"Судьба, написанная кровью" Часть 1

Жан возвращался в гостиницу спустя час — усталый, но сдержанный, как всегда. Попытка разобраться с бумагами, которая казалась простой, провалилась. Оставалось лишь отложить всё на потом. Он шёл быстрым шагом, улица шумела утренним движением, но внутри него всё было ровно и тихо. Было даже немного тепло, солнце редкими бликами прорывалось сквозь облака, а в голове крутилась одна мысль: вернуться до того, как она проснётся. Он обещал. Войдя в вестибюль, он кивнул дежурной консьержке — та болтала по телефону, отмахнулась в ответ, не обращая особого внимания. Жан поднялся на второй этаж. Подошёл к двери, вставил ключ-карту и бесшумно открыл её, чтобы не потревожить Микасу. Она всё ещё спала. Закутанная в одеяло с головой, неподвижная, будто растворившаяся в белоснежной постели. Его лицо смягчилось. Он поставил на стол папку с бумагами. Пусть спит. Она заслуживает отдыха. Всё ещё ничего не подозревая, он тихо вышел из номера, снова щёлкнув замком. Консьержка уже закончила разговор. Она взглянула на него с насмешкой и заметила с ехидцей: — Куда это вы по очереди бегаете в такую рань? Жан замер, удивлённый. «По очереди?» — вопрос повис в воздухе. Наверное, перепутала. Микасу с кем-то спутала. Уж слишком она любит сунуть нос не в своё дело, — раздражённо подумал он. Но вслух бросил коротко: — По делам, — и ушёл, не оборачиваясь. Кафе под гостиницей уже наполнялось жизнью. За столами сидели люди: кто-то с ноутбуком, кто-то с газетой, кто-то просто завтракал. Жан сделал заказ на вынос и, пока еду собирали, взял кофе и попросил официантку позвать его, когда будет готово. Он вышел на улицу, сел за столик у входа, отпил глоток. Сигарета тлела в пальцах, дым стелился под солнечными бликами. День был на удивление тёплым для конца февраля. Он вдруг подумал, что стоит уговорить Микасу прогуляться в парк. Немного воздуха, немного солнца — может, это то, что ей сейчас нужно. Через пятнадцать минут официантка махнула изнутри. Всё готово. Жан расплатился и вернулся в гостиницу. Консьержка на этот раз промолчала, проводив его недовольным взглядом. Когда он снова вошёл в номер, всё было так же. Микаса по-прежнему лежала под одеялом, в той же позе. Ни единого движения. Жан подошёл к окну, стал выкладывать контейнеры на стол, стараясь не шуметь. Он не хотел её будить. Пусть поспит ещё чуть-чуть, — мелькнула мысль. Он переоделся в удобную домашнюю одежду и направился в ванную. Включив свет, он замер у раковины. Руки опустились. Вся раковина была усыпана черными прядями волос. Поверх — ножницы. Он медленно провёл пальцами по мягким срезам. Эти волосы он трогал всего несколько часов назад… расчесывал их, медленно, почти с любовью. Внутри всё сжалось. Он вышел обратно в спальню, подошёл к кровати, осторожно приподнял край одеяла. Короткие, небрежно остриженные пряди разбросаны по подушке. Его дыхание сбилось. Он любил её волосы. Втайне радовался, когда она начала их отращивать. Это было как знак — она снова начинала жить, быть собой. И вот теперь… Он провёл рукой по её голове. Резко. Почти отчаянно. Может, это её способ избавиться от боли.. Обрезать, как отмершее.. Обрезать, чтобы не чувствовать.. Он вернулся в ванную. Осторожно подцепил одну из аккуратных прядей, бережно унес её в комнату и вложил в папку. Пусть будет… на память? На случай? Просто так.. Вернувшись, он стал убирать волосы с раковины, бросая их в мусорку. Несколько прядей упали на пол. Он нагнулся, чтобы поднять их — и тут заметил. На дне мусорного ведра лежали два пустых пузырька. Он потянулся и вытащил их. Повернул в ладони. Сначала не понял. Потом — прочёл название. Сердце замерло. Это же… то самое. Снотворное. Его мама пила его, когда не могла уснуть. Мир вокруг сжался до точки. Волосы. Пузырьки. Консьержка… Она