«Наши мрачные глубины»

Неприкаянный Стрелок

      Всю жизнь мне не даёт покоя загадка нашего появления на свет.       Я часто выхожу за пределы стен города, на одну туманную равнину. Смотрю в высоту серого неба над головой, на шпиль Лисьей Башни. На далёкие горы за горизонтом и необъятный, пробивающий до мурашек своей тенью лес, раскинувшийся где-то на восток от городских ворот, куда ведёт только одна дорога.       Я смотрю на каменные стены города, на отдалённые от меня дома вниз по холму равнины. И в мою голову приходят мысли лишь о том, что эта мёртвая, страшная земля осталась нам от кого-то в наследство. Манжеты моей рубашки, жилет, бурые штаны в полоску, мой дом, всё это на самом деле никогда мне не принадлежало. Не принадлежал нам никогда и этот холм, и Башня. Не принадлежит нам равнина. Двигатели, машины, оружие. Ничего.       И всегда, когда меня пробирает холод от мысли, что всё великое на этой земле давно случилось без нас, я чувствую, насколько же я одинок. Посреди равнины, сидящий на камне хромой лис в окружении медленно тускнеющих декораций. Все, кого я знаю, тешат себя мыслями о том, что когда-то давно среди нас нашелся герой, принёсший своим сородичам великие знания, позволившие создать все эти чудеса с нуля. Я был бы рад верить в это.       Но у меня есть секрет. Одна тайна, которую я бережно храню в свёртке из платка. И когда я забываю, что стало причиной всех моих самых мрачных мыслей и самых угнетающих догадок к вопросу о происхождении нас, как целого общества, я вынимаю платок из кармана и смотрю на своё маленькое, почти ничего для прочих не значащее, но для меня очень ценное сокровище. Я вижу на нём поцарапанную и почти выцветшую картинку, как наичистейшая голубая вода, разбегаясь белыми барашками, ласкает золотистый, мягкий, однотонный песок. Как из-за горизонта восходит алый солнечный круг, как тусклая зелёная трава огибает береговую линию и уходит далеко-далеко за пределы картинки. Но самое важное и самое загадочное, что до сих пор не даёт мне покоя, и на что я стараюсь лишний раз не заглядываться — это мистический житель моей картинки. Верхние черты его тела не пощадило время, осталась лишь нижняя половина. Я точно вижу белый фартук и длинное чёрное платье с зелёным подолом, из-под которого земли касаются забавные, плоские, практически белоснежные лысые лапы. Они имеют чётко выраженные пальцы, пять или шесть, Утончённые бледные верхние лапы держат у пояса корзинку, до верху наполненную зелёными растениями. Наверное, овощами, но разглядеть их очень сложно из-за царапин. Очень хочется верить, что это овощи.       Эта картинка — последнее, что питает мой трагичный энтузиазм. Мне снится этот берег, этот нетронутый край в первозданной зелени, омываемый чистейшей водой. Я бы отдал всё, даже свою тусклую, полную тревог жизнь, лишь бы почувствовать прикосновение полуденного прилива на своих лапах, увидеть солнце, вдохнуть запах чистой травы. И узнать, кто жил на той земле. Кто был здесь до нас.

***

      Катер «Агата» медленно покачивался на ржавой воде. Мелкий дождь рассыпался по глади бесконечного моря, затянутого туманом под серым-серым небом. Мне было холодно, но встреча есть встреча.       Иные бы отказались иметь дело с хромым стрелком без имени и уважения, но только не капитан «Агаты». Мы были совсем не знакомы, и наше общение началось заурядно: с объявления на доске в городе. Ей нужен был кто-то в довесок на маленький катер в плавании, мне нужен был оплот для моего предстоящего путешествия. Мы были нужны друг другу. И я предвкушал путешествие на, не побоюсь этого слова, настоящем чуде машиностроения в компании с кем-то новым. Я знал, что управляет этим катером бывший офицер, однако мне не хватило духу узнать у неё подробнее, как так вышло, что синий офицерский китель на её плечах превратился в истлевший плащ, а от былого положения остались поросшие морским мусором сапоги по самое колено и пожелтевшая сорочка.       Я прождал её довольно долго, посвятив всё время бросанию камней в воду, и когда она пришла, она заговорила со мной не сразу. Только после того, как разделила со мной момент тишины.       — Холодно здесь, — сказала она тихо. От неё пахло солёной свежестью и водорослью, а её голос напоминал тихий и очень мягкий скрип снастей.       — Прохладно, — сдержанно ответил ей я. И метнул плоский камешек.       Она была неподвижна. Её томный тусклый взгляд устремлялся туда, вдаль, где пропадают корабли и тонут горы. Опасность закалила её характер.       — Катер надёжный, — начала она в тоне, характерном уставшему дельцу, — почти всё делает самостоятельно. Экипаж — три души от силы. Четыре, если консервы тебя утомляют.       — Кто будет третьим? — я снова метнул камень.       — Никто. Мы сами по себе.       От взгляда на катер мне становилось всё тоскливее и тоскливее. Мокрый ржавый металл отражал плески воды, широкая труба уныло высилась в серость. Рыжие от влаги стальные канаты выли на ветру, крюк небольшого крана был обломлен. В борту я видел оружейные гнёзда.       — Где ваша команда? — спросил я.       — Осталась позади, — буднично ответила она.       — Вы бросили их?       — Они ушли. Катер я забрала себе. Всё очень просто.       — Если вы можете обойтись без команды, зачем вам я?       — Просто в море бывает скучно.       Позже я понял, что она имела в виду. Когда мы поднялись на борт катера и я осознал, что он намного больше, чем казалось снаружи, я заметил, в насколько угрюмых условиях проживала эта женщина. Пустые каюты, тихая палуба, только рокот мотора в глубинах корабля. И ни единой души вокруг. Я прошел внутрь, как мне казалось, положенной мне каюты; всё же, катера мне были в новинку. Внутри дышалось тяжело, затхлый запах моря с непривычки вызывал тошноту. Через грязный круглый иллюминатор, словно потёртую линзу, я смотрел на медленно уходящий под рокот двигателя берег.       Я понял, море — это одиночество.

