«Чёрное письмо»

Элизабет Шассер

      — Возьми меня с собой. На охоту.       Она стояла надо мной, как нашкодивший щенок. В свете керосинового фонаря под потолком нашей старой избы. Её глаза в этот миг казались мне чище баронского витража, её тонкие губы дрожали и всё её нетронутое тело словно онемело в одной позе. Я сразу признала — она боялась того, о чём сама же и подумала. О чем заговорила, чего потребовала.       Я знала, что однажды она попросит меня об этом. И этот злосчастный день настал. Видят духи, как мне тогда хотелось огреть её чем по-тяжелее и отправить восвояси, но как же мне стало мерзко от одной мысли, что моя единственная и последняя дочь увидит гнев отчаянной матери. И не поймет, какое зло питает его.        — М? — я приподняла нос и сощурилась так, словно не услышала её.       — Я хочу с тобой.       Я не хотела говорить с ней об этом. Не хотела. Держала поганую пасть на замке всякий раз, когда возвращалась домой. А она всё спрашивала и спрашивала, пока в один из последних дней просто не встретила меня на пороге и не пригласила к столу, на котором уже был заботливо разлит по мискам грибной суп. Тогда я думала, что она смирилась и больше никогда не спросит меня. Тогда я была счастлива, и настолько, что разрыдалась в локти прямо у неё на глазах. А она просто взяла меня за лапу и сказала: «Всё хорошо, мам». Я попыталась отмолчаться и сегодня, просто не слышать её. Просто захлопнуть ей пасть.       — Возьми меня. Поедем вместе…       — Никуда ты не поедешь! — выплюнула я.       Она была готова к тому, что я обозлюсь на неё. Такой ответ не был для неё какой-то неожиданностью. Я видела, как она зашаркала башмаком о деревянный пыльный пол и как сжалась, словно рыжий кленовый листик.       — Ты никогда не поедешь со мной, — я отхлебнула из стакана, смочив старые связки. — И думать об этом не смей.       — Мам.       — Не «мамкай». Не поедешь ни за что на свете.       Я прокляла тот вечер, когда отец подарил ей ремень и револьвер. Тем же вечером моя лисичка попробовала на вкус порох и почуяла, как приятно дубовая рукоять теплеет в её хватке. Она услышала хлопок бойка, взрыв пороха в гильзе и треск разлетающихся от выстрелов щепок. Стрельба опьянила её, как и меня когда-то. Это было дитя моей крови, и я пыталась сделать всё, чтобы она жила не так, как я. Чтобы она никогда не встала на мой путь. Но я не сумела уберечь её от соблазна, который свёл наш род с ума уже очень-очень давно.       Она таскалась с этим револьвером, как с игрушкой. Иногда выклянчивала у меня пару золотых, а после в лесу раздавались выстрелы и в нацарапанных ножом по дереву мишенях появлялись новые дыры. Гильзы моя девочка заботливо собирала и нарезала в отцовской мастерской на кольца и бусы для других девчонок. То, как сильно она тяготела к этому искусству, я не могу описать ни единым словом. Она любила кольца, заколки, брошки, иногда таскала мои старые украшения и отвечала за воровство у матери по всей строгости.       Даже сейчас этот чёртов ствол висел в кобуре у её бедра и мозолил мне глаза. Она показывала решительность и самоотверженность в своих требованиях. И это меня пугало. Я никогда не видела её такой упрямой. Не хотела, чтобы она сейчас гнула свою линию.       — Мам, — дрожащим голосом пробормотал она и, не сумев более стоять на дрожащих лапках, села на трескучий стул рядом.       — Пойди прочь.       — Мам! — вдруг крикнула она и ударила по столу так, что кувшин подпрыгнул.       — Посмей ещё повысить голос…       Я ненавидела шум. Меня бесили крики, выводили из себя вопли, рычание. Всё, что так любил город. В моей хате всегда было тихо, ни единый дух не смел диктовать свой громкий порядок, пока я хранила тишину нашего очага.       — Мама, выслушай, пожалуйста…       — Пойми ты уже наконец, что об охоте и речи быть не может, — сказала я, глянув куда-то сквозь дыры в столе.       — Да что охота? Я за тебя боюсь!       — Не надо за меня бояться, — я поставила стакан на стол и взглянула ещё раз в светлые глаза дочери. Она слышала это уже много раз. — Сказала же, дурочка, что никуда от тебя не денусь раньше срока.       — Мам…       — Ну что тебе?       — Ты болеешь охотой.       Я примолкла на секунду.       — М-мам, пойми. Ты каждый год, нет… Каждый месяц обещаешь мне никуда не уходить. И всё равно уходишь туда, в лес.       — Угу…       — И… И… Каждый раз я остаюсь тут и боюсь, что… Что останусь одна и даже не узнаю об этом.       — Много разницы: умру я тут от хвори или там от стрелы.       — Есть! Есть разница! — я видела, как на её глазах постепенно наворачивались сверкающие слёзы. — Ну скажи мне, почему не армия? Почему не гвардия? Да кто угодно кроме чертовых… охотников!       — Прости, солнце, — я хотела бы сказать что-то ещё, но слова, будто камни, свалились обратно в горло. — Не могу я так. Ни с армией не сложилось, ни с гвардией.       — Была б ты там, я б всегда знала, где ты и что с тобой! Всё бы про тебя знала! Мы бы виделись, разговаривали друг с другом! А так… Убьют тебя где-то в лесу и будешь валяться в грязи, а я даже не узнаю… Застрелят… Или…       Теперь она рыдала. И моё сердце сжималось от одного только запаха детских слёз. Знаю, что она уже не была ребёнком, но я ощущала чуть ли не шерстью, как меня окутывала её детская, всеобъемлющая и бесконечно искренняя кровная любовь. Не будь моей девочки рядом — кто знает, на какие безумства я бы шла в преддверии своей смерти. Мне было больно смотреть на её обезображенное горечью лицо, на пляшущие среди рыжих шерстинок огоньки от свечей на столе. На полевую ромашку, вышитую на вороте её рубахи и на латунную скрепку в ухе.       — Возьми меня с собой. На охоту. Чем изводиться по тебе… Лучше… Подохнуть вместе с тобой!       Она долго плакала прежде, чем мы разошлись. Я ничего ей так и не ответила. После она убежала к себе на чердачок и рыдала уже там, в подушку. Я же осталась за столом наедине с пустыми мыслями, роящимися в голове и перемалывающими услышанное, словно жернова. Болезнь… Это была болезнь. И не только та, что медленно сводила меня в могилу, но и болезнь душевная.       Я ненавижу охоту на кроликов. Этот риск, грязь, бессмысленную войну с саранчой. Они появились в лесах близ Лисьей Башни очень давно, целые поколения застали эту борьбу. Некоторые семьи прославились на отстреле ушастых. Но я была той, кто не испытывала ярких порывов гордости, которые заставляют прочих бездумно хвататься за ствол и бежать в лес не столько за добычей, сколько за статусом. Однажды я едва не поплатилась за беспечность, и с тех пор никогда не позволяла себе таких излишеств, как праздность, расслабленность, покой.       И сколь я ненавижу охоту, столь я люблю этот азарт, будоражащее кровь чувство опасности. Что я умела делать безупречно, так это засылать пулю в тонкую черепушку травоядного, но никак не вести хозяйство, растить дочь и устраивать обычную жизнь. Карабин был мне роднее мотыги. И боюсь, что слишком часто я выбирала между ним и дочерью. Настолько часто, что зависела от этого, ибо тот хищник, что жил во мне, всегда был рад пожрать кому-то сердце. А кому — не важно.       Внезапный стук в гнилую дверь разнёсся громом по дому. Сначала я приметила выскочившие на чердачке уши дочери, потом они скрылись под одеялом. Пыль помелась прочь от подножного сквозняка и осела на сапогах. Я поднялась со стула, прислушалась к тишине: кто-то переминался с лапы на лапу где-то за дверью, стоял внутри дуги, по которой пойдёт дверь, если я толкну её.       Я прихватила револьвер. Три пули в барабане. Гостей мы не ждали.