не перепутала. Микаса выходила. Его мозг всё уже понял, но сердце сопротивлялось. — Нет, — выдохнул Жан. Он бросился обратно в комнату. Подбежал к кровати. Сдёрнул с неё одеяло. — Микаса… — шёпотом, надломленно. Тишина. Он потряс её за плечи. — Микаса! Нет… нет… прошу тебя… Голос срывался. Он пытался разбудить её. Дёргал, тряс, звал всё громче и громче: — Микаса! Открой глаза! Не надо! Прошу тебя! НЕ НАДО! Наконец он спохватился — пульс. Его пальцы лихорадочно искали её запястье. Сердце билось. Слабо. Почти неощутимо. Но билось. Он сорвался к телефону, почти не видя номера, едва различая кнопки. Набрал скорую. Голос дрожал, сбивался: – Алло, скорая… адрес – назвал быстро, девушка… она… передоз, снотворное… пульс есть… помогите… Слова сливались в кашу. Он не сказал "попытка самоубийства". Не мог. Не хотел произносить это вслух. Просто передоз. Просто… случайность.. На том конце провода пообещали, что скоро приедут. Он положил трубку, прижался лбом к кровати, где лежала она. Слёзы текли по щекам. Он не успел. Не догадался. Не понял. Но она жива. Пока ещё жива. Скорая приехала довольно быстро — минут через пятнадцать, не больше, но для Жана это ожидание тянулось вечностью. Он сидел рядом с кроватью, почти не дыша, держа Микасу за руку, как будто мог удержать её в этом мире одним только прикосновением. Её пальцы были холодны, пульс — едва ощутим. Она лежала тихо, лицо безмятежное, будто просто спала. Но Жану казалось, что она исчезает — уходит прямо у него на глазах, и нет ни одного способа удержать её. Он почувствовал, как снаружи раздался шум. Хлопнула входная дверь, послышались торопливые шаги. Он вскочил и рванулся к выходу. В коридоре консьержка — та самая, с ехидным взглядом — теперь судорожно пыталась остановить фельдшеров и врача, ругалась, прижимала руки к груди, словно отстаивала какую-то святую территорию. — Я вас не пущу без разрешения! — вскрикнула она. — Что за беспредел, это частные номера! Жан без слов оттолкнул её в сторону, сделал знак врачам, сам распахнул дверь в номер. — Сюда! Быстро! Пока они проходили внутрь, он краем уха уловил новую волну шума. К стойке администратора подошёл полицейский. Глухо, чужим голосом донеслось: — Мне нужен доступ в 206-й. Ваш постоялец… совершил преступление. Тело обнаружили несколько дней назад. По предварительным данным — самоубийство. Жан замер. 206-й... Это был соседний номер. Не сложно было догадаться, о ком шла речь. Эрен. Даже мёртвым он не исчез. Он по-прежнему был где-то рядом — как тень, как последствие, как чёрная метка на всём, к чему прикасался. И сейчас, в этом странном, тревожном утре, всё снова сходилось в одну точку. Всё, кроме ответа на вопрос: зачем? Жан вернулся в комнату, сжимая в руке два пустых пузырька. Передал их врачу. — Она… выпила это. Я не знаю когда. Я ушёл на пару часов, чуть больше, – голос дрожал, срывался. – Когда вернулся – она уже… Врач кивнул, строго, сдержанно. Попросил примерно назвать время ухода. Потом занялся осмотром, быстрым и точным. Фельдшер уже подготавливал каталку. Кто-то принёс переносной аппарат. Всё происходило стремительно, но в голове Жана всё замедлилось – каждый звук, каждый жест врачей казались отдалёнными, глухими, будто сквозь воду. Когда её поднимали на каталку, Жану пришлось сделать шаг назад. Он сжал кулаки, пальцы побелели. Он ничего не мог сделать. Ни остановить. Ни исправить. Они выносили её так, словно она — тонкая, хрупкая, почти невесомая. Как фарфор. Жан вышел вместе с ними. — Я поеду с ней, — твёрдо сказал он, не дожидаясь, пока кто-то предложит. Фельдшер кивнул. Врач сказал, что её сразу поместят в отделение интенсивной терапии. Времени прошло немного. Это играет им на руку. — Она будет жить, — добавил он, сдержанно, но с явной ноткой обнадёживания в голосе. Она будет жить. Эта