"Судьба, написанная кровью" Часть 2

Тихий скрип двери, почти неслышный, как вздох, проскользнул в полумрак палаты. Жан вошёл осторожно, стараясь не потревожить хрупкое, едва держащееся равновесие этой комнаты. Свет от раннего утра стелился полосами по полу, размывая тени, а в воздухе стоял тот особенный, больничный запах стерильности и тревоги. Микаса сидела на койке, спина ровная, руки в лангетках лежали на коленях, а взгляд был устремлён в окно. Она словно застыла в ожидании – не человека, не слов, а просто тишины, которая не причиняла бы боли. Перед ней всё ещё стоял выдвижной столик, на котором остывала оставленная еда. Она к ней не притронулась. Жан подошёл ближе, ощущая, как внутри всё сжимается. Он не видел её лица – только силуэт, тень, волосы, закрывающие щёку. Но стоило ему приблизиться к койке, как она повернулась. Лицо было бледным, как лист бумаги, черты заострились, губы сжаты в тонкую, твёрдую линию. Глаза холодные, отстранённые, как у человека, уставшего от жизни. – Что, пришёл уговаривать меня лечь в психушку? – спросила она спокойно, как будто обсуждала погоду. Но в голосе слышался вызов – обида, злость и щемящая усталость. Жан не сразу ответил. Он опустил взгляд, сделал шаг к стулу, стоящему напротив, и сел. Тихо, почти с извинением, сказал: – Для начала... я пришёл помочь тебе поесть. Микаса продолжала смотреть на него. Её взгляд был тяжёлым, цепким. В нём не было доверия – только ожидание удара. И всё же она не отводила глаз. Он заметил: она попыталась сжать кулаки, инстинктивно – от гнева, или просто потому, что не могла больше никак выразить себя. Но пальцы не слушались, лангетки мешали, и это причиняло ей боль. Видно было, как дёрнулись мышцы челюсти, но ни один звук не сорвался с её губ. – Делай что хочешь, – холодно сказала она. В голосе – отчуждение, равнодушие, как щит, которым она прикрывалась, чтобы не дать чувствам прорваться наружу. Жан наклонился ближе. Осторожно, с трепетом, поднёс руку к её лицу. Его пальцы скользнули по щеке, по краю шрама, который начал рубцеваться. Он чувствовал эту неровность кожи, немного шершавую, и она будто оставляла след на его собственной душе. – Шрам останется, – тихо произнёс он, как констатацию, как молитву. Она отвела взгляд и опустила голову. Её волосы, небрежно и грубо остриженные после недавнего срыва, начали спадать на лицо, скрывая глаза, его руку, всё, что ещё могло быть между ними. И только её губы прошептали с ледяной пустотой: – Плевать... Жан выдохнул, чувствуя, как его грудь сжимается. – А мне – нет, – почти беззвучно сказал он, пальцами пытаясь приподнять прядь, дотронуться до неё, снова увидеть её лицо. Микаса резко подняла взгляд, в её глазах мелькнула вспышка боли и злости. – Тебе никогда не плевать... на меня, – произнесла она упрямо, сдержанно, будто бросала обвинение. Он встретил её взгляд. Ни на секунду не отвёл глаз. – Да. И что в этом такого? – произнёс Жан тихо. – Ты же знаешь... знаешь, что я чувствую. – Его ладонь снова легла на её щеку, бережно, почти молитвенно. – Я не прячусь. Не бегу. Я здесь. Микаса молчала. Она не отвернулась, но и не приближалась. Просто смотрела. Глубоко. Долго. Как будто пыталась понять – не врёт ли он. Не солгал ли себе. – Давай покушаешь, – осторожно предложил он, голос дрогнул от заботы. – Я помогу, если хочешь... Она вздохнула. Едва заметно, почти беззвучно. В этом вздохе было не согласие – скорее, усталость. Смирение. Она кивнула едва-едва, почти неразличимо. Жан подвинулся ближе, раскрыл поднос. Он знал – она делает это не ради еды. Не ради него. Просто потому, что сейчас у нее было сил на борьбу. А он готов был быть рядом. Готов нести за неё её молчание. ****** После того как Микаса нехотя приняла еду из его рук, Жан