***

      Ничего страшного тем днём не произошло. За дверью оказался, к сожалению, хорошо знакомый мне лисёнок Франциск — мелкий прохвост и бандит, которому я была, как вторая мать, и который последний месяц только и делал, что искал способ жить полноценной жизнью в стенах «Лисьей Башни» — жемчужины в золотом венце нашего лисьего народа, как говорят умные лисы. Тем вечером Франциск клялся на именах всех духов, что нашел себе работу у городского жителя, который, как он сказал, был на короткой лапе с Губернатором. И если Башня — это самый яркий бриллиант венца нашей цивилизации, то её Губернатор — огромные железные лапы, которые нежно держат хрупкую корону и яростно защищают её от чего бы то ни было. Мне было сложно поверить в эти сказки от мелкого жулика, дрожащего на острие мушки моего револьвера, однако письмо, которое мне доставил Франциск, развеяло все сомнения.       Призыв от имени Губернатора, написанный кем-то из его приближённых и опечатанный с пальца городского лидера. Не знаю, сколько таких бумажек существовало на тот момент, но тогда я не хотела об этом задумываться. Они снова отправили мне чёрное письмо, снова хотели видеть меня в обнимку с карабином. Им опять нужен охотник, что всегда возвращается. И опять они заставили меня выбирать. Две моих жизни разделяет порог нашей с дочерью избы. Перед ним — воспоминания и дом, где любят и учат любить. За ним — ещё один круг в гонке со смертью, опьяняющий меня и будоражащий моё маленькое сморщенное сердце.       Я снова взяла карабин. Они обещают, что в этот раз я еду в лес, чтобы научить вчерашних солдат искусству причинения смерти в условиях, когда отпор будет страшнее ночного кошмара. Снова стою в каменной будке во вратах Лисьей Башни, моя тень падает от фонаря на крючке на морду сидящего за столом распорядителя. Он просит мою подпись; я знаю, что очень давно подписалась здесь на всю оставшуюся жизнь. Проходит немного времени, и я уже дрожу на деревянной скамье тарахтящего четырёхколёсного чуда инженерии под покровом синей ночи. Бурый смутный лис за рулём не задаёт мне вопросов, лишь иногда поглядывает на меня через плечо. Ему искренне интересно, о чём думает лисица, ставшая легендарным охотником. Но он никогда не спросит меня об этом; он знает, кто я такая на самом деле.       Завтра утром Мари Шассер не найдёт меня дома. Она проснётся в тишине от лучей солнца, упавших на её золотую шерсть. Со стены пропадёт карабин, на стуле не будут висеть мои ремни и сумки. С вешалки пропадут куртка и пончо, а на столе останется видавший виды котелок, доверху набитый грибным супом.       Я снова её обманула. Снова оставила одну. Но я вернусь, обещаю. Я всегда возвращаюсь домой, милая Мари. И я обещаю тебе, что ты не застанешь того дня, когда я не вернусь к тебе с охоты. Потому что никакие мифические серебряные шпили, витражи цвета крови, накрытые столы и рассказы о радушии мрачной хозяйки подземных дворцов не убедят меня в том, что в замке Смерти меня любят сильнее, чем в деревянной норе на опушке леса.       Я снова обману Смерть ради тебя, моя милая Мари.