***

      На третий день пошёл снег. Даже в капитанской рубке из моей пасти выходил пар, потому я запахнул бушлат по-туже. Единственное место на катере, где было хоть сколько-нибудь просторно, находилось в его носовой части, потому мы выбрали именно его для лёгкой передышки. Капитан уверила меня, что предложенное ею занятие придётся мне по вкусу, да и скука на корабле, как оказалось, съедает даже быстрее, чем на суше. Причина остановки была проста: потрёпанный жизнью двигатель катера даже при царившем снаружи холоде требовал периодических остановок. Мне не был до конца понятен принцип работы этой машины, но я понимал, что последствия поломки и перегрева вдали от суши могут быть очень плачевными.       — Что вы задумали, капитан? — спросил я, надевая перчатки.       В толстом пальто она выглядела так, как подобает отставному офицеру. Широкие плечи, толстый меховой ворот, позеленевший от времени, побитые пуговицы и аккуратные линии штопок на спине и рукавах. Ветер дул ей прямо в морду, разбрасывая тонкие рубленые пряди седых волос. Её осанка вызывала у меня восторг, как и дурная привычка всегда сжимать кулаки. Словно ты всё ещё в строю и по сторонам от тебя стоят твои соратники.       — Предлагаю размяться, — сказала она и повернулась на месте.       — И какого рода будет упражнение? — отказываться было бы кощунством. Да и ноющая от безделья плоть требовала занятия.       Рядом со стеной, в неприметном углу прямо у капитанской рубки, в кусок полотна были аккуратно завернуты две жёсткие шпаги. Женщина указала мне на них, приглашая к ознакомлению.       Честно говоря, на вид они были не очень. Два обыкновенных шила, какие носили при себе все, кому довелось иметь дело с лирийцами в первых боях. Не очень длинные, прочные, легко лежат в лапе. И несравнимо дешёвые, особенно рядом с тем, какие изыски могли позволить себе те, кто за пределами стен никогда не был, чего уж говорить о полях сражений. На линии фронта мне никогда не доводилось выхватывать шпагу, однако я много раз видел, как это делали другие. И увы, против волков они были бесполезны.       — Это шпаги, — сказал я, развернув свёрток.       — Знакомо, правда?       Я бросил одну капитану.       — Солдаты ими друг друга кололи, — огрызнулся я.       — Было бы за что, — дерзко бросила она.       К её удивлению, я не торопился начинать поединок. Ей явно не терпелось проверить мои навыки на прочность и пусть она была расслаблена, а нас разделяло около семи шагов, но конец её шпаги уже был направлен прямо мне в нос.       — Чего стоишь? — спросила она, едва скрывая нетерпение.       — Я хромаю, — улыбнулся я.       Она закатила глаза и, как мне показалось, край её губ дернулся. Она точно восприняла это как угодно, но только не как отговорку. Мудро.       — Будь ты хоть слепым, тебе я не проиграю.       Это был первый раз, когда мы вместе рассмеялись. Пусть и сдержанно. Я видел, как её будоражил забытый вкус соперничества, и как она, в то же время, ценила мою компанию. Она не хотела меня потерять, и при этом не знала, кто я такой, что мне интересно, какой я на вкус. Она была мне капитаном, я был для неё единственным подчинённым, но мы оба были военными без армии. Я не был для неё солдатиком, она мне не указ, чего стоит твоё положение, если вы один на один? Ей нужно было приручить меня, чтобы снова оказаться в своей тарелке.       Поэтому, даже несмотря на хромоту, я должен был дать ей достойный бой. Сапоги скрипнули по палубе, я изогнулся, как змей, и беспечно вынес клинок вперёд, будто он — продолжение моей лапы.       — Хох, сам придумал? — усмехнулась она, увидев мою стойку.       — Меньше слов.       Чему только не научишься, когда ты — одинокий бродяга.       Медлить она не стала. Сбив мою шпагу, словно ветку, она устремилась вперёд, намереваясь прорубить себе путь. Но я не дал ей этого сделать, напомнив точным взмахом, с кем она имеет дело. Я не мальчишка, меня не задавить грубой силой. И пусть я не могу позволить себе грациозные шаги и выпады, мастерство шпаги меня не подведет, а моя позиция будет непреступна. Говорят, что дистанция — лучшая защита; я же лёгких путей не искал и искать не стану.       Снова мы на исходной, отрезвляющий удар вынудил её отступить. Иначе бы она просто упала; настолько резким был её уворот. Я вновь стал её провоцировать, вытянув шпагу и заигрывая концом с её клинком.       Я и не рассчитывал, что эта провокация сработает. Нужно было понять, кто здесь ведущий. Пока я играл в вульгарные игры, капитан подбирала военную методику. Меньше ребячества, больше холодного расчета и точных действий. Так всегда бывает, когда встречаются два ученика разных школ.       В один момент звон клинка ей надоел. Я не успел понять, что именно произошло, но ровно в один точный выпад соперница сблизилась со мной почти на два шага и чуть ли не вогнала мой клинок в палубу, буквально завалив мою развязную стойку. Клинки сцепились, ещё немного, и я бы получил позорный удар рукоятью в лоб, безо всяких прелюдий, но меня спас неловкий нырок в сторону. В любой другой ситуации мне вонзили бы шило в спину, если бы я позволил себе такое, но другого выбора не было.       — Вёрткий гад… — прошипела она сквозь тяжёлое дыхание.       Новый сход. Я не верил своей удаче, и долго так продолжаться не могло. В этот раз без озорства и заигрываний с судьбой. Я еле держал клинок перед собой и ждал, что предпримет капитан, моё дыхание сбилось и коленки подрагивали от напряжения. Могу поклясться, я иногда слышал хруст в суставах. Оппонент же был непоколебим, точность её действий, её шагов и принимаемых стоек обескураживала меня. Но ей эта дуэль тоже давалась не легко.       Если всё не закончится сейчас, к четвёртому сходу я буду без сил. Решительными подступами я сблизился с ней, она же не успела придумать свой ход. Настал этап высшего напряжения, когда мы просто топтались из стороны в сторону, вперёд и назад, даже когда атака была уместна. До одного момента.       