Часть 17

Вечер мягко обволакивал Коноху, окрашивая небо в сиреневые и оранжевые тона. В больнице было тихо, лишь приглушённые шаги и далёкие голоса медсестер нарушали спокойствие. Длинные стерильные коридоры, освещённые холодным светом люминесцентных ламп, казались безжизненными. Сакура шла по ним, заканчивая вечерний обход, её белый халат выделялся ярким пятном в полумраке. Воздух был густым от запаха антисептика и тихой грусти, всегда витающей в таких местах. Её сердце учащённо забилось, когда она подошла к знакомой палате. Она сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями, и вошла. Дверь скрипнула, нарушая звенящую тишину комнаты. Саске уже не лежал. Он стоял у окна, опираясь на подоконник, и смотрел на уходящий день. Его силуэт, чёткий и одинокий, казалось, был вырезан из самого вечернего сумрака. Он обернулся на скрип двери. Его тёмные глаза, всегда такие пронзительные, сейчас казались усталыми, почти потухшими, с тёмными кругами под ними. Он явно ждал её — не как врача, а как вестника свободы, того, кто перережет последнюю цепь, держащую его здесь. — Привет, как ты? — её голос прозвучал мягко, с профессиональной, но искренней добротой, которую она хранила только для него. — Это ты мне скажи, как я? — парировал он, с лёгким, едва уловимым укором делая акцент на её роли. Его голос был низким, чуть хриплым от долгого молчания и вынужденного бездействия. Сакура позволила себе лёгкую, почти застенчивую улыбку, пытаясь разрядить обстановку, снять с его плеч невидимую тяжесть. —Почти целый. Остались последние трещинки, и ваза будет склеена, — пошутила она, ссылаясь на его сломанные рёбра, её взгляд скользнул по его торсу, всё ещё скрытому под медицинской одеждой. Но ему было не до шуток. Его взгляд, устремлённый на неё, был тяжёлым и прямым. Он говорил о том, что он измотан до предела — этим въедливым запахом антисептиков, доносящимися из других палат приглушёнными стонами, вынужденным бездействием и давящим чувством заточения. Сакура видела это — видела, как стены этой комнаты медленно, но верно гасят его внутренний огонь. Её сердце сжималось от острой жалости и чего-то большего, тёплого и трепетного, что она давно носила в себе. — Тебя выпишут через пару дней, — сказала она, и уверенность вдруг покинула её, голос стал тише, почти шёпотом, будто она делилась с ним не медицинским прогнозом, а драгоценным секретом. — Я договорилась. Саске молча кивнул, и в глубине его тёмных глаз, словно далёкая звезда, мелькнуло долгожданное облегчение. Он снова повернулся к окну, уставившись в темнеющее небо, в котором зажигались первые одинокие звёзды. Несколько томительных секунд тишины повисли в воздухе, тяжёлые и насыщенные невысказанным. —Ты выбрала, куда мы пойдём? — внезапно спросил он, не оборачиваясь, его голос прозвучал приглушённо, обращённый скорее к стеклу, чем к ней. Вопрос застал её врасплох и заставил сердце сделать болезненный, но сладкий прыжок где-то в районе горла. —А? Что? Я... нет, — она смутилась, чувствуя, как жар разливается по щекам. Она нервно поправила прядь розовых волос. — Я думала, ты после выписки сразу пойдёшь на поиски зацепок. — Я обещал тебе свидание, — твёрдо, без тени сомнения произнёс он, наконец поворачиваясь к ней. Его взгляд был серьёзен, в нём читалась непоколебимая решимость. — Значит, пойдём. А потом я уйду. Только выбери куда, ладно? Искренняя, широкая, сияющая улыбка озарила лицо Сакуры. В его словах была не просто обязанность, не формальное выполнение долга — в них слышалось нечто большее, похожее на тихое, сдержанное желание. В её груди расправила крылья хрупкая, но упрямая надежда. —Хорошо, — прошептала она, чувствуя, как по щекам разливается горячий румянец, и опустила глаза, чтобы скрыть переполнявшую её радость. *** Тем временем по улицам деревни, уже погружённым в вечерние сумерки, почти бежала Кагуя. Прохладный ветерок трепал её серебристые волосы и развевал полы лёгкого плаща. Она торопилась, мысленно прокручивая список: угорь, специальный соус, правильный рис... Нет, угорь — самое главное, основа основ. Самый свежий и качественный угорь в Конохе можно было купить только в