вытер с уголков её губ бумажную салфетку, двигаясь бережно, как будто прикасался к треснувшему фарфору. Она всё ещё смотрела в никуда, в ту точку на стене, где давно не было ничего – ни смысла, ни движения. Он чувствовал: за этой стеной – бездна. И если он сделает шаг назад, отпустит – она снова шагнёт туда, без колебаний. Когда она откинулась на подушки, он мягко забрал поднос с остатками еды и, не дожидаясь медсестру, сам понёс его в коридор. Больничный коридор был всё таким же – слишком яркий свет, белые стены, искажающий тишину гул вентиляции. Люди шептались, кто-то проходил мимо с капельницей, двери хлопали. А в голове Жана звенела только одна мысль: если она согласится, всё нужно подготовить. Он не спеша, но решительно направился на поиски психиатра, с которым разговаривал ранее. Его шаги отдавались глухо, как будто больница сама старалась быть тише, не тревожить и без того надломленных. Наконец, он нашёл врача – мужчину в очках, с сосредоточенным взглядом и планшетом в руках. Жан коротко, но прямо изложил суть – он хочет взять с собой бланк согласия на перевод в клинику, чтобы, если ему всё же удастся уговорить Микасу, не терять времени. Врач посмотрел на него с профессиональным вниманием и лёгким уважением за настойчивость. – В случае, если пациентка даст согласие, – произнёс он спокойно, – перевод возможен сразу после стабилизации её состояния. На данный момент её госпитализация необходима ещё как минимум на несколько суток – для наблюдения за состоянием швов, контролем инфекции и оценки динамики восстановления. В дальнейшем, при согласии, наша команда организует медицинский трансфер и координацию с персоналом клиники. В учреждении, куда мы предлагаем направить её, есть условия для реабилитации после таких травм. Физический уход, медикаментозная поддержка, и, что критично – психотерапия, ориентированная на посттравматическое расстройство. Жан лишь молча кивал, сжав в пальцах бланк с необходимыми подписями и печатями. Всё это звучало как инструкция к выживанию, как попытка вытянуть человека из болота, в котором она уже не сопротивлялась. Он поблагодарил врача, склонив голову, и побрёл обратно, чувствуя, как в груди стучит не сердце – а тонкий стальной молот, высекающий тревогу удар за ударом. Когда он вновь открыл дверь палаты, тишина внутри встретила его как прежняя знакомая. Микаса сидела у окна, с тем же застывшим лицом, будто не двигалась с тех пор, как он ушёл. Она не обернулась. Он только успел войти, как в кармане завибрировал телефон. Взглянув на экран, он быстро ответил – по его делу готовы принять документы, и нужно приехать в ближайшее время. Планы сжимались, время тикало. Жан аккуратно положил бумагу на стул рядом со своей курткой и подошёл к кровати. Тон его был мягким, но собранным: – Мне нужно ненадолго отъехать… буквально на пару часов. Нужно сдать кое-какие документы, очень важно. Я вернусь, как только смогу. Обещаю. Микаса не повернула головы. Только еле заметный кивок – будто согласие, а может просто жест, чтобы он замолчал. – Я скоро… правда, – повторил Жан, будто надеясь, что повторение слова «скоро» придаст ему вес. Он ещё раз взглянул на её профиль, на бледную щеку, пересечённую шрамом, на взгляд, направленный куда-то далеко за стекло. Он не знал, услышала ли она его. Но всё равно вышел. Закрыл за собой дверь так тихо, будто боялся разбудить боль. ****** Окно было почти прозрачным, но всё равно не давало разглядеть улицу – утренний свет заливал стекло белёсым маревом. Микаса сидела, как прежде, почти недвижимо, глядя в сероватое, покрытое пыльной дымкой стекло. Она не сразу заметила, что Жан ушёл. Он всегда был рядом – как глухой фон, как дыхание в комнате, как неотвязная мысль. Его отсутствие сначала