Я позволил себе укол. Стоило клинку пересечься с клинком капитана, как я почувствовал, как моя лапа выворачивается. Шпага выпала из моей лапы. Один шаг, и острие клинка капитана было в смертельной близости к моей шее.       Я опустил глаза и застыл. Её остриё было у меня на груди, я чувствовал, как оно не сильно, но ощутимо давит на меня. Капитан изящно приставила вторую лапу, точно встав на пальцы, и застыла надо мной в грациозной, ровной позе, виртуозно вознеся лапу кверху.       Занавес.       — Девичья хватка, — грубо бросила она, не меняя положения.       Я не проиграю. Даже разоружив меня, она ничего не добилась. Нет секундантов, нет порядков, я дышу, я цел, я жив. Это наша, особенная дуэль, и она ещё не окончена. Она солдат, она тоже это знает. Там, за стенами, самым ценным была жизнь, и если её ставили, словно ломанную монету, значит было за что. Пока не прольётся кровь, бой не окончен. Я почувствовал на губах сухость, моё тело покрылось мурашками. Ещё немного, и я сделаю то, что должен сделать солдат.       Я отчаянно схватился за вражий клинок. Он словно раскалился в моей лапе, я стиснул зубы и навалился что было сил. Второй лапой мне удалось ухватиться за горло капитана. Теперь я видел её настоящий, не сдержанный, жестокий взгляд. Она была в бешенстве. Я схватился за рукоять её оружия.       — Ты что творишь?!       Но я был безмолвен. Она должна была сдаться. Из поединка на мечах в борьбу и обратно, так бывает. Не смотря на боль я без труда оттолкнул капитана подальше от себя, да так сильно, что она чуть не упала второй раз. Этого мгновения мне хватило, чтобы поднять свою шпагу с пола и со скоростью пули направить на неё клинок.       Но вместо продолжения поединка женщина опустила оружие. Она показала мне алый развод, тянущийся по сверкающему железу.       — Довольно, — она бросила шпагу.       Глубокий порез тянулся по моей лапе от пальцев и дальше вниз, к запястью. Я чувствовал, как кровь стучит там, внутри, бьётся наружу, вытекая сквозь порванную перчатку, по капле падая на снег. Боль нестерпимая, будто кто-то вгрызся в плоть и не отпускает. У меня не было слов, я застыл на месте, глотая морозный воздух. Я был будто одержим. А может, я был одержим.       — Приведи себя в порядок, чёрт возьми! — только после крика я обратил внимание на капитана.       — Так точно.       — Кретин…       Через час пришло время заводить двигатель и идти дальше, на север. О том, сможет ли капитан поделиться со мной повязкой, я даже думать не стал. Нашёл среди трёх кают ту, где, видимо, осталось что-то от прошлой команды, и первыми попавшимися обмотками закрыл рану. Всё оказалось серьёзнее, чем я мог подумать, рана ушла очень глубоко и заныла, как не болела ни одна рана на моей памяти, особенно когда кураж от поединка прошёл. Мысль о том, чтобы промыть лапу в воде за бортом я отмёл сразу. Знал я одного солдата, которому хватило ума промыть порез водой из лужи. Умер после месяца мучений в лагере. Так бывает: в войне с волками одну половину разрубали на поле боя и пронзали стрелами, а вторая погибала от собственной глупости.       Впервые за три дня я почувствовал, что сделал нечто паршивое. Двигатель рокотал в железном нутре этой адской машины, согревая каюты поблизости. Подымать якорь было тяжело, на помощь я и не рассчитывал.       Теперь о фехтовании можно было забыть. На очень долгий срок.

***

      Я смутно помнил своё прошлое, знаю только, что у меня точно была мать и отец, и где-то я точно вырос. Знаю, что я точно попал в армию и где-то за стеной у меня были враги с серыми гривами и в красных одеждах, в которых я должен был стрелять. Но полноценная жизнь началась для меня с деревянных стен палатки и милой лисы в сером пальто и с серебряным крестом на воротнике. Её лапы были в крови, моей крови. Мне сказали, что я сильный. Сказали, что умирать мне рано, а я встал и, как одержимый, поволок за собой винтовку в сторону линии фронта, даже не дослушав ни медсестру, ни офицера, который пришёл меня проведать. Спустя время меня уволили, когда я начал забывать приказы, имена, места, а однажды чуть не подстрелил единственного товарища, который был просто похож на волка. Без оружия, прославившийся блаженным дураком, который забыл половину своей жизни, я был никому не нужен. Забвение поглотило даже моё имя.       — И ты бежал. — продолжила за меня она без капли сочувствия.       Мы проводили дни плаванья в открытом море за разговорами. Печка, завалявшаяся в трюме, работала на запасах дерева, чтобы согревать еду и воду. Мне казалось, что тишина сведёт меня с ума, но своё спокойствие я находил в мыслях о том, что ждёт меня впереди.       — Я тоже, можно сказать, сбежала, — вдруг сказала она, глядя в стол.       — Мне казалось, что вас уволили.       — Скажи, рядовой «Тупица», — усмехнулась она, — Неужели тебе не показалось странным, что ты идёшь по пустому катеру с капитаном без команды? Это корыто великовато для нас двоих, не находишь?       — Честно говоря, — я сделал глоток отвара. Горячий, и горький, — Весь мир вокруг нас странный. Я уже не задаю ему вопросы, просто иду за временем. Что бросил всё и ушёл в море, что вы угнали катер…       — Следи за языком, крепыш! — круто перебила она меня, но не громко, без злобы. И так же быстро успокоилась. — Я его не угоняла, понял? Они сами ушли, все до единого, плюнули на меня и оставили как есть.       — Если всё было так, то почему никто не ищет вас? Это же чудо техники, настоящий монстр. А если волков отдавят к их земле? Чёрт, да любой командир из шкуры выпрыгнет, чтобы эта штука прошла у берегов Архипелага под его началом. И команда ваша вас предала, они преступники!       — Хотела бы я, чтобы всё было по-другому, но увы, ты ошибаешься. Эта история сложнее и намного дольше.       — У нас есть время.       — Не сейчас. Просто. Не сейчас.       Она вышла наружу. Это была одна из самых тёмных ночей на моей короткой памяти. Луна почти не светила, синие лучи проходили сквозь облака падая на полотно морских волн. Фантастическое зрелище.       