Глава 5: Без пути назад

Больница Святого Мунго встречала посетителя приглушённым светом и звуками размеренной суеты. Пространство вокруг словно дышало ровно и неспешно, как дыхание самого здания. Высокий потолок уходил в полумрак, стены светились мягким сиянием магических ламп, рассеивая тени, а воздух был наполнен терпкими, пряными нотами зелий, смешанными с едва уловимым запахом чистых простыней. Гермиона открыла глаза с усилием, и мир тут же закружился в болезненной круговерти. Головная боль отдавалась пульсацией в висках, а в груди поселилось глухое, неприятное давление. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять, где она. Простыни под пальцами были жёсткими, накрахмаленными, не такими, как в её доме, а шторы, окружающие её кровать, раскачивались от слабого сквозняка, создавая ощущение хрупкой уединённости. За пределами её импровизированного убежища больница жила своей жизнью. Медсёстры в коричневых мантиях двигались стремительно и бесшумно, разнося зелья, поправляя подушки пациентам, ведя негромкие, но деловые беседы. Иногда раздавался чей-то болезненный стон или сдавленный кашель, но всё это заглушалось мерным разговором посетителей и врачей. Вдали кто-то раздражённо спорил с целителем, настаивая, что может покинуть больницу прямо сейчас, но его голос был быстро успокоен твёрдым, но ласковым тоном медика. Она заставила себя глубже вдохнуть, но даже воздух здесь был чужим — он пах чистотой, лекарствами и чем-то неуловимо холодным, лишённым домашнего уюта. Где-то неподалёку раздался шелест бумаги, и она догадалась, что кто-то просматривает медицинские записи. Возможно, её. Гермиона попыталась пошевелиться, но тело отзывалось протестующей болью, словно напоминая о том, что случилось. Грудь сжало неприятное предчувствие. Она ещё не знала, кто привёз её сюда, что ей сказали врачи, но уже чувствовала — что-то изменилось. Что-то важное. Слабость сковывала её, но разум продолжал работать, анализировать, искать ответы. Она зажмурилась, пытаясь вспомнить последние мгновения перед тем, как всё погасло, но сознание отказывалось подбрасывать чёткие образы. Только отголоски боли, крик в голове и ощущение чужого, холодного взгляда, прожигающего её изнутри. Её губы шевельнулись, но звук получился едва слышным. Она хотела позвать кого-то, спросить, сколько времени прошло, что с ней… но слова застряли в горле. Она не знала, готова ли услышать ответы. Гермиона вновь закрыла глаза, надеясь скрыться от болезненных воспоминаний в спасительном забытьи. Но покой был недолгим — едва ощутимое, но тёплое прикосновение к плечу пробежалось электрическим разрядом по измождённому телу. Она дёрнулась, и тут же резкая боль пронзила рёбра, заставляя её сдавленно застонать. Перед ней стояла Луна Лавгуд. Её длинные, светлые волосы спадали каскадом, едва касаясь постели, а тёплые ладони осторожно гладили Гермиону по плечу, будто загоняя страх и тревогу обратно в глубины сознания. Полумрак больничной палаты, казалось, рассеивался вокруг этой женщины, словно её собственное внутреннее свечение отталкивало мрак. — Ты очнулась, — мягко сказала Луна, её голос был похож на дыхание ветра среди деревьев — лёгкий, обволакивающий, почти неземной. Гермиона сглотнула, ощущая, как пересохшее горло болезненно сжимается. — Что… что случилось? — голос её был слабым, будто принадлежал кому-то другому. Луна присела на край кровати и взяла её за руку, чуть сжимая тонкие пальцы в своей тёплой ладони. — Рози отправила мне сову, — ответила она так, словно рассказывала что-то обыденное, но в глазах её мелькнула боль. — Она написала, что нужна