«Герои»

Сержант Джесси Фэрфилд

      Сегодня у нас было спокойно. Видать, лирийцы отчаялись штурмовать наш окоп. Сегодня я мог позволить себе посидеть в палатке. Подумать о всяком, посмотреть куда-то в поле. Послушать музыку.       Я вообще не мог понять, на кой чёрт мы рыли этот окоп. Лирийцы же не стреляют в ответ, они существа примитивные. Да, они ушастые и хвостатые, как мы, но в голове у них пусто. Я не знаю, они на нашем не говорят, спросить случая не было, зачем они размахивают мечами, копьями, и прут на пули, как свора умалишённых, пока мы отстреливаем их одного за другим и едва успеваем менять обоймы. У нас неоспоримое преимущество, потому мне не понятно, как мы можем им уступать. Плохо, что я не знал, как дела у других парней и девчонок. Длинный фронт взяли, сволочи.       — Какой-то ты сегодня зелёный, сержант, — сказал мне капрал Харт. Редкостный женоподобный красный гад, век бы его не видеть. — Хвост прищемил?       Он лил что-то себе из чайника в ржавую кружку. Я хотел запихать ему эту кружку куда по-глубже.       — Сержант?       При виде его красной шерсти мой мир наполнялся красным. Я чувствовал только злость, только сраный желчный вулкан у себя в груди. Я верил, что могу дышать огнём. Потому что он, блять, не солдат. Он — позор всего рода. И своего, и нашего.       — Уйди, капрал, — сказал я и спустил рычаг граммофона.       Так-то, сука. Пусть даже не смотрит в мою сторону.       Благослови дух тот день, когда они придумали эту медную трубу с коробкой, в которую можно вставить пластинку. Я был так далеко от Башни, и даже здесь я мог встретиться с Вайлет Шиммер, побывать на её концерте. Послушать её мягкий, нежный голос, покрывающий мою измученную душу, как целебный мёд. Сегодня она снова пела про стоящую на рельсах женщину. Это была грустная песня.       — Когда вернусь отсюда, попробую завести роман с Шиммер, — этот глист всё ещё был здесь.       Он был подонком. Мерзким, гадким подонком. Моё сердце рвалось на куски, когда я слышал его. И особенно меня злило то, что он перебивал песню Вайлет.       — Сержант, всё хорошо? — спросил он меня. Вот бы он отстал.       — Хорошо было, пока ты не пришёл.       — Да что я сделал-то?! — херанул чайником по столу Харт. Его истерический писк меня радовал.       — Ничего хорошего, капрал. Ничего хорошего.       У нас не было никакой связи между фронтами. Нам не присылали письма. За нами не посылали. А мы здесь всё сидели и дожидались оттепели.       Я уже и не считал, сколько мы тут провели времени. Кажется, вечность.       — Мы это сделали, — вдруг огрызнулся Харт. — Не я, а мы.       — Нет, всё это твоя вина.       — Ты не сможешь делать вид, что ничего не было! — я видел, что и его мир часто наполнялся красным. Красным, как он. И иногда чёрным.       Чёрным, как землянка в окопе.       Я слушал Вайлет Шиммер. Она всегда, с момента моего рождения говорила мне, что делать. Как жить. Она всегда говорила про свободу, про наше единство, пока мы все вместе, мы можем выбирать, как нам жить.       — Я так не могу, Джесс, — вдруг заскулил Харт, — я просто не могу. Это ужасно.       — Ты можешь уйти к себе и не действовать своему командиру на нервы.       — А что дальше?       — А дальше только свобода. Харт. Свобода.       — Я тебя не понимаю.       — Ложись спать. Поймёшь.       Он ушёл. Я знал, что спать этот выродок при мне не станет. Он знает, как сильно я его ненавижу.       