Наверно, я впервые чувствовал настоящий покой. Я был на пути к чему-то большому, дальше только вперёд, не оборачиваясь. Одного я не мог понять, куда плывёт мой капитан? При первой встрече она сказала, что впереди её ждут те, кому она может доверять, а я смогу продолжить свой путь, как я и планировал.       — Что ждёт нас на том берегу? — спросил я, проскользнув на мостик.       — А что бы ты хотел увидеть?       — Наверно, ещё одну дорогу, капитан. Если всё закончится так скоро, то я буду разочарован.       — Не знаю, зачем тебе это всё.       — Наверное, просто хочу оставить след. Знаете, сделать что-то незабываемое. Чтобы меня запомнили.       — Слава, значит?       — Своего рода. Хочу, чтобы какая-нибудь богатая девочка смотрела на портрет в доме и думала «это он нашёл новый народ за морем».       — Ищешь новый вид? А ты мечтатель, я погляжу. Не думаешь, что он может быть опасен?       — Все известные нам соседи так или иначе хотят нас убить. Я постараюсь вернуться живым, иначе в этом походе просто нету смысла.       — Раньше ты мне говорил, что ты делаешь это для себя.       — У меня было много времени подумать. Мы так мало знаем о мире вокруг. Если каждый на вроде меня будет эгоистом, мы так и будем существовать, как в бочке.       Ей было нечего сказать. Когда ты одинок, начинаешь всё чаще зацикливаться на окружающем мире, искать в нём смыслы и тайны, недоступные тем, кто увлечён друг другом. Я видел, она тоже думала и не раз о том, какое будущее нас ждёт. Об этом сложно не думать, когда жизнь висит на волоске. Она тупила взгляд, тянула самокрутку. Я чувствовал, что этот разговор я закончил, но на каком слове? Может, зря напомнил ей, что за стенами нас ждёт только смерть? Или напрасно нагрузил её тем, что сколько бы мы ни расширяли стены Лисьей Башни, мы всё равно будем слепы ко всему, что за их пределами?       — Ты прав, «они» все долбаные эгоисты, — она даже не скрывала; это что-то очень личное. — Не знаю, когда всё пошло под откос, но так быть не должно. Это всё просто неправильно.       Впервые я увидел её так близко к себе. Не физически, это была близость иного рода. Словно она сбросила спесь и спустилась ко мне с высоты капитанского мундира.       — Там, внутри, — сказала она, взглянув на свою лапу так, будто она ей не принадлежала, — мы все одинаковые. Придурки за стенами забыли об этом.

***

      Я вскочил с койки, когда дверь в мою каюту захлопнулась. Это было, словно меня ударило молнией, всё тело на миг превратилось в машину, которой я не управлял. Впервые со дня увольнения я почувствовал силу моих рефлексов, ощущение было не из приятных.       — Мне нужна огневая мощь, — встревоженно кинула капитан, суетливо и бесцеремонно сняв моё ружьё с края койки. — Натягивай портки и бери оружие.       — В чём дело?       — Пока не знаю. Но мне кажется, что наш худший день настал.       — Худший?       — Я видела мокрые следы у носа катера, чёрт знает чьи. Если это те, о ком я думаю, то дело плохо.       — Да в чём, мать твою, проблема? — было ясно, что речь о противнике на борту катера, но я хотел привести её в чувство.       — Подводный народ — не сказка. Я понятия не имею, с чем мы столкнулись.       За окном иллюминатора была ночная метель. Я кое-как накинул бушлат, натянул портки. Мне было не до вопросов о том, что капитан забыл на носу катера в такое время, но, учитывая, что на ней тоже были всего лишь штаны, шерстяная рубаха с плащом поверх и оружейный пояс с револьвером, она была встревожена не меньше меня. О подводном народе я никогда ничего не слышал, мне оставалось надеяться, что наш враг не превосходит нас.       В случае проникновения неприятеля в помещение армейская инструкция предписывала мне последовательно проверить каждое помещение и быть предельно осторожным. Наверно, тогда моё преимущество перед капитаном было в том, что я понятия не имел, с чем мы столкнулись. Её лапы заметно тряслись, взгляд метался из стороны в сторону, а уши не опускались ни на секунду. Мне начало казаться, что наш катер стал меньше, и без того узкие коридоры стали ещё уже. Теперь я тоже это чувствовал.       — Когда я была щенком, я жила у моря, — её голос дрожал. Она говорила едва слышно, будто сама себе. Наверно, таков её способ держать себя в лапах. — Отец запрещал мне играть близко к воде. Говорил, морское чудище на дно утащит. Я тогда пускала бумажных солдатиков по морю, чтобы они меня защищали.       — Трудное детство.       — Из друзей только воображаемые.       Я был в ней немного разочарован. Спина к спине, мы брели мелкими шажками по воющим ржавым коридорам катера, без света, в поисках опасного вторженца. Мы рисковали жизнями, но она всё равно нашла время рассказать о своём прошлом. Я старался не отвлекаться от мушки ружья, но картина одинокой девочки на берегу моря глубоко въелась в мой мозг.       Вдруг — шаги. Где-то перед нами. Мы тут же остановились, капли воды просочились сквозь щели в палубе, упали мне на голову. Монстр хозяйничал где-то в трюме, он уже нашёл путь с верхней палубы вглубь судна. Моё ружьё совсем не подходило для того, чтобы дать бой в условиях, где даже разогнуть спину нельзя.       — Наверно, роется в наших припасах, — шепнула лисица. — Будь позади.       — Да, мэм.       Перед нами была приоткрытая железная дверь. Как справиться с засовами эта тварь разобралась, а значит ничего хорошего ожидать не стоило. Тем временем я слышал хрумканье, мокрые шлепки по палубе и шебаршение коробок. Судя по звукам, добралась эта сволочь аж до фруктов.       — Голодная, наверно… — кровожадно произнёс я.       — Злая…       На три счёта мы ворвались в трюм. Где-то в его глубине скользнул зелёный блеск. Как только очертания слегка прояснились, я дал по крючку и дробь с оглушительным грохотом вырвалась из дула ружья. В мгновение, когда вспышка огня осветила трюм, я увидел нечто, что хотел бы забыть навсегда. Словно оживший морской кошмар, словно гадкая скользкая масса, лишь немного напоминающая живое существо. Сразу за моим выстрелом последовали глухота и пара выстрелов из револьвера капитана. В ушах заскрипело. Ещё несколько вмятин в видавшем виды металле, ни намёка на противника. Оглушенный, я едва расслышал, как бросившаяся вдогонку женщина крикнула мне что-то про «уходит». Я схватил маленький масляной фонарь, так сподручнее.       Этот монстр был просто огромен, я видел его. Он свернулся в три погибели, чтобы только пролезть к нашим припасам, на что он способен в бою мне было даже представить сложно. Ещё никогда я не видел противника таких размеров. Но благо, что шкура его не была готова к столкновению с нашим оружием. Яркий кровавый след тянулся прочь из трюма, в отсек с инструментами и топливом. Я знал, что отсек был просто крошечный и не имел других выходов. Значит, там всё решится. Я направился по кровавому следу, но капитана не было рядом. Наверно, в темноте она не заметила, что мы ранили это чудище.       Засов на ржавой двери был выдран с корнем. Я вставил новый заряд в дымящийся патронник, веря, что я буду быстрее. Оно слышало мои шаги и медленно истекало кровью в закрытом отсеке. Наверно, мне стоило оставить его там, от моего ружья ещё никто не уходил живым, но тогда я счёл это не только неправильным, но и не безопасным. Впервые я чувствовал, как мои лапы потряхивает.       Внутри я увидел едва дышащего монстра, неописуемо уродливого, напоминающего гигантского червя с очень маленькой, почти плоской головой и усыпанной мелкими зубами пастью. С неморгающим взглядом пустых чёрных глаз, с маслянистой синей кожей в полоску. Я не мог поверить своим глазам, просто не понимал, откуда такое убожество родилось и кто его таким задумал. Я сделал выстрел, я не желал смотреть больше на этот кошмар. Может, я оказал миру услугу, отобрав жизнь этой твари. Я даже не услышал собственный выстрел. И долго стоял, отвернувшись подальше от остатков чудища. Живот скрутило.

***

      От него остались только реки крови, сам я был покрыт его остатками от портков до воротника. Запах во всём трюме стоял просто ужасный, словно что-то из наших припасов протухло. Дверь на верхнюю палубу была приоткрыта, за ней я капитана не нашёл. Терпеть сил не было, меня вырвало за борт от невыносимого отвращения ко всему, что произошло за последний час, и наступило мимолётное облегчение. Я ещё раз позвал капитана, но вновь не услышал ответа. Я увидел следы на снегу, похожие на её сапоги. В задней части корабля происходило что-то неладное, и я чуть не вскрикнул от пробравшего меня страха, когда рядом со следами сапогов я увидел колею тех самых следов, о которых говорил капитан. На палубе валялся её револьвер, рядом лежал её плащ, окровавленный и разодранный в клочья.       Одновременно взбешённый и потерявший контроль от охватившего меня ужаса, я бросился по следу, забыв обо всём, что только можно было забыть, когда на уме только мысль о том, какой печальный конец может ждать меня за трубой, в задней части палубы. Я не скрывался, не останавливался. Просто шёл вперёд, готовый палить во всё, что может дышать и двигаться. Но когда я достиг конца дорожки, я увидел то, что заставило меня опустить оружие       Пять таких же уродов, как и тот, что остался позади. Один тошнотворнее другого. И около дюжины размеренно плывущих вслед за кораблём. Что-то внутри меня погибло, когда я увидел их, а они увидели меня. Один из них, крупнее и трухлявее остальных, укутанный в мокрое тряпьё, не обратил на меня внимания, молча пялясь на прижатого к обшивке трубы капитана. Я видел, как она тряслась от боли, на ней не было живого места, но она всё равно стояла на лапах, размахивая перед собой ножом. Чудовища давно не видели в ней угрозу, даже смотрели на неё с некой грустью. Особенно тот, в тряпках. Он расставил свои широченные культи в стороны, словно сдерживая своих подопечных. И даже не смотря на то, что за его плечами рвалась в бой настоящая зелёная орда из монстров, каждый из которых в одиночку смог бы разодрать нас в клочья, они слушались его беспрекословно.       У меня были считанные мгновения, чтобы решить, как действовать. Таких решений в моей жизни было так много, что я привык ходить по острию бритвы, полагаясь на свои рефлексы. Если убью главного — остальные перепугаются и убегут. Они ведь не знают, на что способно наше оружие. А в таких ситуациях способно оно не на многое, выстрел-то у меня один. Зато какой.       — Не надо! — проскулила вдруг женщина, когда я сделал шаг вперёд, готовый взять чудовище на мушку. — Сзади!       Исход мог быть только один. До того, как я успел хотя бы осознать услышанное, моё плечо словно вырвали наружу. Я повалился на палубу, жуткая боль заставила меня трепыхаться, я завопил так, как не вопил никогда. Толстый кол торчал из меня, как нож. В глазах потемнело, но я был жив. И чувствовал, что выживу. Пока остальные из народа двинулись в сторону капитана. Я услышал вопль и глухой удар в борт. И удар по голове заставил меня закрыть глаза. Всё произошло очень быстро, в голове остались только широкие мазки.       