фраза зазвенела в голове Жана, как колокол. Как единственное, за что можно зацепиться. Он сел в карету скорой, рядом с носилками. Поездка прошла в полном молчании. За окном проносились дома, вывески, деревья, солнечные пятна на асфальте. Но он ничего этого не замечал. Он смотрел на неё. На лицо, которое знал наизусть. На губы, едва приоткрытые. На ресницы, отбрасывающие лёгкие тени. Она будет жить. Он повторял это про себя, снова и снова. Как молитву. Как защитное заклинание. Как единственное, что ещё удерживало его от паники. И всё же страх никуда не уходил. Страх, что он мог её потерять. Что, возможно, уже потерял — и теперь останется только пустота. Страх, что она сделала это из-за него, из-за его отсутствия рядом. Или из-за него и Эрена, или из-за Леви. Из-за всего, что случилось. Из-за того, что не вынесла.. Он не знал. Но он поедет с ней до конца. И будет ждать. Потому что она будет жить. ****** Во сне Микасы всё было вязким, мутным, без времени и формы. Она погружалась куда-то вниз, в плотную, темную воду, в которой не было ни дна, ни неба. Тело казалось тяжёлым, словно к нему привязали камни, но в то же время — удивительно легким, как будто оно больше не принадлежало ей. Она двигалась медленно, с трудом, будто пробираясь сквозь густую патоку. Её волосы — теперь короткие — лениво колыхались вокруг лица, исчезая в темноте. Где-то впереди приближалось дно — илистое, зыбкое, как будто затягивающее. Микаса попыталась пошевелить рукой, но движения были тугими, сдержанными, как во сне, когда пытаешься бежать, а ноги вязнут в земле. Она повернула голову вверх — но над ней не было ничего. Ни света, ни воздуха, ни даже намёка на границу между водой и жизнью. Только темень и муть. Почти коснувшись дна, она инстинктивно протянула руку вперёд, будто хотела ухватиться за что-то, за кого-то – но ничего не было. Пальцы скользнули в пустоте. Она легла спиной на илистое дно. Оно оказалось таким мягким, таким податливым, как будто звало её остаться. И она позволила ему поглотить себя. А потом наступила темнота. Необъятная, плотная, всепоглощающая. Микаса снова открыла глаза, но всё ещё оставалась во сне. Она попыталась говорить – и услышала гул, будто её голос потерял форму. Она снова была в жидкости, но теперь эта жидкость была тягучей и тёмной, почти чёрной. Воздуха становилось всё меньше. Она захлебнулась, и вынырнула — уже не в воде, а в крови. Ванна. Она сидела в ней, по грудь в багряной, тяжёлой жидкости, и медленно поднимала перед собой руки, в потёках, липкие, тёплые. Она взглянула вперёд и увидела зеркало в ажурной раме. Но оттуда на неё смотрела не она. Там была маленькая девочка. Чёрные глаза, заплаканное лицо, дрожащие плечи, бежевое платье.. Ребёнок в зеркале смотрел прямо в её душу и плакал. Беззвучно. Без истерики. Просто… плакал.. Микаса резко отвела взгляд. Ей не хотелось видеть детей. Особенно теперь. Особенно после всего произошедшего. Она медленно опустилась назад, укладываясь в ванну, чувствуя, как кровь поглощает её целиком. «Кажется, я всё-таки умерла», – подумала она. И улыбнулась. Но в этот момент услышала крик. Пронзительный, идущий издалека, как из другой реальности. Кто-то звал её. Надрывно, отчаянно, с болью, с мольбой. Она не хотела слышать. Не хотела знать, кто это. Она не хотела возвращаться. Поэтому не вынырнула. Когда Микаса действительно открыла глаза, она не сразу поняла, где находится. Перед глазами были размазанные тени, зелёный свет от медицинского монитора, блеклая серость стен. Что-то пиликало в такт её сердцебиению. Живая. Но как? И почему? Она медленно повернула голову. У её ног, почти на полу, сгорбившись, спал Жан. Он держал её за ногу, как будто боялся, что она исчезнет, если он отпустит. Лицо уткнуто в руку. Растрепанный, уставший, в мятой одежде. Ночь. Больничная