одном месте — у тёти Паччи, доброй пожилой женщины, державшей маленькую, но удивительную лавку на самой окраине, где город уже переходил в лес. Дом Паччи, словно сказочная избушка, тонул в буйной зелени разросшегося сада, а из кривой кирпичной трубы вился тонкий дымок, пахнущий древесным дымом, копчёностями и сушёными травами. Кагуя, слегка запыхавшись от быстрой ходьбы, распахнула скрипучую деревянную калитку. —Добрый день, тётя Пачча! — её голос прозвучал светло, звонко и приветливо, нарушая вечернюю тишину сада. Женщина, коренастая и седая, с лицом, испещрённым морщинами-лучиками, которые говорили о частых улыбках, обернулась от грядок. Увидев гостью, её лицо расплылось в тёплой, невероятно доброй улыбке. —Здравствуй, деточка! Проходи в дом, сейчас я чайник поставлю, самое время для чаепития. — Тётя Пачча, простите, пожалуйста, но сегодня я очень спешу, — вежливо, но настойчиво сказала Кагуя, с надеждой заглядывая ей в глаза. — Я хотела купить у вас угря. Самого лучшего, какой есть. — Для особого случая, ясно-ясно, — кивнула старушка, её хитрые глазки блеснули глубоким пониманием. — Подожди минутку, с утра как раз свеженького привезли, прямо из горной речки. Она скрылась в полумраке кладовой, а через мгновение вернулась, неся аккуратно завёрнутый в пергамент брикет. Взглянув на запыхавшуюся, сияющую необычным внутренним светом девушку, тётя Пачча лукаво подмигнула: —Важный вечер-то у тебя? Запыханная, яркая, вся светишься... Не иначе, молодого человек в гости ждёшь? — А вы как всегда провидица, — с лёгким, смущённым смешком рассмеялась Кагуя, чувствуя, как тепло разливается по её щекам. — Сколько я должна? — Ничего не должна, деточка. Беги, с моим благословением, — отмахнулась женщина, делая взмах рукой. — Нет, тётя, так нельзя... — попыталась возразить Кагуя, чувствуя неловкость, но Пачча была непреклонна и уже сунула драгоценный свёрток ей в руки. — Можно, если я разрешаю, — твёрдо и по-доброму сказала старушка, и во взгляде её старых, мудрых, цвета тёмного мёда глаз читалась неподдельная, почти материнская нежность. Она видела в этой странной, прекрасной девушке не бывшую угрозу миру, о которой шёпотом говорили в деревне, а одинокую, глубоко ранимую и отчаянно ищущую простого человеческого тепла душу. — Беги. И удачи тебе. Пусть вечер будет счастливым. — Спасибо вам огромное, тётя Пачча, — голос Кагуи дрогнул от внезапно нахлынувшей благодарности и чего-то похожего на щемящую нежность. — Как-нибудь... может, придёте ко мне на чай? Я научусь печь те пирожки, что вы любите. — Обязательно, деточка. Обязательно приду. До свидания. С драгоценным свёртком, пахнущим дымом и свежестью, в руках Кагуя почти полетела обратно, её сердце трепетало в груди, как пойманная птица, — от сладкого предвкушения и колючего, холодного страха перед тем разговором, что ей предстояло. *** Наруто стоял у её двери, чувствуя себя нелепо и глупо напряжённым, будто подросток перед первым свиданием. В руках он сжимал букет скромных, но ярких, похожих на осенние звёзды, астр. Его ладони были чуть влажными, а под кофтой сердце отчаянно колотилось. Просто поужинать. Просто поговорить. Почему это кажется сложнее, чем любая миссия ранга S? Он сделал глубокий, шумный вдох, выдох, пытаясь унять дрожь в пальцах, и постучал. Дверь открылась почти сразу, будто она ждала за ней, притаившись. И он замер. Кагуя стояла на пороге в простом, но невероятно элегантном платье цвета тёплой сирени, которое мягко облегало стан и подчёркивало её бледную, почти фарфоровую хрупкость. Её серебристые волосы были убраны в небрежную, но изящную причёску, открывая длинную, изящную шею. Она выглядела одновременно и неузнаваемо земной, и потусторонне прекрасной. — Здравствуй, — он протянул ей цветы, чувствуя, как нелепо и банально звучит это простое слово в создавшейся напряжённой атмосфере. — Это... тебе. — Спасибо, они прекрасны, — она приняла букет, и её пальцы на мгновение — случайно или намеренно? — коснулись его, вызвав короткую, яркую искру, пробежавшую по его коже. Она отступила вглубь прихожей, приглашая его войти. — Проходи. Ароматы, царящие на кухне, были умопомрачительными