Вообще нас здесь было намного больше. Я стараюсь об этом не думать. Как только ты вспоминаешь, что в этих окопах кто-то был вместе с тобой, всё кажется таким пустым. Поэтому я не думаю об этом. Единственное, что я знаю — Харт всех нас подставил. И только приказ свыше мешает мне свершить трибунал над этим солдатом. Но обещаю, когда придёт время, суд свершится. И Харт получит по заслугам за то, что он сделал с бедными солдатами.       С другой стороны, о нас позабыло и наше командование. Фронт пустой, о солдатах забыли. А единственный, кто имел связь с командованием— увы, мёртв. Он погиб, как герой.       — Я всё решил, Джесс, — снова он явился, — Я так не могу больше. Я ухожу.       — Значит, дезертируешь, — невозмутимо сказал я, держа в зубах толстую самокрутку.       — Это всё действует мне на нервы, Фэрфилд! Я не знаю, почему ты так спокоен, но я так не могу. Я хочу увидеть семью, Джесси! Сколько можно уже здесь торчать?!       — Солдат должен держать пост! — вот теперь этот выскочка меня разозлил не на шутку. — День, месяц, год! Не важно!       — Я скучаю по Дарье, Джесс! Я хочу увидеть сына! Здесь никого нет, Джесси, осмотрись!       — Один в поле воин, Эдмунд Харт! — заорал на него я. Самокрутка вылетела из моих зубов. — Мы держим рубеж, мать твою! И то, что здесь ничего не происходит, только на руку нам!       — Ты псих, Джесс, — вдруг оскорбил он меня и почти заплакал, — я так больше не выдержу! Мне жутко стыдно, я не могу жить там, где я совершил жуткий грех! Моя душа уже не найдёт покоя, позволь мне хотя бы провести остаток жизни с семьёй! Это и не жизнь будет, а сраное мучение!       Да, этот парень был жутким, гадким преступником, которому следовало понести наказание. Но я солдат, я сражаюсь на фронте, и не могу донести на него. Взял бы я сам всё в свои лапы, будь у меня время и желание.       Харт ушёл. И слава духам. Теперь я мог без опаски съесть мясное рагу. Через час, как Харт исчез, на нашу позицию прикатил грузовик, и оттуда появился наш командир. Я был так рад его видеть впервые за несколько месяцев.       — Сержант Джесси Фэрфилд прибыл, сэр, — выпалил я, подойдя к командиру. Это был весьма зрелый молодой лис в чёрном полушубке, в шляпе и в сопровождении двух караульных. Почётная должность, такой могут быть удостоены только самые выдающиеся жители Башни.       — Вольно, сержант, — сказал он, пожал мою лапу и потрясённо осмотрелся по сторонам. Пушки были на месте, оружие было в полном порядке, боеприпасов хватало.       — Что-то не так, сэр? Мне провести ревизию?       — Простите меня за грубый вопрос, сержант, — начал он, подозрительно отправив своих караульных на осмотр окопа и осмотрительно посторонившись меня, — А где, чёрт побери, всё ваше отделение?       — Мертвы, сэр. Погибли ради блага для своих товарищей. Настоящие герои.       Я помню Вайлет Шиммер. Как она пела в тот момент. Первый бой за три месяца. По не ясной мне причине один из караульных тут же взял меня на мушку, как только он покинул землянку в окопе. За ним второй караульный, а за караульным и командир. Они хотели отдать меня под трибунал, не ясно за что. Они обвинили меня в смерти моих товарищей. Но те погибли героической смертью, ради своего дома, ради Башни, ради блага боевых товарищей. Это чистая правда.       Я победил в перестрелке с этими сумасшедшими. И сложил их туда, в землянку. К настоящим героям. Только уже в этих трёх ничего героического не было. Не важно. Они служат на благо остальных.       Солдат должен держать позиции. Сколько бы времени это не заняло. Я служу верно, сражаюсь за свой дом.       Эдмунд Харт — гадкий преступник. И лжец. Но он хорошо служит своему командиру.       И продолжит служить ближайшие полмесяца, пока не отслужит своё. Он тоже стал настоящим героем.