палата. Аппараты. Запах антисептика. Пустота и резь в желудке. И осознание: я должна была умереть. «Какого чёрта я жива?» — подумала Микаса. И эта мысль прозвучала внутри неё яростно. Словно удар молнии. Она снова посмотрела на Жана. Это всё ты. Ты снова вытащил меня. Своей упрямой привязанностью, своей теплотой, которой я не просила.. Она медленно опустила взгляд на руки. На одной — «бабочка» капельницы, толстая и длинная игла, из которой уже больше ничего не капало. Какая же она огромная, с любопытством отметила Микаса. Тихо, осторожно она вытащила её, и покрутила в пальцах. Жан всё ещё спал. Тебе не стоило меня спасать. Сквозь иглу она бросила взгляд на Жана. Сжав иглу в кулак, она резко – со всей злостью, что накопилась – вонзила её себе в запястье. Никакой боли. Только горячая кровь, сразу, мгновенно, тонкой струёй. Она выдернула иглу, и вонзила снова. Снова. И снова. Кожа разрывалась, лопалась, сочилась алым. Она не чувствовала ничего. Когда одна рука онемела, она взяла иглу в другую — дрожащими пальцами — и вонзила в оставшееся целое запястье. Здесь боль была. Жгучая, острая. Микаса зло зашипела — и продолжила. Жан пошевелился. Он поднял голову, и сразу же замер, в ужасе уставившись на неё. — Микаса?! — крикнул он. — Нет! Нет! Что ты делаешь?! Он бросился к ней, пытаясь вырвать иглу из её рук, но она сопротивлялась, отталкивала его, кровь стекала по её предплечьям, пропитывала простыни, капала на пол. — Не трогай меня! — выкрикнула она, и рассмеялась. Этот смех был безумным, разбитым, как звон битого стекла. Она откинула назад окровавленные пряди, смотря на него снизу вверх. В глазах — ярость. Отчаяние. Отказ. Не надо было меня спасать. Дверь распахнулась. Вбежали врачи. Один уже готовил шприц, другой тянулся к ее рукам. Она билась, как дикий зверь, плевалась, смеялась, пока в неё не вонзили успокоительное. Оно действовало мгновенно. Сознание начало мутнеть. Голоса стали глухими, как под водой. Последнее, что она увидела — лицо Жана. В ужасе. В слезах. Его губы дрожали. Щека перепачкана её кровью. Жан… И последняя, ускользающая мысль — не от боли, а от тоски: Вот бы ещё раз увидеть Леви… ****** Жан стоял в тускло освещённой больничной туалетной комнате, тяжело дыша, сгорбившись над раковиной, как будто вся боль пережитая Микасой вдруг легла ему на плечи. Ледяная вода стекала по его ладоням, по запястьям, срывалась с подбородка, капала с щёк – вместе с остатками её крови. Он старательно тер лицо, но не мог избавиться от ощущения, что оно всё ещё там – на нём. Её боль, её отчаяние, её крик, воплощённый в этих густых, бордовых разводах на его коже. Перед глазами – вновь и вновь – вставал её взгляд: обезумевший, заострённый, как лезвие. В этом взгляде не было страха. Только гнев. Жгучий, разрушительный, направленный на всё вокруг – и на саму себя. Как она вонзала ту иглу… с каким беззвучным вызовом смотрела на него, когда делала это снова и снова. Не умоляя, не прося, не дрожа. Она правда больше не хотела жить.. После вколотого успокоительного, ее увезли в срочном порядке – врач сказал, что она сильно повредила сосуды и сухожилия. Что время, возможно, сработало на их стороне, но последствия могут быть серьёзными. После её ухода Жан буквально вывалил свою душу врачу — спутанно, сбивчиво, как человек, тонущий в вине. Он говорил быстро, местами заикаясь, сам путаясь в хронологии: — Это… это всё моя вина. Она… У неё… — Он провёл рукой по лицу, всё ещё чувствовал липкость. — Переезд, потом… её родители, погибли… авария, потом погибли близкие, потом ее муж… Эрен... он… он… покончил с собой – голос дрогнул, и он замолчал.. Врач только кивал, делая пометки в планшете. Не выносил суждений. Не говорил ничего успокаивающего. Просто слушал. – С ней… с ней всё будет хорошо? – вдруг выдавил