и сложными — сладковатый унаги, пряный имбирь, что-то кисло-сладкое. На столе, застеленной простой, но чистой скатертью, стояло столько изысканно сервированных блюд, что Наруто невольно округлил глаза, поражённый масштабом приготовлений. —Ого, — вырвалось у него, и он неловко почесал затылок. — Мы ещё человек десять ждём на ужин? Кагуя рассмеялся, и этот звук — лёгкий, искренний — на мгновение срезал острое лезвие напряжения, висевшего между ними. —Нет, — она смущённо опустила глаза, перебирая край скатерти. — Просто мы с девочками немного увлеклись, когда помогали мне готовить. — Нечего себе «немного», — усмехнулся он, с преувеличенной, почти рыцарской вежливостью отодвинув для неё стул. Она села, он придвинулся напротив. На столе между ними дымились изысканные блюда, но аппетита не было ни у кого. Воздух был густым, тяжёлым от невысказанных слов, от тысяч вопросов, витавших между ними. Они ели почти молча, лишь изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами о еде. Звон вилок о тарелки казался невыносимо громким, лишь подчёркивая тягостную, давящую тишину. Наруто бесцельно ковырял еду, Кагуя делала глотки воды, чувствуя, как огромный, тугой комок нервов сжимает ей горло, не давая проглотить ни кусочка. Он не мог больше этого выносить. Слишком многое стояло на кону. Он отложил вилку с решительным, чуть слишком громким лязгом, который заставил её вздрогнуть и поднять на него испуганные глаза. Он посмотрел на неё прямо, его синие глаза, обычно такие ясные и беззаботные, сейчас были серьёзны, тёмны и лишены всякой игры. — Кагуя, — его голос прозвучал тихо, но чётко, низко, почти сурово, не оставляя пространства для уклонений. — Ответь мне честно. Ты ведь не поменяешь своего мнения? По поводу того, чтобы пожертвовать всеми... чтобы спасти одного? Вопрос повис в воздухе между ними, тяжёлый, холодный и неумолимый, как сталь клинка. Кагуя замерла, её взгляд упал на тарелку, будто она вдруг увидела в узорах на ней ответ. Она долго молчала, собираясь с мыслями, с силами, подбирая единственно верные слова. Её пальцы сжали салфетку. —Я... не знаю, — наконец выдохнула она, поднимая на него глаза, полные искренней, мучительной смятения. — Раньше... раньше я была абсолютно уверена. Для меня существовала только одна цель, одна-единственная жизнь, которая имела значение. Всё остальное было фоном, пылью. Но теперь... — она обвела взглядом уютную, тёплую кухню, этот дом, который стал её тихой гаванью, её убежищем от прошлого. — После того как появились девочки... Ино, Темари... после наших разговоров, их смеха, их доверия... Я не знаю, что я чувствую. Я по-прежнему хочу защитить тебя. Но я хочу защитить и их тоже. Я не хочу причинять им боль. Их потеря... стала бы и моей потерей. Я больше не вижу мир только в чёрном и белом. Теперь он... в серых тонах. Во множестве оттенков. Наруто слушал, не перебивая, его лицо было непроницаемой, стойкой маской, но в глубине его синих глаз бушевала настоящая буря — боль, разочарование, и — что самое страшное — понимание. Он видел её внутреннюю борьбу, её искреннюю растерянность, и это ранило его гораздо сильнее, чем любая удобная, простая ложь. — Понимаешь, — продолжила она, её голос дрогнул, стал тише, — Когда ты один, легко выбрать. Легко принести любую жертву на алтарь одной идеи. Но когда у тебя появляются те, кого ты... любишь... — она чуть не споткнулась на этом слове, произнеся его с придыханием, — Весь мир превращается в миллион оттенков серого. И самый правильный с точки зрения долга выбор... становится самым невозможным для сердца. Он медленно кивнул, отводя взгляд в сторону, в окно, где уже горели огни ночной Конохи. Его кулаки на коленях были сжаты так, что костяшки побелели. —Я понимаю, — произнёс он хрипло, и его голос звучал устало. — Потому что для меня этим всеми стала вся Коноха. Каждый ребёнок, играющий в парке, каждый старик, греющийся на солнце... и Ино с Темари... и ты. — Он посмотрел на нее, и в его взгляде была вся его боль, вся тяжесть ответственности, которую он нёс на своих плечах. — И я не могу позволить никому — даже тебе — пожертвовать этим всем. Они сидели друг