Глава 4: Это конец

Гостиная тонула в полумраке, освещённая лишь дрожащими языками пламени в камине. Тени на стенах двигались лениво, словно отражая усталый ритм её мыслей. Гермиона сидела в старом кресле, закутавшись в плед. Она не знала, сколько часов провела так — неподвижно, уставившись на огонь, будто в его пляшущих языках могла отыскать ответы. Она проснулась среди ночи, задыхаясь от тяжести в груди, и, не сумев вновь заснуть, спустилась вниз. Камин стал единственным источником тепла и света в этом пустом доме, и теперь, сидя перед ним, она ощущала лишь бесконечную усталость. Пламя мерцало, отбрасывая зыбкие блики на стены, но не грело её замёрзшие пальцы. Она обхватила себя руками, но дрожь не унималась, пробираясь изнутри. Время растянулось, словно вязкий туман, и ей оставалось только смотреть, как горят дрова, слушая редкие потрескивания, напоминающие эхо её собственных сломанных надежд. Когда-то этот дом был наполнен звуками — смехом, голосами, запахами домашней выпечки, спешными утренними сборами. Теперь же всё это казалось далёким и нереальным. Гостиную наполняла тишина, в которой даже треск горящих поленьев звучал гулко и одиноко. В этом мягком, согревающем свете Гермиона наконец почувствовала нечто похожее на покой. Не бурю эмоций, не ледяную пустоту, а просто — затишье. Мысли больше не были неистовым, сокрушающим её потоком; они текли ровно, как тихий ручей, повторяя одну-единственную фразу, от которой сжималось сердце: "Это моя вина". Она прокручивала в голове все их ссоры, холодные взгляды, недосказанные слова. Слишком много отдалённости, слишком мало попыток понять друг друга. Может, именно она упустила тот момент, когда всё начало рушиться? Может, она должна была приложить больше усилий, заговорить первой, настоять? Но нет — воспоминание о Лаванде, о его улыбке, о том, как он её целовал… Нет. Она не могла нести ответственность за это. И всё же чувство вины не отпускало, цеплялось за душу, не давая вздохнуть. Рон тихо зашёл в дом, осторожно прикрыв за собой дверь. Его взгляд сразу же наткнулся на Гермиону — она сидела у камина, закутавшись в плед, но, казалось, не замечала его присутствия. Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость, и нерешительно сделал шаг вперёд. Только сейчас, после бурной ночи у любовницы, до него дошло, что он совсем забыл о дочери. В его руках была потрёпанная книжка, страницы которой пожелтели от времени. Она явно не подходила Рози по возрасту, была слишком детской и больше походила на подарок Хьюго. Гермиона устало поднялась и посмотрела на мужа. Тот, будто впервые осознав свою вину, молча подошёл к ней, не смея встретиться взглядом. Он выглядел растерянным, словно не знал, что сказать или как исправить то, что уже было разрушено. Медленно, с каким-то странным благоговением, он положил книгу к горе подарков в гостиной и только тогда, словно набравшись храбрости, поднял глаза. — А... Привет? — его голос прозвучал неуверенно, почти виновато. Гермиона не ответила сразу. Она осматривала его внимательно, словно пытаясь понять, остался ли перед ней ещё тот человек, которого она когда-то любила. В этот момент она заметила нечто непривычное, его пальцы нервно теребят подол рубашки, как плечи слегка поникли, а во взгляде застыло что-то тревожное, почти умоляющее. — Где ты был? — наконец прозвучал её голос, тихий, но твёрдый. Рон сжал губы, отводя взгляд. — Работа, — кратко ответил он. Гермиона не шелохнулась. Только посмотрела на него так, что даже потрескивание огня в камине показалось оглушающей тишиной. — Работа? — её голос был