помощь. Я сразу отправилась к вам домой. На мгновение между ними повисла тишина. — Я нашла тебя без сознания. Дети были в комнате Рози… — Луна замялась, словно подбирая слова, чтобы не ранить Гермиону сильнее. — Они плакали, прижавшись друг к другу. Боялись выйти. Гермиона замерла. Она чувствовала, как её сердце сжалось, а внутри поднялась холодная, вязкая волна ужаса. Рози… Хьюго… Их испуганные лица вспыхнули в сознании. Что они видели? Что слышали? Глаза Луны слегка намокли от переживаний. — Они не хотели говорить, — прошептала она. — Но я всё поняла. Это был Рон, да? Гермиона отвела взгляд в сторону и вцепилась в покрывало, ощущая, как пальцы дрожат. Тело вновь напомнило о себе резкими болями в рёбрах, но этот физический дискомфорт казался ничтожным по сравнению с той болью, что вспыхнула внутри. Она закрыла глаза, прижимая ладонь к губам, сдерживая всхлип. Она уже знала. Всё знала. И с этим знанием приходило осознание: назад дороги нет. Луна накрыла её руку своей ладонью и чуть сжала пальцы, её прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него исходило тепло. — Дети в безопасности, — тихо сказала она. — Они сейчас у меня, Рольф следит за ними. Гермиона слабо кивнула, чувствуя, как напряжение в груди чуть ослабло. Пусть боль не отпускала, но страх за Рози и Хьюго наконец-то начал рассеиваться. Они в порядке. Они не одни. Прежде чем она успела что-то сказать, шторы вокруг её кровати раздвинулись, и перед ней возникла медсестра в тёмно-коричневой мантии. В руках она держала дымящееся зелье в тонкой стеклянной бутылочке. — Доброе утро, миссис Уизли, — ровным голосом произнесла она, слегка наклоняя голову. — Я должна сообщить вам, что у вас сломано чуть больше половины рёбер. К тому же на щеке глубокая рана… боюсь, может остаться след. Гермиона невольно вздрогнула. — Шрам? — её голос дрогнул, и она сжала губы в тонкую линию. — Скорее всего, да, — кивнула медсестра. — Мы постараемся сделать всё возможное, но глубокие раны, оставленные сильным физическим воздействием, редко заживают бесследно. Гермиона сжала пальцы на простыне, ощущая, как ногти вонзаются в плотную ткань. — Вам нужно принять это, — медсестра протянула ей зелье. — Оно начнёт процесс регенерации костей, но предупреждаю — будет больно. Луна молча взяла флакон и поднесла его к губам Гермионы, помогая ей сделать глоток. Жидкость оказалась густой, с горьким привкусом жжёных трав и металла. Едва проглотив, Гермиона судорожно вздохнула — боль в груди вспыхнула так резко, что ей показалось, будто кости заново ломаются, срастаются, скручиваются внутри неё. Она застонала, сжимая в пальцах простыню, а Луна лишь мягко проводила рукой по её волосам, повторяя тихие, успокаивающие слова. — Дыши, всё пройдёт, — говорила она. — Это займёт пару дней, но ты поправишься. Гермиона тяжело дышала, ощущая, как боль постепенно стихает, оставляя после себя тупую, ноющую пульсацию в рёбрах. — Я сообщила в Министерство о твоём состоянии, — чуть тише добавила Луна. — Они передали пожелания скорейшего выздоровления. Не волнуйся, о работе думать пока не нужно. Гермиона только закрыла глаза, позволяя словам подруги смягчить напряжение в её теле. Она не знала, что ждёт её впереди, но одно было ясно — всё изменилось. И теперь ей предстояло решить, как жить дальше. Луна ещё какое-то время сидела рядом, её лёгкий голос звучал почти убаюкивающе. Она рассказывала что-то о детях, о том, как Рози заботится о брате, как Хьюго тихо держится за её руку, не выпуская. Гермиона слушала вполуха, не столько вникая в слова, сколько цепляясь за этот спокойный, ровный тон, который