Жан. Он сам не знал, на что надеется. – Когда она придёт в сознание, с ней обязательно проведет беседу психиатр, — спокойно произнёс врач. – Это важно. Очень важно. Мы сделаем всё, что можем. Теперь, стоя у раковины, Жан снова открыл кран и подставил ладони под ледяную струю. Он смотрел, как вода смывает тёмные пятна с его пальцев, словно пытаясь поверить, что это действительно происходит с ним. С ней. С ними. Микасе нужна помощь. Настоящая, глубокая, профессиональная. Это было ясно. Даже если бы она сейчас улыбнулась, даже если бы взяла его за руку — где-то внутри неё всё равно продолжало рушиться что-то важное. Её сознание больше не выдерживает. Он чувствовал это всеми фибрами души. И от этой беспомощности хотелось выть. Она не заслужила всего этого. Ничего из этого. Ни смерти родителей. Ни Эрена. Ни этой боли.. — За что ей всё это? — прошептал Жан, глядя, как струйка воды разбивается о его костяшки пальцев. Он зажмурился, резко плеснул ледяную воду себе в лицо, будто пытаясь прогнать сон, наваждение, смыть с себя всё это безумие. Вдохнул и задержал дыхание, тяжело проводя рукой по волосам, зачесывая их назад — жестом скорее инстинктивным, чем осознанным. Он поднял взгляд. Зеркало. Местами потёртая серебристая поверхность выдавала правду – без прикрас. Жан смотрел на себя и едва узнавал того, кто смотрел в ответ. Лицо – осунувшееся, кожа землистая, глаза тусклые, с тяжёлыми тенями под ними, как у человека, который уже не спит не первую неделю. Щетина кололась под пальцами, волосы спутаны и влажны, как после ливня. Он выглядел так, как и чувствовал себя – сломленным, выжатым, опустошенным. И всё же… Он не мог позволить себе развалиться. Не сейчас. Не при ней. Он должен выглядеть лучше. Не потому, что она обратит внимание. А потому, что если Микаса откроет глаза — он должен быть рядом. Он должен быть её точкой опоры, хоть какой-то опорой в этом опрокинувшемся мире. Он выпрямился, провёл ладонями по щекам, приглаживая щетину, пальцами прошёлся по бровям, будто в попытке придать лицу прежнюю форму, хотя бы тень прежнего Жана. Глупо. Зря. Всё равно в глазах было видно — он больше не тот. И всё же – он сделал глубокий вдох. Она очнётся – и я должен быть рядом. Уверенным. Тёплым. Самым близким. Чтобы она, может быть, хотя бы на секунду, поверила, что ещё есть смысл… хотя бы немного жить. Он отвёл взгляд от зеркала и пошёл прочь. На полу в палате – всё ещё были пятна её крови.. ****** Ранним утром Жан вновь оказался в белоснежных, безмолвных коридорах больницы, пахнущих антисептиками и усталостью. Он уже успел съездить в гостиницу, где всё, казалось, застыло в том времени, когда ещё ничего не случилось. Быстро привёл себя в порядок – горячий душ, чистая одежда, бритва, чтобы стереть с лица следы бессонной ночи и отчаяния. Он собрал сменные вещи для Микасы: мягкую футболку, её любимые домашние штаны, тёплые гольфы, как она любила. И почти машинально — флакончик духов. Те самые, Rouge Smoking с аккордами сигаретной вишни и насыщенной ванили. Их аромат навсегда врезался в память, ассоциируясь с ней, с теплом, с ускользающим чувством дома. Вернувшись в больницу, он даже не дошёл до палаты – на входе его перехватил врач. – Доброе утро, – голос у врача был ровный, уставший, с оттенком профессиональной отстранённости. – Операция завершилась успешно, но последствия, к сожалению, значительны. Жан сразу напрягся, ловя каждое слово. – У пациентки диагностировано повреждение сухожилий-сгибателей обеих кистей. Мы выполнили первичный шов сухожилий, сосудисто-нервных пучков и провели остановку капиллярного кровотечения. Тем не менее, в ближайшие недели она будет испытывать снижение чувствительности и ограничение подвижности пальцев. Функция хвата восстановится не полностью — мы прогнозируем снижение силы как минимум