спокоен, но в этой тишине чувствовался ледяной ветер надвигающейся бури. — Рон, ты хоть знаешь, какой день ты пропустил? Он замер, взгляд его нервно дёрнулся в сторону книжки, которую он только что оставил. Её потрёпанный вид, несоответствие детскому возрасту — всё это теперь казалось ему насмешкой над самим собой. — Гермиона, я… — Вчера был день рождения нашей дочери, — её слова прозвучали, как удар хлыста. Не крик, не обвинение, а просто факт, не оставляющий места оправданиям. Рон сглотнул, медленно, с нарастающим раздражением покачал головой. — Я знаю, — выдохнул он. — Неужели? — она скрестила руки на груди. — И почему ты не явился? Работал? Просто забыл? Просто не посчитал важным? — Я не забыл! — он вскинул голову, злость вспыхнула в его глазах. — Нет, забыл, — холодно парировала она. — Она ждала тебя, Рон. С самого утра ждала. Сидела у окна весь вечер. Я отвела её в лавку сладостей и знаешь что? Она отказалась их есть без тебя. Отказывалась задувать свечи, потому что надеялась, что ты всё-таки придёшь. Он нервно провёл рукой по затылку, в напряжении сжав пальцы. — Гермиона, я же сказал, у меня была работа! — А я тебе говорю, что у нас есть дети, Рон! — её голос сорвался, но не на крик, а на сдержанную боль. — Они твои. Они нуждаются в тебе, чёрт возьми! Рон резко выдохнул, плечи его напряглись, лицо помрачнело. В нём закипала злость, медленно, но неумолимо. — Ты что, думаешь, я специально? Думаешь, я плохой отец? Гермиона выдержала его взгляд, её глаза потемнели от усталости, но голос оставался твёрдым: — Я думаю, что ты раз за разом делаешь выбор. И этот выбор — не они. Наконец до него дошло. Гермиона всё знает.

Рон почувствовал, как его внутренности сжались в тугой узел, словно невидимая рука сомкнулась на его горле. Откуда? Как? Она следила за ним? Или кто-то сказал? Трактир… Там были знакомые. Или, может быть, та лавка? Он вспомнил яркий магазин в конце переулка на который никогда не обращал внимания. Чёрт. Неужели он был настолько неосторожен? Мысли налетали, как рой осиных жал, обжигая разум. Гнев вскипал в груди, разгораясь, как пламя, которому не хватало лишь капли масла, чтобы вспыхнуть с неистовой силой. Виски пульсировали. Куда она вообще лезет? Её кто то просил его выслеживать? Сердце колотилось так, словно готово было вырваться из груди. А Гермиона продолжала отчитывать его как ребёнка. Её голос бил по нервам, по сознанию, но слова тонули в гуле злости, в раскалённом потоке обвинений, которые Рон слышал не ушами — кожей, костями, каждым чёртовым мускулом своего тела. Они проникали в него, жалили, разъедали, пока не осталась только слепая, глухая ярость. Он не выдержал. Сжав кулак, Рон с силой ударил по стене. Громкий глухой звук разорвал воздух, как раскат грома перед бурей. Гермиона вздрогнула. На мгновение в её глазах промелькнул страх, но он быстро сменился холодной решимостью. Она замерла, будто пыталась удержаться на краю бездны. Тишина накрыла их обоих, тяжёлая, давящая. Рон медленно повернул голову к жене. В его взгляде полыхала злоба, тёмная, вязкая, непримиримая. Он смотрел на неё так, словно она только что вынесла ему приговор. Словно её голос — не упрёк, а удар, от которого он ещё не успел прийти в себя. Но в её глазах он увидел не только боль. Там было что-то ещё. Что-то, что жгло его хуже любой злости. Гермиона смотрела прямо в глаза Рону. Не просто смотрела — прожигала, пробираясь глубже, сквозь слой злости, отчаяния и ускользающих оправданий. Этот взгляд не обвинял и не молил, он не был наполнен болью или слабостью. Он был испытанием для него. Ссора