«Раскаяние мистера Лу»

Рональд Лу

      Когда я был молод и красив, в один из осенних дней я повстречал в захудалой питейной весьма интересного и талантливого джентльмена по имени Томас Шекспир. Не стану вдаваться в подробности того, как я сам оказался в этом скверном уголке нашего замечательного города; скажу лишь, что в тот день я переживал большое горе, равно как и неудовлетворённость жизнью, и был готов на любую авантюру, лишь бы забыть броское и ядовитое оскорбление, которое поедало меня изнутри.       Тем днём я был скуп на слова, не ел, и вид мой внушал мысль о том, что у меня не всё в порядке с животом. Единственным близким мне лисом было моё плывущее по рыжим волнам отражение на стекле массивного графина, внутри которого плескалась жгучая настойка. Я выпил её не достаточно, чтобы свалиться со стула, но слишком много, чтобы бояться разговора от чистого сердца. И именно тогда рядом со мной оказался лис, который, едва успев вскарабкаться на стул, сразу же отметил необъятную печаль на моей морде и сказал, что «такого энергичного и молодого представителя профессии светлого будущего эта гнусная гримаса совершенно не красит». Меня страшно удивила его осведомлённость насчёт моего рода деятельности. Я был уверен, что никто из моих коллег никогда не переступил бы порог паба на улице Зимы; очень уж мне не хотелось, чтобы кто-то увидел мастера-металлурга под крышей пропахшей настойками халупы.       Я огрызнулся в сторону моего оппонента, настояв на том, что он обознался. Но, явно не восприняв мою угрозу всерьёз, коротышка опроверг мои слова ещё парой фактов из моей жизни: на этот раз он упомянул моё имя и имя отца (который тоже в своё время работал с металлом, пока совсем не состарился). Ещё больше меня удивили его слова о том, что именно меня он здесь и искал, но, к сожалению, не отказал себе в желании попробовать местное пойло и напрочь забыл о цели своего похода. К счастью, вид моей спины напомнил ему, что он здесь далеко не ради жгучих напитков. Я лишь повёл бровью в ответ на его слова, но не упустил шанса познакомиться с ним за беседой.       Его имя было Томас, род он называть напрочь отказался в местном обществе. Объяснять причину он посчитал лишней тратой времени. На вид он был едва ли старше меня, но его голос с «зазывающей» хрипотцой явно добавлял ему стать утончённого джентльмена незаурядного склада ума. Его одежда производила на смотрящего странное ощущение интеллектуального доминирования; всё с виду обычное, бурый жакет, штаны, латунные очки, нацепленные на длинный нос, словно прищепка. Однако почему-то спорить с ним не хотелось, прекрасно понимая, что это верный способ опозорить себя даже тогда, когда вокруг никого нет. На вопросы о семье он отвечать не хотел, а от вопросов о нынешнем положении дел в его жизни — тактично увиливал. На вопросы о роде деятельности отвечать отказывался, пока мы не покинули стены паба поздним вечером. Впрочем, мне хватило услышать имя его рода, чтобы понять: приключения сами меня нашли.       Шекспир был краток — ему нужен был опытный и молчаливый инженер-металлург с новаторской жилой, способный держать в секрете проект масштаба целого города. Я был бы спокоен, — всё-таки, мой талант в работе с металлом и машинами действительно был отмечен и не раз, — если бы такое предложение прозвучало от кого угодно, но только не от Томаса. Ведь к тому моменту Томас Шекспир был легендой, богом, наставником и первопроходцем в мире прогресса. Наследником тех, кто принёс нашей цивилизации оружие на чёрном порошке, кто согрел наши дома и кто подарил миру всё, что сейчас отличает нас от первобытных лисов. Сомнениям моим не было предела и в один момент я был уже не уверен, а действительно ли это тот самый Томас Шекспир? Вдруг кто-то подшутил надо мной? Или этому самозванцу нужно было моё доверие, чтобы в один момент впиться в мою шею? Но Томас развеял мои опасения; он показал мне смазанный чертёж, который я поначалу принял за какую-то вычурную инженерную зарисовку фантастического устройства.       — Это что, какой-то двигатель? — спросил я, принимая в лапы чертёж. Он был составлен грамотно и наглядно, но кое-где уголь смазался, оставив мутные кляксы, да и размерность изображённого проекта была весьма смелой для двигателя.       — Нет, мистер Лу, двигатель лишь подразумевается внутри корпуса этого устройства. Само устройство есть мой проект, целиком и полностью, и это — его чертёж.       Моё дыхание перехватило от осознания, на портрет чего я смотрю прямо сейчас. Ещё один взгляд на чертёж, и перед глазами возникает призрак будущего шедевра: ромбовидный автомобиль высотой с этаж и шириной с главную городскую улицу, стоящий на лентах из рядов острых ковшей. Окон в нём нет; лишь щели меж металлических пластин, газоотводные сопла торчат из его задней части, словно чёрные горны, а из боков выходят толстые и массивные трубы, стоящие на механических приводах.       — Что это, Томас? — спросил я взволнованно.       — Пока не могу сказать, мистер Лу, — спокойно ответил конструктор и провёл пальцем по чертежу, словно выискивая в нём изъян. Я понял, что он сам не до конца знал, как назвать своё творение.       — Это ведь пушки? — я указал пальцем на торчащие из боков машины трубы.       — Да. Пушки. Калибра ровно восемьдесят миллиметров каждая, если быть точным.       На «восьмидесяти» он явно не хотел останавливаться, когда речь шла о калибре орудия. «Восемьдесят» для него не достаточно, но только это он мог себе позволить. У меня же от этих «восьмидесяти» в жилах застыла кровь.       Мы стояли с ним под стенами паба, в моих лапах был растянут холст с грубым чертежом нового чуда техники за авторством Томаса Шекспира. Мы оба были заворожены собственной фантазией того, как могла бы сейчас пред нами выглядеть огромная, до ужаса массивная и грубая машина, заваренная от края до края в металл и несущая на себе два орудия, размер которых потрясал моё воображение. Я представил себе направленную в меня стальную трубу диаметром в полсантиметра, представил металлический запах и чёрную-чёрную дыру, глубиной уходящую туда, за листы брони. А потом, без причины, я представил, как в чёрных недрах трубы неожиданно взрывается оранжевый вулкан. Как пламя охватывает чёрный снаряд, всё это время покоившийся в глубинах пушки, и как этот чудовищный кусок свинца, за доли секунды развивший скорость летящей стрелы, вламывается в мою хрупкую черепушку, оставляя от неё лишь нечто красное, вязкое и тошнотворное.       Мне стало страшно, и я быстро избавил себя от тревожных образов.       — Это потребует очень кропотливой работы на протяжении долгого времени, мистер Лу, — вдруг произнёс Томас.       — Счёт пойдёт на годы нашей жизни, — скрывая тревогу ответил я и вернул чертёж Томасу. — Скажите мне, в чём смысл этого проекта?       Я бы хотел передать его ответ с точностью до слова, до интонации и выражения на его морде. Всё же, нет ничего важнее, чем осознание идеи, которую несёт собой столь неказистое и жуткое творение, вышедшее из под пера светоча цивилизации. Но, к моему стыду (и забегая вперёд), идея этой машины, её мысль, посыл, сообщение всему остальному миру, так и остались для меня загадкой, а в сердце не осталось ничего кроме опустошения и ощущения, которое испытываешь, когда остаёшься наедине с собой в гуще леса и ясно помнишь, как ты сюда забрёл, но никак не можешь представить себе выход отсюда, а назад — увы, вернуться уже нельзя. Я раз за разом, по сей день, пытаюсь вспомнить, что же мне тогда сказал Томас Шекспир. Надеюсь, что вспомнив, зачем мы сотворили это чудовище, я смогу простить себя за то, что я натворил за стенами Башни, когда наше уродливое дитя увидело свет. И каждый раз моё сердце порождает лишь злобу, которая отравляет разум и отдаляет от меня воспоминания о том проекте. Впрочем, я не отказываюсь от того, что «злоба» есть лишь моя совесть, с которой самость Рональда Лу пытается бороться, выискивая по углам разума оправдания, но из раза в раз натыкается на горькую правду, которую всякая зрелая личность должна принять и пережить. Как мне видно из моего самочувствия — пережить я это не готов и вряд ли переживу вовсе. Одно я помню точно: спустя десять лет после той ночи, на полях, под проливным дождём, когда я смотрел на кровавые ковры, которые оставило за собой наше творение, я сочинил свой смысл. Он был короток и точен, однако доношу я его до кого-либо лишь сейчас, когда Томас Шекспир — мой дражайший коллега и лучший друг — уже не сможет со мной поспорить:       Мы подчинили стихию. Стихию слепую и безжалостную. Имя нашей стихии — «Смерть».       Простите меня, родня и коллеги, за то, что я помог ему оседлать Смерть. Отныне я лишён спокойного сна, и не могу не думать о душах погибших. И речь не о лирийских волках, теряющих разум от голода в их скверном королевстве, а о гражданах Башни, которые пострадали от нашего творения. Томас не хотел и думать о том, что Смерть никогда не присматривается, какого цвета твоя шерсть и чей флаг над твоей головой, и, что закономерно, Томас не мог признаться, что мы делим с ним страшное преступление. Но я обязан взять ответственность за прирученную стихию, я готов. Я не в состоянии простить сам себя, но всё ещё способен умолять о прощении. И буду страдать на благо города. За каждого, чью жизнь забрал в тот день.       Прости меня, Лисья Башня. Моё тяжёлое искупление будет длиться до тех пор, пока Смерть не покарает меня за дерзость. И даже в царстве Смерти не будет мне покоя, ибо никто из земных животных не смеет посягнуть на закон природы.       Даже гений.