вызвало раздражение – тягучее, глухое. Как звук капающей воды в пустом доме. Но вскоре всё это сменилось равнодушием. Его постоянное присутствие сначала раздражало, потом утомляло… а теперь – теперь вызывало в ней только пустоту. Пусть идёт. Пусть уходит, если хочет. Делает, что считает нужным. Только вот почему вместе с этим ощущением свободы наступило холодное, пронзительное одиночество? –Кажется, только ему я и нужна, – мелькнуло в голове. А он мне?.. Нужен ли? Нет. Не так. Важен?.. Мысли ускользали, перескакивая с одного на другое, как мокрые нити в спутанном клубке. Только она начинала раскручивать один образ, как тут же всплывал другой. На границе осознания, будто на плёнке памяти, всплыло лицо Леви. Резко. Больно. Как удар под дых. Микаса зажмурилась, резко, будто хотела выдавить из себя эти образы. – Перестань… умоляю… – беззвучно прошептали губы. Но воспоминания не слушались. Они – как горячее лезвие по коже. Жгли, распарывали, оставляя после себя невыносимое желание… вернуться. Вернуться туда, где он прикасался к ней. Где смотрел молча, но будто насквозь. Где жаркое солнце ложилось на простыни, а её тело – под ним – дрожало от близости, от страсти, от надежды… С усилием она поднялась с койки. Движения были неловкими, тяжёлыми, как будто тело вдруг стало чужим. Она не могла упереться на руки – те подрагивали, почти не слушались, и от этого было ещё обиднее. Но всё же она встала. Босые ступни ступили на ледяной пол, и в этом холода оказалось что-то отрезвляющее, реальное. Жизнь, подумала она, всегда холоднее, чем кажется. Медленно, будто во сне, она подошла к окну. Подняла взгляд. Четвёртый этаж. Не высоко. Не низко. Вполне достаточно. Она скользнула пальцами по металлической ручке, будто раздумывала – потянуть или не стоит. Затем попыталась повернуть. Ручка не поддавалась. Замок. – Чёрт… – прошипела она, резко, с той болью, которая копилась слишком долго. – Какая же ты дура, Микаса… Она дёрнула ещё раз. Тщетно. В стекле отразилось её лицо – бледное, потускневшее, с грубо срезанными прядями, как у кого-то, кого оставили на полпути. Кто не дошёл. Кто не справился. – Сама виновата… Кончики пальцев коснулись стекла. Льдинки. Она почти не чувствовала его – лишь едва заметное покалывание. Там, за окном, весны не было. Ветви деревьев голые, небо – мутное. Воздух тяжёлый, как перед ливнем, только без дождя. Сейчас бы к морю… Мягкие волны, терпкий запах соли… Снова он. Леви. Сквозь прищур — он стоит на песке, протягивает руку. Тепло его ладоней. Тело прижимается к её телу… объятия... поцелуи — глубокие, голодные, настоящие… – Чёрт… Плечи дрогнули. Просто весны, просто зелени, просто... быть с ним. В голове всплыл образ: Леви держит букет роз.. Момент их первой встречи на вокзале.. Микаса зажмурилась. Лоб прижался к стеклу – прохладному, почти ледяному. Она тёрлась о него, будто хотела раствориться в этой поверхности. – Хватит… хватит… перестань… умоляю… – шептала она одними губами, глухо, словно боялась, что кто-то услышит. Всё внутри неё рвалось, скручивалось, горело. Сколько она так стояла – неизвестно. Когда отлепилась от стекла, в голове стоял гул. Повернувшись к палате, она увидела, как всё обставлено — чисто, аккуратно. Всё для неё. Всё благодаря Жану. Он снова постарался. Пошатываясь, она отступила от окна и направилась к стулу. Осторожно опустилась на корточки, чувствуя, как бинты тянутся, как пальцы почти ничего не ощущают. Она зацепила уголок бумаги. Что это? Заявление. Разрешение на помещение в клинику. Мир снова качнулся. Не от слабости – от бешенства. Неужели он… правда?.. Резким движением отшвырнула листы на пол. Они разлетелись, скользя по полу, как сдавленные крики.. – Гениально, Жан… – прошипела она. – Спас –чтобы сдать