Глава I. Предстоящая встреча

Вишни всё в цвету…

Старояпонская речь

Манит обратно.

      Предстоящая встреча с, как ему хотелось верить, не совсем бездарными шаманами, забросила его в причудливый квартал. Хао всегда сторонился городского шума, находя умиротворение в природе, и сейчас, прогуливаясь по вечерним улицам, вновь убеждался в несовместимости человечества и этой планеты. Сохранившийся облик эпохи Сёва со всех сторон оскверняли звуки, доносящиеся едва ли не из каждого заведения. Эти звуки не разжигали в сердце пламени, не приносили облегчения истерзанному духу, а люди всё равно звали их музыкой.       Вглядываясь в редкие лепестки, срывающиеся с буйно цветущих вишен, он на миг очутился в скупо освещённой комнате императорской резиденции, где облачённая в двенадцать слоёв шёлка женщина нежно касалась струн кото. Её кристально чистый голос то взлетал, то затихал, заставляя сердце то сжиматься от щемящей тоски, то неистово колотиться. И как только изысканные пятистишия об увядающих хризантемах или песни, нашёптанные шаманам самими реками и способные вызывать дождь или даже исцелять недуги, обернулись этим?       Перенасыщенную барами с открытыми микрофонами улицу наконец сменил небольшой и тихий переулок, едва озарённый редкими красными тётинами с выцветшими иероглифами, чей тёплый свет ласкал взгляд и, чего таить, душу. Повернув направо и пройдя несколько шагов в направлении дома шаманов-музыкантов, о которых столько слышал, Хао замер. Из неприметного заведения, не пестрящего рекламой, доносились высокие звуки мелодии, которую он вспоминал всего мгновение назад, вот только искажённые убогой попыткой заставить массивный европейский инструмент воспроизвести деликатное и хрупкое звучание кото.        «Мерзость», — подумал он и, отойдя на несколько шагов от этого места, вновь замер.        Отголосок эпохи Хэйан догнал его спустя тысячелетие пронзительным, чарующим девичьим голосом, запевшим на старояпонском. И даже несмотря на то, что вака была беспощадно исковеркана западным акцентом, чужачке, не имеющей японских корней, удалось прочувствовать и передать глубину древнего языка лучше, чем современным японцам.         Усмехнувшись деревянной тарелочке с солью у входа, Хао, желая увидеть чудаковатое зрелище, пересёк высокий порог изакаи. Атмосфера, царящая внутри, разительно отличалась от других заведений квартала: в питейном доме никто не пил, все присутствующие, похоже, знали друг друга и виделись чуть ли не каждый день, всё их внимание было приковано к выступлению, а в их настроении необъяснимым образом не ощущалось зависти, так присущей человеческой натуре. Хотя… У дамы, сидевшей за одним из самых дальних столов, она всё же промелькнула, наряду с мимолётной мыслью о том, что иностранке в этих краях не место. Брезгливо отвернувшись от неё, Хао взглянул на крохотную деревянную сцену, чуть возвышающуюся над залом.       Чужачка сама играла на пианино, сопровождая своё пение. Конечно же, на ней не оказалось многослойного дзюни-хитоэ, лишь старый растянутый свитер и джинсы, но голос, обрётший столь приземлённую внешнюю оболочку, не утратил прежнюю магическую притягательность. Или, быть может, причиной тому служила её болезнь, оставшаяся незамеченной для публики? Она вовсе не напоминала увядающий цветок хризантемы из своей песни, её лицо казалось умиротворённым, облик не выглядел изнурённым, но вцепившийся в неё недуг безжалостно поглощал жизненные силы, заставляя и без того жалкое пламя человеческой ауры меркнуть ещё сильнее.        «Её время истекает», — пронеслось у него в голове, и, вновь обведя взором присутствующих, он усмехнулся: «Впрочем, как и ваше, мелюзга».       — Чего в дверях застыл?.. — Ворчливый, но тёплый старческий голос прервал его раздумья. — Свободный стул ещё найдётся.        Переведя на хозяина изакаи привычно высокомерный взгляд, Хао на миг задержался на глубоких морщинах старика и на том, с какой бережностью тот поддерживал жизнь в этом крохотном заведении. Обрывки его раздумий кружились вокруг жены, умершей несколько лет назад, и о данном ей обете сберечь этот уголок, где любой волен петь, творить и пробовать новое. Тихо хмыкнув, Хао возвратился на улицу, так и не удостоив старика даже вежливым ответом.       Вишни по-прежнему буйно цвели, наполняя воздух тонким сладковатым ароматом. Миновав ещё пару таких же небольших и тихих, но ничем не примечательных переулков, Хао остановился перед двухэтажным зданием. Время пощадило его меньше, чем соседей: перила балкона перекосились, карниз пропитался влагой, а вывеска, напоминающая то ли очередную старую изакаю, то ли семейную лапшичную, выцвела настолько, что стала совершенно нечитаемой.       Любой шаман, наделённый наивностью юной, неокрепшей воли, позволил бы себе обмануться образом и ощутить проблеск надежды от предстоящей встречи. Но Хао не был юн, а за стенами не чувствовалось ни единого значительного всполоха силы, только мощный гул стремления к славе и эгоизма, столь не похожий на то, что испытывала чужачка в изакае.        Подойдя ко входу, украшенному сосновыми ветвями, Хао, вновь ухмыльнувшись, даже не сделал попытки миновать этот атрибут ограниченного мышления, который к тому же, согласно правилам, следовало убрать ещё в январе, и наступил точно на его край.       «Сильные должны сами определять свою судьбу, а не полагаться на людские суеверия».       Трижды костяшки его пальцев ударили по сырой древесине, вежливо оповещая хозяев о прибытии, и в тот же миг, вместе с этими ударами, Хао позволил своей мощи вырваться наружу.       — Вы ищете могущество в сухих ветках, хотя истинный источник стоит прямо у вас на пороге, — с милой улыбкой произнёс он, обращаясь к светловолосому всклокоченному мужчине, распахнувшему перед ним дверь.       Хао с нескрываемой скукой следил за тем, как расширялись зрачки этого... Дзена. Как первобытный страх трансформировался в жгучий интерес и почти моментально перерос в фанатичное преклонение. Как его мысленное «Парень, ты либо перегрелся на весеннем солнце, либо дверью ошибся» сменилось едва слышным, сорванным шёпотом:       — Ты...       Глубокий поклон Дзена не вызвал торжества — в конце концов, подобную реакцию демонстрировал почти каждый, кому посчастливилось соприкоснуться с его духовной силой.        Не дожидаясь завершения церемониального почтения, Хао спокойно переступил порог и тут же поморщился: помещение явно не проветривалось, наполняясь затхлостью и плесенью. Порядок в доме всегда являлся отражением ясности ума хозяев, здесь же буддийские четки валялись поверх мятой, грязной одежды, а на парадном храмовом кимоно красовалось пятно от популярного западного напитка.       — Прошу, порадуйте меня своим искусством.       — Эй, Рё! — Неловко крикнул Дзен, настигнувший Хао в центральной комнате. — Нас пришли послушать. Сам Хао-сама.       Взглянув на такого же взлохмаченного темноволосого мужчину, спустившегося со второго этажа, Хао величаво уселся на подушки, разложенные на татами, предварительно оценив, насколько они чисты. Как можно было принести монашеский обет, не отказавшись от гордыни и тщеславия, не постригшись наголо, нарушая устав, завещанный Буддой?        — Мы… мы столько слышали о Вас, Хао-сама, — Рё почтительно склонился. — И мы покажем на что способны братья BoZ!        Собравшись с духом, монахи, которым надлежало стремиться к тишине и нирване, наполнили старинный дом невыносимым шумом, который прежде разносился по многолюдным переулкам чудаковатого района. Резкие звуки электрической бивы — инструмента, некогда воспевавшего гибель великих кланов и странствия небесных светил, — ввинчивались в виски не менее болезненно, чем мысли правителей, формально чтущих законы и традиции при полном отсутствии морали. Священный посох в руках Дзена, звон которого веками помогал монахам очищать путь, превратился в подобие микрофонной стойки, в которую тот выкрикивал буддийские сутры. Хао усмехнулся. Происходящее напоминало насмешку над верой. Но вряд ли они всерьёз стремились вызвать именно такую реакцию.       Он протянул руку, и вокруг его пальцев вспыхнуло пламя, тут же начавшее содрогаться в такт их музыке. Дзен и Рё виртуозно использовали звуки как проводник для фурёку, и в этом скрывался потенциал.        — Достаточно. — Пламя погасло. Рё замер с пальцами на струнах. Дзен замолчал на полуслове. Поднявшись, Хао добавил: — Я могу открыть вам путь к истинной силе. Если, конечно, вы готовы идти за мной.

