чёртовы подачки!». Но, выглянув через её плечо, Зигфрид увидел, как маленькая грязная девочка в выцветшем розовом платье и с окровавленными от отсутствия обуви обнаженными ногами упала на колени, чтобы схватить яблоко. Она резво откусила большой кусок от фрукта — грязные каштановые волосы запрыгали в такт её движениям. Зигфрид направился к ней, миролюбиво протягивая руку, но она отшатнулась, услышав лязг доспехов, и ринулась в переулок. Но всё же зверь внутри никуда не девался и преследовал его, поскольку ему было сложно принять эту мысль. В праведном свете скрывался спящий дьявол, которого не мог победить даже он сам, так как не понимал, чем ему это грозит и укорял себя за столь отвратительную мысль, чтобы вернуть себе ощущение нормальности. В конце концов, в нелюдях тоже живёт свой зверь, и та эльфийка была тому подтверждением. По крайней мере, рыцарь мог защитить других людей от этого зверя. Сон давался с трудом — то ли от того, что ему приходилось постоянно отбиваться от ползающих по нему личинок, то ли от страха утонуть или быть обнаруженным. Он помнил в какой момент сон всё-таки настиг его, но понимал, что это произошло, поскольку умудрился пропустить характерную рассвету синеву на небе. Когда солнце поднялось выше, он в конце-концов решил выбраться из своего убежища: туша была истощена до костей, и дискомфорт рыцаря стал слишком ощутимым, чтобы терпеть это и дальше. Вылезать пришлось медленно, с трудом выпутывая ноги из коровьего кишечника. Опираясь на локти, Зигфрид сплюнул личинку и размял ноги, слегка растягивая каждую из них после долгого отсутствия движений. Поморщившись от покалывания в теле, он осторожно встал, упираясь спиной в дыру на груди животного, и, слегка пошатываясь, попытался сделать глоток свежего воздуха, но тут же с отвращением закрыл рот: запах смертьи и разложения все еще витали в воздухе. Ему было страшно даже представить свой запах и реакцию на него при возвращении к цивилизации: весь в крови и грязи, с душком мочи и металла. Он подошёл к телу мертвой эльфийки и наклонился: правая сторона её лица, обращённая к нему в профиль, была обглодана до небольшого остатка мышц на костях. На месте, где был её глаз, которым она раньше безумно смотрела на него, зияла черная дыра. Зигфрид попятился и, спотыкаясь, поспешил прочь, подальше отсюда.