в психушку. В голове всё свелось к шороху. К пустоте. К боли. Зачем двигаться дальше? Ради чего? Внутри — дыра. Пока Жан рядом, нет пространства подумать. Найти… себя. Он всё время рядом. Всё время заботится. И всё это — словно зеркало её никчемности. Она медленно опустилась на пол. Села, скрестив ноги. Смотрела в стены. Потом легла на спину, уставившись в потолок, где не было ни Бога, ни смысла, ни спасения. Только лампы, тускло горящие под пластиковым рассеивателем. С усилием она потянулась рукой к полу, нащупывая брошенные бумаги. Она ничего не чувствовала, пока не увидела — пальцы лежат прямо на листах. С усилием приподняла один. Пыталась читать. Слова расплывались. Только одна фраза пронзила: "Срок пребывания – не менее одного месяца." Один месяц, чтобы быть не собой. Один месяц среди чужих людей, в безликих стенах, под наблюдением. Один месяц… Она вздохнула. Лист выскользнул из пальцев. Глянула на запястья. На руки.. Надо было в шею… Эта мысль всплыла так спокойно, как будто это был совет от кого-то родного. Не ярко. Не с отчаянием. Просто – как решение. Как способ заткнуть тишину внутри. Она не услышала, как открылась дверь. – Мисс Аккерман?! — испуганный голос медсестры прорвал тишину. Та подбежала к ней, быстро, с тревогой. Микаса, не шевелясь, еле различимо произнесла: – Просто… хотела полежать… Женщина помогала ей встать, мягко, заботливо, собирая бумаги с пола, не комментируя ни одной. – Сейчас принесу лекарства… – сказала она сдержанно. – Если хотите… могу помочь принять душ. Он тут же, в палате. Микаса кивнула. Через мгновение добавила, почти шёпотом: – Просто… если вы будете рядом, у двери… если понадобится, я позову. Только… не заходите, хорошо? Медсестра осторожно кивнула, проводила её до койки, уже направлялась к выходу, когда Микаса вдруг тихо окликнула: – Принесите… ручку. Пожалуйста. Женщина на мгновение остановилась, посмотрела на неё – и снова молча кивнула. И вышла. Дверь захлопнулась. Тишина вернулась в палату. Только воздух дрожал – от всего, что не было произнесено вслух. ***** Сумерки уже опускались на город, ранние, плотные, давящие – такие, когда больничные коридоры начинают казаться особенно длинными и безмолвными. Свет из окон рассекался о стекло и ложился на пол тонкими полосками, создавая иллюзию уюта в этом безжизненном пространстве. Жан шёл по коридору мягко, почти на цыпочках, стараясь не тревожить эту тишину. В руках у него был бумажный пакет – внутри лежали аккуратно отобранные фрукты и ягоды, всё свежее, сочное. Вроде бы и мелочь, но он надеялся, что Микаса хоть немного обрадуется. Он всегда цеплялся за такие жесты – крошечные, почти незаметные, как попытки пробить ледяную корку её равнодушия. Он вошёл в палату тихо, стараясь не скрипнуть дверью. Воздух был прохладным, влажным – увлажнитель тихо шумел у самой кровати. Свет был приглушённый. Микаса лежала неподвижно, спина ровно прижата к кровати, лицо повернуто в сторону, часть его скрывалась под рассыпавшимися волосами. Спит… или просто не хочет смотреть? – подумал Жан, медленно проходя к столику и ставя на него пакет с фруктами. Он подошёл ближе. Осторожно, с почти благоговейным движением, поправил волосы, которые упали на её лицо. Она не шелохнулась. Дыхание было ровным. Спит… – с облегчением понял он. – Извини, что так долго… – прошептал он почти беззвучно, наклоняясь и осторожно касаясь губами её лба. Едва. Почти незаметно. Скомканное одеяло торчало из-под кисти перетянутой лангеткой – он аккуратно расправил его, словно боялся причинить ещё больше боли. Потом уже шагнул назад, к своему привычному стулу недалеко от ее койки. И только тогда заметил: на сиденье лежали бумаги. Заявление. Тот самый бланк, который он принес утром. Сжав челюсти, он