Я думал о том, как они хозяйничают на нашем катере. В моменты возвращения сознания я видел, как они бросают в море наш груз, как этот ковровый говнюк пытается держать в узде толпу громил. Они что-то не поделили. Я хотел отыскать хоть очертания своей спутницы, но она затерялась в омуте, покрывшем мои глаза. А потом настала тишина, мне становилось всё холоднее и холоднее, пока я не отчаялся окончательно. Но резкий порыв новой, невыносимой боли вернул меня в сознание. Эти уроды уходили с нашей лодки, и один из них без своей острой игрушки нырять в пучину не намеревался. Мои распахнутые глаза, наверно, выглядели мёртвыми со стороны, я сам ощущал себя запертым в этой слабой, никчёмной, униженной оболочке. И кажется, я уже был готов отправиться туда, к своим предкам, к семье, которых я забыл, к товарищам по окопу, и к врагам, с которыми не успел поквитаться. Нужно было только закрыть глаза…       Но я не умру, пока есть о ком заботиться. Дохлые стоны доходили до моих ушей. Я постарался встать из последних сил, ощущение реальности вернулось ко мне. А плечо ныло и ныло, с каждым толчком крови все сильнее и сильнее, пока я просто не привык даже к такой кошмарной боли и, стиснув зубы, не подтянулся на борт палубы. Меня шатало, всё ходило ходуном в моих глазах, и я упал, не сделав и трёх шагов. Цепляясь за детали палубы, я всё-таки проволок свою тушу к месту, где в последний раз видел капитана. Ей было паршиво, кровь засохла, окрасив всю её шерсть в бурый, жуткие рваные раны были на плечах, груди, одно ухо словно перекусили пополам, а виден был только один глаз из двух; либо его залило кровью, либо не было вовсе. Тот глаз, что уцелел, смотрел в никуда, а челюсть отвисла, как у мертвеца. Она совсем не двигалась.       — Ка-пи-тан… — прохрипел я.       В тот момент я хотел только одного — услышать что-то кроме воя океана и порывов жестокого ветра. Волны стали такими громкими, что хотелось убить их. Разрубать их одну за одной, уничтожить море. Разукрасить всю его гладь в алый.       — Ка-питан… только не сно-ва…       Почему это вырвалось из меня? Что «снова»? Теперь я чувствовал: я уже терял их. Не капитанов, близких. Я оставил всё позади, всех позади. И оставлю вновь.       В горле стало горько.       Но когда её глаз дёрнулся, внутри меня замешалась сумасбродная мешанина из облегчения, радости, ужаса, страха, стыда.       — Жи… вы… — прохрипела она, едва шевеля губами.       — Капитан! — взвыл я из последних сил, стараясь докричаться до её духа, готового покинуть наш мир в любую секунду.       — Жи…вы…       — Капитан! Что-б меня… — терпя боль, приведя в движение каждую малейшую мышцу, я постарался встать на лапы. — Оставайся со мной, слышишь?       — До… мой…       — Д-да! Домой! Просто дай мне минуту.       — До… До-ве-зи…       — Вы будете жить, я… Да что б меня!       — Мой… дру… тру…       — Никакой вы не труп! Поговорите со мной, давай! Ну!       Её жизнь весела на таким тонком волоске, что была готова оборваться в любую секунду. Я судорожно стянул с себя окровавленный бушлат и постарался осторожно, не касаясь глубоких, сочащихся ран, поднять капитана на лапы.       — Сейчас тряхнёт.       Я взвалил её на здоровое плечо. Она была такой лёгкой, почти невесомой. Или это я был в состоянии, когда ты способен свернуть горы, чтобы просто жить и позволить жить. Она лишь изрыгнула из себя шмат крови.       — Вот так, всё будет хорошо.       Собирая собой стены, шаркая по ним, оставляя на них кровавые росчерки, я ковылял обмякшими лапами, с лисой на себе. Моей целью была капитанская каюта. Ни одной жизни я не спас, только отнимал, и вот мой шанс всё исправить. Без неё я пропаду, я нужен ей, она нужна мне. Она солдат, я солдат, мы повязаны общей кровью, кровью на наших лапах. Она мне как сводная сестра и чихать, что она матёрый матрос на фоне меня — бестолковой шутки судьбы, потерявшей память обо всех, кого знал, и обо всём, что у меня было.       Счёт на мгновения, я снова борюсь жизнь. Жизнь погибающей подруги. Вещь, которую я помнил очень хорошо даже после травмы — это смерть. Пока она не придёт за кем-то, кто тебе стал дорог — ты её и не заметишь. Но когда заметишь — она будет страшнее любого кошмара.       Койка под ней полностью затекла, на полу стали накапывать лужицы крови, просачиваясь в тонкий ковёр. Я разговаривал с ней, пытался добиться от неё ответа, хоть какого! И пока я разговаривал, я переворачивал вверх дном каждый сундук, каждый ящичек, каждый карман её гардероба, чтобы найти лекарства и бинты. Я не знал, сколько времени я был беспомощен, сколько эти гады у нас отняли и где теперь искать всё, что было так необходимо. От безнадёжности конца этой истории, я порвал несколько её рубашек на обмотки и следующий час только и делал, что перевязывал её раны. И это всё, что я мог для неё сделать; наш трюм был разграблен до последнего ящика, палубу обчистили в первую же очередь, мы располагали только тем, что было в наших каютах и то, для чего эти сволочи были слишком тупы; инструменты и припасы из машинного отделения.       Мы оба знали, что это начало конца. Она была безмолвна, у неё просто не было сил что-то мне сказать, а я мог только смотреть, как она умирает. Бинты не помогут, без медицинской помощи её раны загноятся и она умрёт в страшных муках. Она знала об этом.       Иногда я проверял, стучит ли её сердце. И когда мне приходилось наклоняться над ней, чтобы прощупать шею, я видел то, чего не ожидал увидеть в лисице её статуса. Впервые я видел, как ей страшно, как широко распахнут её глаз, её горячее дыхание било мне порывами прямо в морду. Она не знала, что делать, и впервые напрочь потеряла свою крепкую хватку. Её страх — мой страх. «Теперь ты наша надежда, «Агата» нуждается в капитане, моя жизнь в твоих лапах» — такой груз упал на мои плечи, я понял это без слов.       Мне пришлось в спешке разбираться, как устроен наш катер, днём я горбился над картами и инструментами, учился навигации по звёздам, а ночью я следил за сном капитана. Но она совсем не спала, скорее закрывала глаза и жизнь покидала её на считанные часы, прежде чем она снова зашипит от боли. Она была совсем горячей, её лихорадило, бред был моим аккомпанементом, когда я пытался разобраться в устройстве двигателя, голова шла кругом. Но в один из вечеров ясность вернулась в её речь:       — Там, на севере, он поможет нам, — сказала она и нервно улыбнулась.       — Кто «он»? — оторвался я от карты. Мы сбились с курса и я пытался понять, в какую из сторон.       — Мой старый друг. Он ждёт нас. На берегу, меж берёз и сиреневых полей, он смотрит в горизонт и ждёт, когда «Агата» причалит у берега его острова. Мы не виделись так давно…       — Вам нужно отдыхать, мэм.       — Я помню, ты спрашивал меня, что ждёт нас в конце пути. Тогда я боялась, как ты можешь это воспринять, но теперь мне всё равно, что ты об этом подумаешь. Потому что ты воин, ты верно служил нашему народу, и вернулся живым, а сейчас ты покинул нас, чтобы совершить подвиг. Ты не носишь медалей, но ты достиг того, о чём я могу только мечтать. Тебя запомнят, меня — нет.       — К чему вы клоните?       — Я хочу, чтобы ты был милосерден, когда придёт время. Но я могу только попросить об этом, решать всё равно тебе.       Я всё равно не понимал, о чём она говорит. И просто оставил её в покое. Я видел, как она мечтательно смотрела в потолок, и это выражение отличалось от болезненного оскала, который не сходил с её морды последние пару дней.       Но на следующее утро всё поменялось. Эту ночь я не спал, и на утро меня застал врасплох громкий скрежет металла и жуткая тряска, едва не свалившая меня с лап. Я кинулся к носу корабля. «Земля!».       Морозный Архипелаг, мы достигли его. Я понял это, тайком заглянув в капитанские карты. Всё это время мы держали сюда курс, но я до сих пор не понимал, в чём была наша цель. Как только наш корабль сел на мель у берега, я кинулся в капитанскую каюту с радостными новостями, моё сердце испытывало трепет.       — Капитан, земля! — ворвался я в комнату. И хоть я не понимал, зачем мы здесь, я уже предвкушал, как я ступаю на твердую землю.       — Наконец-то, — с некоторым облегчением протянула она и повернула голову в мою сторону. Боже, какой слабой она выглядела, её глаза впали и будто потускнели от голода. Я надеялся, что эта новость прибавит ей сил.       Она попыталась встать, я подал ей лапу. Идти она не могла, её тело было до ужаса слабо. Я предложил ей присесть, пока я не вернусь с новостями с суши, но она наотрез отказалась       — Меня ждут, — ответила она. — Новости его не обрадуют.       — Кто вас ждёт?       Она отвернулась. Я стал понимать, что же она держала от меня в секрете. Что-то очень стыдное, что-то такое, что кроме неё никто не мог понять. Понять одинокую девочку на берегу моря, которая боялась морских чудищ, но всё равно, спустя несколько лет, возглавила экипаж корабля и устремилась к неизведанному. И когда эту тягу было не остановить, она отпугнула всех, кто был когда-то готов идти с ней до конца. Она переступила черту.       Мне стало ясно. Происходит что-то, в чём я бы ни за что не захотел участвовать, будь она со мной открыта и честна.       Я оставил её позади и схватился за ружьё. Сиплым криком она просила меня остановиться, но жгучее чувство обмана толкало меня вперёд. Я не мог поверить, с кем имел дело всё это время. И пока я шёл по палубе, готовый ступить на неизведанный кусок земли, я повторял про себя всё, что я увидел за последние несколько дней. Груз, который мы везли, никогда не привлекал моё внимание, брошенный матросами капитан, пустой катер и курс на север. Чем полнее становилась эта мозаика, тем сильнее обида сжимала моё сердце. Как я мог пропустить мимо глаз то, что я проводил время с воровкой? Как мне хватило совести делить катер с преступницей, обокравшей тех, кто позаботился обо мне, когда я был на волоске от смерти на поле боя? Я закипал изнутри, хотелось пустить на дно и этот катер, и капитана, и память об этом плавании. Никакой я не герой, не первооткрыватель, даже не путешественник и не мечтатель. Я действительно дурак, настоящий слепец, которого так легко обвести вокруг пальца. И даже если моя глупая надежда оправдает себя, даже если я найду правду о нашем происхождении, вернусь домой я никем иным, как вором, и путь мой закончится в темнице, в окружении негодяев.       Я встал на нос корабля, сжимая в лапах ружьё. Окутанный утренним туманом. Из моей пасти выходили клубы пара. Я хотел увидеть того, ради кого всё это затевалось. Кто поселился в днях пути от башни, кто перебрался через море, чтобы поселиться под носом у нашего злейшего врага? И ради кого капитан рисковал собой, чтобы довести сюда блага нашей цивилизации? Я ждал, очень долго ждал, не сходя с места и напрашиваясь на пулю в лоб, но мне было всё равно, какой исход ждёт меня впереди. Пока туман передо мной не расступился и я не увидел смутные очертания существа, ради которого затевалось всё это гнусное преступление. Я направил на него ружьё.       Это была высокая, лохматая фигура, одетая по нашему подобию. Я видел очертания хвоста, объемной гривы и острых, длинных ушей. Ещё два шага, и существо остановилось. Я смог разглядеть, что встречающий был одет в плотную куртку, его шею стягивал бурый шарф, а нижние лапы были хоть и босы, но их покрывали мешковатые портки. Всё это выглядело старым, грязным, штопаным бесчисленное множество раз. Но когда я лучше вгляделся в черты этого существа, мои лапы покрыла холодная испарина.       — Волк… — шепнул я сам себе.       Вот из-за чего команда покинула её. Она спелась с нашими злейшими врагами.       — Стой где стоишь! — крикнул я, едва не навернувшись с носа. — Стрелять буду!       Он выглядел безобидно, при нём не было так характерных для его братьев меча и топора, да и не видел я волка без военной формы красного цвета. Я вообще никогда не видел их такими… обычными. Но в его взгляде ощущалась большая сила. «Видал вещи и по-страшнее тебя», — щурился он, даже не смотря на то, что был под смертельной угрозой.       Я не знал, что мне делать.       Я не мог осмыслить её поступок. Земля ушла из-под моих ног при мысли, что каждый из тех, кого я встречал, мог держать под своей шкурой дикие, гнусные секреты. Я думал, что моя потеря памяти — проклятие, последствия которого я буду переживать из раза в раз, пока иду по дороге жизни. Но теперь я ощущал себя благословлённым. Самое страшное, что я могу скрыть от других — моя маленькая мечта добраться до наших корней, это единственный смысл моей жизни. Мои секреты ушли от меня, пропали в течении времени, они не тяготят меня. Пока её страшный секрет давил на её сердце. Чем ближе мы становились, тем больше она думала о том, чтобы поделиться со мной этой тайной, раньше я этого не замечал. Теперь, когда правда появилась на горизонте, она попросила меня быть готовым принять её.       