вышла за пределы слов. Они больше не говорили, но спор продолжался — в этом напряжённом взгляде, в стонах пламени за её спиной, в тишине, которая окутала дом. Будто невидимая нить натянулась между ними, готовая лопнуть от малейшего движения. Теперь не слова, а взгляды решали исход этой битвы. Кто первый отведёт глаза — проиграет. Рон дышал тяжело, хрипло. Его кулаки сжались. Злость всё ещё бурлила в нём, кипела, вырывалась наружу с каждым ударом сердца. Он не мог поверить, что она осмелилась лезть туда, куда не следовало. Что знала то, чего не должна была знать. В воздухе повисло напряжение. Тишина давила, словно стены, которые вдруг начали сужаться, загоняя их в клетку. В этом молчании не было ни покоя, ни уюта. Оно не давало передышки, не утешало. Оно душило, обволакивало ледяными пальцами, заставляя сердце биться быстрее. Рон сделал шаг вперёд. Гермиона не дрогнула, но её пальцы невольно сжались в кулак. Он видел, как её дыхание стало чуть чаще, как напряглись плечи. Она была настороже. Он сделал ещё шаг. Она отступила. Он снова двинулся вперёд — она назад. Рон чувствовал, как его собственная ярость теперь не просто кипит, а находит форму. Он загонял её в угол, шаг за шагом, как хищник, прижимая добычу к стене. Она могла бы остановить его словами, но не делала этого. Будто ждала, испытывала его, проверяла — дойдёт ли он до края? Ему нужно было выплеснуть этот огонь. — Это ты! — взорвался он, голос взметнулся вверх, раскалывая тишину, хлеща по стенам. — Это всё ты, Гермиона! Её лицо оставалось непроницаемым, но что-то мелькнуло в глубине глаз. — Ты разрушила нас, слышишь?! Ты! — его голос был полон глухого, срывающегося гнева. — Ты лезешь, куда не надо! Ты не умеешь оставить всё как есть! Всегда тебе нужно копаться, выяснять, контролировать! Гермиона сжала губы, но не ответила. — Ты гробишь наш брак! — продолжал он, делая ещё шаг, отчего она снова отступила. — Своим занудством, своими бесконечными поучениями! — Он говорил громче, резче. — Разве тебе недостаточно твоей глупой работы в Министерстве?! Вот бы сидела себе тихо, занималась чем-то полезным, а не рылась в том, что тебя не касается! Ты вообще понимаешь, что без меня ты никто? Ты слишком ужасна и заносчива, ты никому не нужна! Она глубоко вдохнула, кусая нижнюю губу. Рон видел, как что-то изменилось в её выражении лица. Как этот ледяной взгляд вдруг наполнился не только болью, но и чем-то другим. Презрением. Глухой, рваный звук детского всхлипа разорвал натянутую тишину, будто тонкая нить, удерживавшая хрупкое равновесие в этом доме, наконец лопнула. Рон резко обернулся, его взгляд наткнулся на две тени в дверном проёме. Рози и Хьюго. Они стояли, прижавшись друг к другу, широко распахнутыми глазами всматриваясь в родителей. Как долго они здесь были? Что услышали? Что теперь думают о нём? Плевать. — Убирайтесь! — рявкнул он, не заботясь о том, что его голос звучал громче, чем следовало. Дети вздрогнули. Рози первой схватила брата за руку, и они, не проронив ни слова, стремительно скрылись в темноте коридора. Что-то внутри Гермионы болезненно сжалось. Её сердце, ещё секунду назад наполнявшееся отчаянной решимостью, словно остановилось. Она шагнула было за ними, но внезапно ощутила, как её тело дёрнулось назад — грубое, резкое движение, которое она не ожидала. Мир качнулся. Пол оказался ближе, чем был мгновение назад. Глухо ударившись о деревянные доски, Гермиона зажмурилась. Когда она снова открыла глаза, перед ней был Рон. Он возвышался над ней, тень от камина изломанными линиями падала на его лицо. В этой игре света и тьмы