поднял листы, не читая. Сложил их и сел, тяжело, будто вместе с телом опустилась и вся тяжесть последних дней. Отдавать? Не отдавать? Правильно ли будет говорить с ней об этом сейчас?.. Она ведь подумает, что я хочу избавиться от неё. Что я считаю её слабой. Она будет смотреть на меня с той же злостью, с какой смотрела тогда, когда вонзала себе иглу в кисти… Жан откинул голову, глядя в потолок. Свет от лампы резал глаза. Может, и правда не стоит. Пусть лучше я найду ей хорошего психолога. Пусть лечится амбулаторно. Будет со мной, под присмотром. Я сам справлюсь. Эрена больше нет… Хистория далеко… Имя Леви всплыло, как удар. Леви… Ушёл окончательно?.. А если вернётся?.. Если вернётся – она его примет?.. Даже после всего?.. Мысли были как вихрь, спутанные, острые. Но в итоге одна из них проросла глубже остальных: Не отдам. Не пущу. Теперь она – моя. Она останется со мной. Жан тихо поднялся, сжал бланки и, засунув их подмышку, вышел из палаты. Он не знал, где сейчас психиатр, но для начала решил найти медсестру. И долго искать не пришлось – у стойки в холле стояли несколько женщин в белых халатах, вели негромкую беседу. – Простите, – окликнул Жан нужную медсестру. – Как сегодня… у Микасы всё прошло? Медсестра усмехнулась, тепло, беззлобно: – Немного напугала меня с утра. Лежала на полу, глаза пустые… Но потом пришла в себя. Мы провели перевязку, лекарства она приняла, даже немного поела. Устала, конечно. Сейчас отдыхает. Жан невольно улыбнулся. Хоть какая-то нормальность. Хоть что-то. – А психиатр? Он ещё на месте? – Сейчас узнаю, – ответила она и тут же сделала короткий звонок. – Будет в кабинете ближайшие полчаса. Поблагодарив, Жан двинулся по направлению к кабинету. Стучаться не стал громко – лёгкий, уважительный стук. – Входите, – раздался голос. Врач сидел за столом, и Жан сразу положил бланки на стол. – Я передумал, – сказал он без обиняков. – Не хочу уговаривать её ложиться в клинику. Она и так еле держится. Я найду ей хорошего психолога, амбулаторно. Я рядом, я присмотрю. Психиатр кивнул, сдержанно, будто ничего другого и не ждал. – Это, конечно, ваше право. Однако, – он сделал паузу, поправляя очки, – по внутреннему регламенту учреждения я всё равно обязан провести с пациенткой индивидуальное интервью. Её психоэмоциональное состояние должно быть оценено. Вне зависимости от решений родственников, взрослый пациент имеет право самостоятельно принять решение о виде лечения. Также она должна будет посещать специалиста регулярно – в клинике или вне её. Он говорил спокойно, размеренно. Жан почти не слушал. Его мысли уже были где–то в палате. Она сейчас спит. Я её не спросил. Мы не говорили об этом. Он попрощался, тихонько хлопнув за собой дверью, и собирался уже уходить обратно, когда за спиной распахнулась дверь. – Месье Кирштейн, – позвал врач. – Прошу, подойдите. Жан обернулся раздражённо. Он был на взводе. Всё внутри него сжималось, как натянутая струна. – Что? – спросил он, подходя. Психиатр положил перед ним листы. Бланки. С подписью. – Она уже приняла решение, – сказал врач. – Пациентка подписала согласие на добровольный стационарный курс. Перевод состоится через несколько дней, после полной стабилизации и медицинского заключения. Жан стоял, будто его ударили. Лицо его вытянулось, губы приоткрылись, и он машинально протянул руку к бумагам. – Это… не может быть. Мы это даже не обсуждали! Кто вообще дал ей… – Она взрослый человек, – спокойно произнёс врач. – Имеет право принимать такие решения без вашего участия. Мы лишь оформили документы. – Кто с ней говорил?! Кто её на это уговорил?! – сорвался Жан, сжимая кулаки. – Это уже не имеет значения. Документы действительны. Мы начнём оформление перевода в течение трёх дней. Вас уведомят