на 30-40 процентов. Жан молча кивнул, стиснув зубы. Сердце билось тревожно – каждое медицинское слово будто бы резало по живому. Он не понимал всех терминов, но суть была ясна: она больше никогда не сможет пользоваться руками так, как раньше. Всё это – итог её попытки исчезнуть. – В течение ближайших трёх недель руки будут зафиксированы лангетками, чтобы избежать расхождения швов. Ежедневные перевязки и антибиотикотерапия необходимы для профилактики инфекционных осложнений. А когда она придёт в сознание – с ней обязательно проведёт беседу клинический психиатр. Это стандартная и необходимая практика. Жан выдохнул, коротко поблагодарил врача, пожелал ему доброго дня – почти автоматически. В голове стучало только одно: Она жива. Она жива… но какой ценой? Он тихо вошёл в палату. Свет медленно проклёвывался сквозь бледно-жёлтые жалюзи, окрашивая больничную палату в тёплые, но тусклые оттенки. Пахло лекарствами и чем-то кислым, чужим. Микаса лежала в кровати, словно вырезанная из мрамора. Лицо было бледнее наволочки, тонкое, будто стёртое временем. Шрам на скуле начал рубцеваться — тёмная нить по светлой коже, как воспоминание, ставшее плотью. Её волосы были разбросаны по подушке, тёмные, спутанные, впитавшие запах больничной палаты. Жан тихо подошёл, будто боясь потревожить даже воздух. Сел рядом на краешек койки, склонился, осторожно убирая прядь волос с её щеки, чуть касаясь пальцами. Его рука дрожала. Ты снова здесь. Ты снова дышишь. Но ты где-то далеко… так далеко от меня. Её руки были полностью забинтованы и заключены в белые лангетки, напоминающие гипсовые повязки. Безжизненные, чужие. Они лежали по бокам тела, как у сломанной куклы. Он медленно опустился на колени перед её кроватью, бережно коснулся одной из её рук — через бинты, через ткань. Пальцами провёл по тугому бинту, словно через него пытался передать тепло. И поцеловал — легко, почти не касаясь. В этих касаниях было больше мольбы, чем нежности. Прости меня, Микаса. Прости, что я не уберёг тебя. Что не смог быть рядом, когда ты нуждалась во мне больше всего. Что оказался слаб. Грудь сдавило от боли – той, что не снаружи, а внутри, где не достать. Он поднялся, потянул к кровати тяжёлый пластиковый стул, сел рядом. Осторожно положил руку рядом с её – не касаясь, просто чтобы быть ближе. Смотрел на её лицо, выискивая хоть малейшее движение, хоть намёк на дыхание, что-то живое. Ничего. Жан откинулся на спинку стула, в его пальцах всё ещё ощущался запах её духов. Он закрыл глаза, и почти мгновенно сон, тяжёлый и вымотанный, обрушился на него. В палате было тихо. Только приборы тихо пикали где-то сбоку, отмеряя секунды их общей боли. ****** Жан проснулся от почти неощутимого, едва уловимого движения — её рука чуть дрогнула в лангетке, словно легкий вздох ветра пошевелил застывший воздух. Он вздрогнул, сразу наклонился ближе: – Эй... не напрягай, пожалуйста... – выдохнул он, и тут же осёкся. Его голос прозвучал чересчур резко. Он сглотнул, виновато выдохнув: – Прости... Доброе утро. Микаса ничего не сказала. Её глаза медленно повернулись к собственным рукам – закутанным в плотные бинты, зафиксированным белыми лангетками. Она попыталась их приподнять, но ничего не вышло. Лишь скользнула по ним отрешённым взглядом, как будто это были не её руки. Просто чужие конечности, бесполезные, мёртвые. – Я позову врача, – тихо сказал Жан, будто спрашивал разрешения, хотя понимал, что ответа не будет. Он вышел в коридор и почти сразу вернулся с врачом. Тот осмотрел Микасу, отметив, что всё в порядке, швы не кровоточат, температура в норме. Он сухо добавил: – Психиатр скоро подойдёт. А сейчас необходимо провести перевязку и предложить пациентке завтрак. Она должна поесть. Жан кивнул. Когда врач и медсестра вышли, последняя принесла поднос с едой и