напротив друга, разделённые узкой деревянной столешницей, но объединённые страшной, неразрешимой дилеммой, у которой не было и не могло быть лёгкого решения. Тишина снова опустилась на комнату, но теперь она была другой — не неловкой, а горькой, тяжёлой и в то же время полной странного, взаимного понимания той чудовищной ноши, которую им обоим выпало нести. — Я не прошу тебя выбирать, — тихо, почти шёпотом сказала Кагуя. — И не жду, что ты одобришь мой выбор... Наруто снова посмотрел на неё, и на его обычно ярком, выразительном лице появилась тень усталой, печальной улыбки. Он медленно поднялся со стула, его движения были немного скованными. Он сделал шаг к ней, затем ещё один. —Я не вправе влиять на твоё мнение, — начал он, его голос был низким и глухим. — Оно только твоё, и не чьё больше. И я не знаю, смогу ли когда-нибудь до конца простить тебя за то прошлое, за то враньё... — он сделал паузу, словно пересиливая себя, и протянул ей руку ладонью вверх — жест доверия, вопрос и предложение одновременно. — Но... может быть, я попробую. Понять тебя. — Он глубоко вздохнул, и его глаза встретились с её широко распахнутыми, полными надежды и страха. — Я не знаю, как это правильно делается, по всем правилам... но... я люблю тебя, Кагуя. Ты... ты будешь со мной? Несмотря ни на что? Кагуя замерла, застыла на месте, охваченная лёгким шоком от внезапности и прямоты его слов. Они эхом отдавались в её сознании, смешиваясь с бешеным стуком сердца. А потом, медленно, как будто сквозь воду, на её лице проступила улыбка — сначала неуверенная, дрожащая, а затем всё более широкая, сияющая, настоящая. Она положила свою тонкую, прохладную ладонь в его сильную, шершавую руку и поднялась со стула, не отрывая от него взгляда. —Конечно, — прошептала она, и в этом одном слове был целый мир — облегчение, радость, любовь и обещание. — Конечно, буду. Они двинулись навстречу друг другу, словно управляемые одной силой, и встретились в поцелуе. Это был не страстный, а скорее нежный, ищущий, миротворящий поцелуй, в котором было прощение, принятие и та самая хрупкая надежда на будущее, которое они, возможно, смогут построить вопреки всему. *** Тёмная, тихая улица, освещённая редкими фонарями. Тётя Пачча, немного уставшая, но довольная, зашла в свой дом, закрыв дверь на старый, скрипучий засов. В прихожей пахло сушёными травами, копчёной рыбой и миром. Пропахший жизнью дом казался пустым и непривычно тихим. Пройдя на кухню, она налила себе из глиняного кувшина стакан прохладной воды и сделала первый глоток, но тут же замерла. Откуда-то из глубины дома, из-за занавески, отделяющей спальню, донёсся тихий, но отчётливый шорох. Женщине стало не по себе, по спине пробежал холодок, не связанный с вечерней прохладой. Она медленно повернула голову, всматриваясь в непроглядную, густую темноту спальни. С каждой секундой древний, первобытный страх сжимал её горло всё туже, парализуя дыхание. И тут из мрака комнаты, молнией, выскочила маленькая серенькая кошечка и пронеслась мимо её ног с тихим мурлыканьем. —Ох, Дуня, — выдохнула Пачча, прислонившись к косяку и прижимая руку к груди, где сердце колотилось, как сумасшедшее. — Господи, ты меня напугала, озорница. Пойдём, я тебя покормлю, раз уж не спится. С облегчением, от которого слегка подкосились ноги, женщина сделала шаг к спальне, уже собираясь включить свет на тумбочке, чтобы развеять остатки тревоги. Но её рука так и не достигла выключателя. Из самой гущи тьмы, бесшумно, как тень, выскочила не кошка. Чьё-то другое движение — резкое, стремительное, целенаправленное. В следующее мгновение острая, холодная сталь вошла в её грудную клетку с тихим, ужасным, хлюпающим звуком. У старушки перехватило дыхание, невыносимая, жгучая боль разлилась по телу. Она не крикнула — только беззвучно открыла рот в немом ужасе, её глаза, широко распахнутые от непонимания и шока, уставились в ничто. Стакан выпал из ослабевших пальцев и разбился о пол, разбрызгивая воду, как слёзы. Она рухнула навзничь, её последним ощущением стал холод половых досок под щекой и нарастающий, всепоглощающий мрак, навсегда поглотивший свет её добрых, мудрых глаз.