о времени и необходимых процедурах. Но Жан уже не слышал. Он вышел из кабинета, ошеломлённый, злобный, потерянный. В груди будто образовалась трещина — не от боли, а от унижения. Он был рядом. Он старался. Он всё делал. И всё же… все пошло не так.. ****** Утро выдалось серым, липким – солнце лишь пробивалось сквозь занавески палаты, будто колеблясь, стоит ли ему озарять это место, где воздух был насыщен молчанием. Жан сидел у окна, уставившись в тусклое небо, не проронив ни слова с тех пор, как вошёл. Его руки были сцеплены перед собой, пальцы теребили что-то невидимое, и в его взгляде было что-то напряжённое, недоброе. Он не читал газет, не делал привычных утренних шуток, не поправлял одеяло на ней, не спрашивал, как спалось. Просто молчал. Такого от него Микаса не ожидала. Она старалась не смотреть в его сторону. Делала вид, что ничего не замечает, что не чувствует этого сгустившегося напряжения. Она смотрела в потолок, потом переводила взгляд на окно. Ни одного прямого взгляда. Это казалось самым разумным – притвориться, что его тишина её не задевает. Но с каждой её попыткой отстраниться Жан мрачнел всё больше. От её равнодушия внутри него что-то сжималось и гудело. Оно не ранило – оно бесило. Позже, днём, когда пришло время перевязки, в палате вновь запахло стерильностью и медицинскими мазями. Микаса послушно протянула руки, избегая даже мельком на них взглянуть. Швы выглядели жутко. Кожа вокруг была багрово-синей, местами отекшей, и казалось, что сами руки больше не принадлежат ей. "Если я посмотрю – меня стошнит," мелькнуло в голове. Она отвернулась, уставившись в пустую стену. Жан стоял рядом. И не отводил взгляда. Он смотрел на её запястья, будто хотел запомнить каждую линию, каждую неровность шва. В его взгляде была тяжесть, накопленная за дни. За ту ночь. За чёртовы бумажки... Когда медсестра закончила, пожелала спокойствия и вышла, в палате снова стало тихо. Но тишина была уже другой – гнетущей, вязкой, как перед грозой. Жан не двигался. Не подошёл. Просто остался стоять. И смотреть. Прямо на неё. – Кто тебя надоумил? – хрипло спросил он. Голос был сухой, будто он говорил сквозь камни в горле. Микаса медленно перевела взгляд на него. В её глазах – усталость, равнодушие и лёгкое непонимание. – Ты о чём? Жан шагнул ближе, в голосе сорвалась злость, спрятанная за болью. – Какого чёрта ты подписала те бумаги?! Она выпрямилась немного, глаза её прищурились, голос остался холодным и бесстрастным: – Ты сам ведь хотел меня туда засадить. Вот я и упростила тебе задачу. Избавила от ненужной болтовни и уговоров. – Я не собирался!.. То есть, я передумал… – голос его дрогнул, стал рваным. – А ты уже всё подписала… Зачем? Он смотрел на неё как человек, которому только что выстрелили в спину. – Если ты передумал, – спокойно произнесла Микаса, – то не нужно было приносить сюда эти бумаги. Нужно было хоть что-то сказать. А не просто бросить всё и уйти. Слова её были как пощёчина. Жан дёрнулся, словно физически почувствовал удар. – Ты это назло сделала, да?.. – спросил он уже тише. Неуверенно. Почти умоляюще. Микаса посмотрела ему прямо в глаза. Её взгляд был спокоен, но в нём плескалась обида, горечь и… решимость. – Я не буду сейчас перед тобой оправдываться. И, кажется, мы уже определились, ради чего ты меня спасал. Слова упали между ними, как нож. Жан остолбенел. Он хотел что-то сказать – но язык будто одеревенел, грудь заперлась. Потом просто развернулся и вышел. Не хлопнул дверью. Не обернулся. Просто ушёл. Время до перевода в клинику сжалось в цифру: два дня. Сорок восемь часов, за которые он мог бы всё объяснить, попытаться вернуть хотя бы крошку доверия. Но вместо этого между ними легла тень. Тишина, в которой они тонули порознь..