поставила его на выдвижной столик рядом с кроватью. Жан попросил: — Можно... я сам? Помогу ей? Медсестра оценивающе взглянула, но, видимо, поняла всё без слов. Просто молча кивнула и вышла, оставив их наедине. Микаса не смотрела на него. Не смотрела вообще никуда. Она будто исчезла из этого помещения, осталась только оболочка – та, что дышала, но была пуста. Он попытался начать разговор – осторожно, ненавязчиво, но натолкнулся на стену. Микаса отвернулась, когда он начал уговаривать её поесть. – Просто немного... Ты должна восстановиться... – Вода, – глухо прошептала она, не глядя. Он налил воды в пластиковый стакан, осторожно поднёс трубочку к её губам. Она пила медленно, с натужной слабостью. Он даже не был уверен, что она ощущала вкус. Спустя полчаса в палату вошёл человек средних лет в сером пиджаке, с планшетом в руках и внимательным, слишком выверенным выражением лица. Он представился психиатром, попросил Жана выйти. Жан подчинился, хотя всё внутри сжалось. Он вышел в коридор, и как только за ним закрылась дверь, начал мерить шагами пространство между окнами. Взад и вперёд. Каждую минуту тревога усиливалась, как будто время само давило на грудную клетку. Он не знал, о чём они там говорят. Он не знал, услышит ли она хоть слово. Он не знал, справится ли. Прошёл почти час. Или вечность. Когда психиатр наконец вышел, лицо его было серьёзным, выражение – сдержанно обеспокоенное. Он заговорил без лишних вступлений, спокойно, ровным тоном: – Состояние пациентки на текущий момент – стабильно тяжёлое. У неё наблюдаются выраженные признаки посттравматического стрессового расстройства, а также клиническая картина глубокой депрессии. Попытка членовредительства — яркий индикатор серьёзного риска повторного суицида. В таких случаях медицинский протокол и клинические рекомендации предусматривают неотложное помещение пациента в специализированное учреждение психиатрического профиля. Жан слушал, не отрывая взгляда, чувствуя, как слова врача будто опускают холодные пальцы на его горло. – Мы сотрудничаем с частной клиникой, которая специализируется на подобных случаях. Это учреждение закрытого типа, но с высокой степенью заботы о пациентах. Там созданы максимально безопасные условия: круглосуточное наблюдение, индивидуальная терапия, фармакологическая поддержка, арт-терапия и физиологическая реабилитация. Врачи с опытом работы в военной психиатрии и суицидальной терапии. Жан сглотнул. Он хотел задать тысячу вопросов, но не мог вымолвить ни слова. – Единственное, – продолжил врач, –пациентка должна сама подписать документы. Наша задача – убедить её добровольно согласиться на лечение. Это важно. Принуждение допустимо лишь в крайних случаях, но пока мы хотим этого избежать. – Я... я постараюсь, – тихо сказал Жан, чувствуя, как у него подкашиваются ноги. – Это будет трудно. Но если вы для неё кто-то близкий – она вас услышит. Психиатр кивнул, попрощался и удалился по коридору. А Жан остался сидеть на скамейке, неподвижный, как камень. Он боялся. Боялся войти в палату. Боялся взглянуть ей в глаза. Боялся снова увидеть в них пустоту – ту, что осталась после всего, через что она прошла. Он боялся сказать ей, что её хотят поместить в клинику. Боялся, что она снова отвергнет его, что замкнётся. А хуже всего – он боялся, что она согласится. Потому что это будет означать, что она действительно больше не может жить рядом с собой. Жан провёл ладонями по лицу. Тяжело выдохнул. Он чувствовал себя ничтожно беспомощным. Единственное, чего он хотел – вернуть её. Настоящую. Живую. Но как?.. Как, если она не хочет быть здесь? Сжав кулаки, он опустил голову, медленно встал со скамейки, чувствуя, как грудь сдавливает ужас от предстоящего разговора. И всё равно – он пошёл к палате. Потому что не может позволить ей тонуть дальше..