Лишь одни вопрос родился у меня в голове:       — Зачем?       Мне показалось, он меня понял. Я был для него никем, пустым местом. Он так много раз видел оружие, направленное в его сторону, так много раз видел похожих на меня. Он понял, что стрелять я в него не буду. Мне нужны ответы.       Волк поднялся на борт, словно делал это кучу раз, и прошёл мимо, прямиком в капитанскую каюту. Я даже не почувствовал обиды, я и вправду не хотел стрелять. Сделал бы только хуже. Что-то мешало мне пустить ему дробь в спину, и он это знал. Я почувствовал себя навозным жуком на фоне горы, замысел которой мне не подвластен, таким ничтожеством я ещё никогда себя не ощущал. Но эта была горькая правда, все мы — ничтожная пыль, всё великое всегда происходит без нашего участия, для этих двоих моменты подобные этим бесценны, а я, как и всегда, просто свидетель на краю полотна. Совсем скоро он вынес на своих огромных лапах свернувшуюся от озноба женщину, прильнувшую к нему, как к родному отцу. Слабую, но преисполненную надеждой. Только она из этой парочки обратила на меня внимание, я всё ещё для неё что-то значил. Мне же было тошно.       — Спасибо, — благодарности в её голосе не было предела.       — Если увижу снова — убью.       — Больше ты меня не увидишь, — она дёрнула рукав волка, чтобы тот остановился на секунду, — Мы будем здесь, на берегу, вдали от всех войн. Я подальше от фронта, он подальше от своей королевы. Ради настоящего счастья я бросила всё, как и ты.       — Увижу. Убью, — перебил я.       Мой холод заметно её огорчил. Мне не было её жалко.       — Ты чувствуешь себя обманутым, — поникла она, — и наш секрет причинил тебе боль. Но я надеюсь, что счастье найдёт тебя и ты почувствуешь то, что почувствовала я, когда выхаживала этого солдата. Потому что настоящее счастье не спутаешь ни с чем.       — Убирайтесь уже отсюда к чёртовой матери! — вдруг завопил я, наотмашь ударив лапой воздух. — Ты обманула всех нас и теперь смеешь рассказывать, как ты этому рада?! Ты сумасшедшая! Бери своего урода и катитесь в ад! Оба! На хер!       Теперь она была мрачнее тучи. Услышав мой вопль, волк сменил каменную личину на, как ни странно, сочувственную. Но не по отношению ко мне, а к ней.       — Даже если бы он хотел, он бы не понял. — он говорил на нашем, его голос был, как лавина, рвущаяся с вершины горы. — Он солдат, солдатом и останется.       Моему удивлению не было предела, ствол ружья опустился, как и в тот раз, посреди моря.       — Я была честна со своей командой, — обратилась она ко мне, её голос продрог и был едва различим, — всегда. Даже когда поняла, что полюбила его. Я сказала, что готова оставить «Агату» одному из них, а сама останусь жить на острове на далёком севере рядом с любимым. Ты говоришь точно так же, как говорили они в тот день, когда ушли от меня. Правда разлучила меня с ними навечно и оставила одну на берегу, рядом с пустым катером, вдалеке от счастья, понимаешь? Удачи, матрос, и прости, что не раскрыла свой секрет в нашу первую встречу.       Я долго смотрел вслед уходящей паре. Мысль пустить им дробь в спину даже не посещала меня. Я был пуст, разгромлен, из меня вышли абсолютно все эмоции, мысли, ответ был дан на все мои вопросы. Они вычеркнули свои имена из большой игры. А мне осталось только собрать мысли воедино, одеться по погоде и собраться в путь. Ведь конец моей истории наступит ещё не скоро.       Я накинул бушлат, в последний раз прошел по коридорам одинокой «Агаты». Этот проклятый катер был мне одновременно символом моей глупости и, на удивление, самым близким среди того, что могло бы напомнить об этом плавании. Никогда бы не подумал, что буду сочувствовать машине, но она, как и я, была лишь свидетелем чужой истории. В обыденном скрипе корпуса и гуле стальных внутренностей я слышал грусть. Покинутая своим хозяином, обречённая на медленное угасание Агата выла от боли.       — Она не вернётся. Спи спокойно, — заговорил я, поглаживая перила на борту корабля. Мне показалось, что Агата издала свой последний гул, растворившийся в шуме лёгкого прибоя на каменном пляже. И замолчала навсегда.        Я курил старую трубку ещё очень долго, и вдалеке, за кончиками берёз, я увидел родившийся тонкий столб серого дыма. Это они растопили печь. Я представлял себе их тёплый очаг, витающую в воздухе заботу, теплоту их сердец. Чувство того, что самое страшное осталось позади. Озлобленные солдаты угасающего королевства, матросы Башни, ужасы бескрайнего моря, страх, война и холод. Теперь их последняя забота — не разрушить то, за что они поплатились тяжёлым, ядовитым пятном на совести, которое никогда не пропадёт.       Я усмехнулся в рукав. Как дерзко она поступила! И как бесхитростно! Ай-да капитан, ай-да сволочь! К чёрту это всё! Даже в момент, когда я мог перевернуть ход этой истории с ног на голову, я выбрал остаться у этой негодяйки на поводу. Теперь я знаю почему. В глубине души, как бы я не был унижен, я всё равно хочу, чтобы в этом безумном мире оставалось место для счастливых финалов. Вот почему я не выстрелил. Хватит с этой пары трагедий и разочарований. Пусть живут, я ведь всего лишь свидетель, не палач и не оголтелый лоялист. Так, приятный попутчик для самой отмороженной женщины на всю Лисью Башню. Пока другие смогут только травить байки про капитана, который ради своей любви бросил всё и рванул в море, прихватив ящики с припасами, я буду тем, кто видел этот сюжет своими глазами.       Я вытряхнул ещё горячую траву в воду. Пришло время отправляться в путь, по чужим, незнакомым землям. И хоть виды холодного камня и снега были далеки от того, что я видел на картинке, выбора у меня не было. Теперь я первооткрыватель, и только духи знают, какие причуды, ужасы и безумства мне повезёт увидеть в будущем.       Прощай, катер «Агата».       Прощай, одинокая девочка на берегу моря.