черты мужа казались чужими, почти незнакомыми. Его нога, сильно давила на грудь, не давая встать. Он поправил кольцо на пальце, задумчиво проведя большим пальцем по выгравированной голове льва, и склонился чуть ниже. В его глазах плескалась злость — глубокая, чёрная, как ночь за окном. — Ты никогда не умела держать язык за зубами, правда? — его голос прозвучал тихо, но от этого стал только страшнее. Гермиона сжалась, ощущая, как внутри неё поднимается липкий, удушающий страх. Она судорожно пыталась вспомнить, где оставила палочку, но мысль ускользала, растворялась в нарастающем ужасе. Она сжала кулаки, стараясь удержаться, не показать слабости, но дыхание сбилось, и слова, вырвавшиеся из горла, прозвучали громче, чем она того хотела: — Уходи. Иди к своей Лаванде, оставь нас с детьми в покое! Рон замер. А потом медленно, лениво усмехнулся, словно её отчаянный выпад был для него забавной шуткой. — Ты не посмеешь указывать мне, что делать, сучка, — процедил он, голос его зазвенел, обнажая скрытую в нём угрозу. В этот момент Гермиона поняла, что прежний Рон, тот, которого она когда-то знала, исчез. Остался только этот человек перед ней — холодный, чужой, пугающий. Рон ещё несколько минут стоял над ней, не двигаясь, его взгляд холодный, пустой обжигал её кожу. Гермиона пыталась дышать, но тяжёлые вдохи не приносили облегчения. Сердце бешено колотилось в груди, и каждый вдох был мучительным, будто воздух сам по себе становился ядовитым. Она боялась, что если скажет хоть слово, всё может стать ещё хуже. Но молчание не спасало. Рон, кажется, чувствовал её страх, потому что его ботинок сдавил её грудь сильнее. Она не могла дышать, и всё тело отозвалось болезненным дискомфортом. Внезапно раздался треск, как от хруста сломанных костей. Гермиона зажмурилась, но не могла понять, что произошло — боль разливалась по телу, и каждое мгновение становилось всё труднее переносить. Он был настолько близко, что она ощущала его присутствие во всей своей коже. Она пыталась сжать кулаки, сдерживая крик, но, несмотря на свои усилия, её глаза снова наполнились слезами. — Ты думаешь, ты можешь меня останавливать? — его голос был безжалостен, и в нём не было ни одного намёка на сочувствие. — Тебе бы лучше молчать, крошка. Может тогда ты перестанешь портить наш брак. Внезапно его рука взметнулась, и прежде чем она успела понять, что происходит, Рон со всей силы ударил её по щеке. Звук был оглушительным, как выстрел в пустом доме. Голова Гермионы резко повернулась, и ей показалось, что удар был настолько сильным, что мог бы сломать шею. Щека горела, словно она только что оказалась под жарким солнцем, но этот жар был иной — изнутри, жгучий и обжигающий. Рон не сказал больше ни слова. Он развернулся и шагнул к двери. Каждое его движение было наполнено решимостью, как будто ему было всё равно на её страдания. Он просто ушёл, оставив её лежащей на полу, с огненной щекой и пустым взглядом. Она растерянно потерла щеку, ощущая под кожей холод металла. Кольцо на его пальце, то самое кольцо, что она подарила ему на годовщину свадьбы, врезалось в кожу, оставив на шее кровавый след. По иронии судьбы, именно оно теперь приносило ей боль. Гермиона осталась в тишине, пытаясь оправиться от удара, пытаясь понять, что только что произошло. Но сознание было как разбитое зеркало — всё казалось далёким и чужим, будто это была не её жизнь, а чья-то другая, чужая реальность. Когда она поднялась, оглушительная боль новой волной ударила по её телу. И несмотря на это, она попыталась встать. Здесь ни она, ни её дети не были в безопасности.