казался единственной стабильной точкой в её мире, разлетевшемся на осколки. Боль, сначала обжигающая, постепенно стала привычной, превратилась в глухой фон. Она уже не разрывала сознание на части, но напоминала о себе при каждом движении, каждом слишком глубоком вдохе. Вокруг начало нарастать движение. В коридоре кто-то заговорил громче обычного, раздались поспешные шаги, звон разбившегося стекла. Луна обернулась, прислушиваясь. — Кажется, кому-то стало хуже, — предположила она, вставая. — Мне пора идти, но я скоро вернусь. Она сжала руку Гермионы, её пальцы были тёплыми и нежными. — Всё будет хорошо. Дети в безопасности. А ты... — Полумна задумалась на мгновение, подбирая слова. — Ты сильнее, чем тебе кажется. Гермиона только кивнула, не находя сил на ответ. Луна мягко улыбнулась и исчезла за шторой. Оставшись одна, Гермиона закрыла глаза. В висках ещё пульсировала боль, но гораздо сильнее болело внутри. Образы всплывали в голове без разрешения, без предупреждения. Вот Рон смеётся, крепко сжимая её ладонь, целуя её пальцы в день свадьбы. Вот он стоит перед всей семьёй, с улыбкой, такой искренней, такой любимой, шутит: «Да она скорее меня прикончит, чем я ей хоть слово дурное скажу!» Когда всё изменилось? В какой момент она перестала быть его любовью и стала его врагом? Что пошло не так? Она всегда знала, что брак — это работа. Что в отношениях бывают трудности, ссоры, недопонимания. Но ведь он любил её, правда? Или она просто пыталась верить в это, закрывая глаза на очевидное? И главный вопрос — что теперь? Как дальше жить? Гермиона сжала простыню в пальцах, стараясь заглушить дрожь в руках. Её мысли прервал стук каблуков о каменный пол. Звук приближался, уверенный, резкий. Потом послышался шорох, и шторка её койки распахнулась. Гермиона с усилием приподняла голову, и перед глазами тут же поплыли разноцветные пятна. Она моргнула, прогоняя слабость, и увидела его. Перед ней стоял Драко Малфой. Он был воплощением совершенства. Тёмный костюм, сшитый на заказ, обнимал его стройную, но мускулистую фигуру, подчёркивая каждую линию — от широких плеч до узких бёдер. Дорогая ткань мантии струилась при малейшем движении, играя бликами света, словно живая, и акцентировала изящество его осанки, силу рук, грацию хищника. Свет ламп танцевал на его лице — мраморно-бледном, с высокими скулами, острым подбородком и прямым носом, точно высеченным искусным мастером. Серебристые волосы, уложенные с небрежной элегантностью, обрамляли его черты, а одна прядь, выбившаяся из причёски, падала на лоб, добавляя строгому облику нотку соблазнительной дерзости. Тонкие губы хранили тень насмешки, но в этой сдержанности таилась притягательная тайна. Он молчал, погружённый в изучение её пергамента. Длинные, элегантные пальцы — с едва заметными следами чернил, выдающими его страсть к работе, — лениво скользили по краям бумаги. Каждое движение его было плавным, точным, излучающим властную уверенность. Гермиона ощутила, как сердце замерло. Ещё мгновение назад её мир был полон боли, но теперь всё свелось к нему — мужчине, чьё присутствие заполнило собой всё пространство. Он поднял взгляд. Глаза цвета расплавленного серебра сверкнули холодным огнём, но в их глубине таилась манящая, опасная притягательность. Этот взгляд пронзал насквозь, обнажая душу, и в то же время завораживал, обещая нечто неизведанное. — Грейнджер, — произнёс он, и его голос — глубокий, бархатистый, с лёгкой хрипотцой — прокатился по её коже, точно тёплая волна. В нём сочетались сила и нежность, властность и скрытая забота. И в этот момент её сердце пропустило удар.