── ⋆⋅☆⋅⋆ ──

      Сухие поленья потрескивали, даря сознанию возможность безмятежно погрузиться в этот успокаивающий звук. Языки пламени, меняя форму от острых и быстрых до объёмных и неспешных, кружились над землёй, иногда выстреливая россыпью искр, которые тут же устремлялись ввысь.       — Ты сегодня очень грустный, Хао-сама... — Опачо пристроилась рядом и тихонько дёрнула его за край накидки, чтобы он, оторвавшись от костра, на неё взглянул. — Шаманы, к которым ты ходил, сделали что-то не так?       Он обернулся, мгновенно встретившись с огромными, пронзительными и полными интереса глазами, которые жадно требовали его объяснений. Но как объяснить ребёнку, что священные обеты иногда значат меньше, чем старый свитер и искренняя песня?        — Нет. — Хао положил ладонь ей на макушку и ласково взъерошил её непослушные волосы. — Они сделали всё именно так, как я ожидал.       — Её мысли были совсем как сегодняшнее небо, — радостно произнесла Опачо. — Правда, Хао-сама?        — Ты так сердишься, когда читают твои мысли. Но при этом сама без конца гостишь в моей голове, — с улыбкой заметил Хао.       — В твоей голове много интересного, — пробормотала она.         Он рассмеялся, а затем его взгляд устремился ввысь, на небосвод, который больше никогда не становился по-настоящему тёмным. Даже здесь человечество сумело всё разрушить, и теперь лишь самые яркие звёзды мерцали сквозь пелену городского света.       — Как небо, говоришь? — переспросил Хао.        — Да, как небо! Совсем-совсем без облаков.        — Мне нравятся твои любознательность и наблюдательность, Опачо.        — Ты говорил, что они — основа мастерства, — гордо ответила она, перебираясь к нему на колени.         — Верно. — Он укрыл её своим пончо. — Но далеко не каждый ими наделён.        Опачо устроилась поудобнее и принялась сосредоточенно следить за прыгающими искрами костра. Хао видел, что образ чужачки из его воспоминаний упрямо крутился в её сознании… Неудивительно. Она постоянно находилась среди глубоко травмированных, озлобленных, фанатичных шаманов, каждый день слыша в их головах сочетание из неуверенности, жажды мести, страха, преданности, граничащей с безумием, и амбиций.        — Певица тоже любознательная, — всё же поделилась Опачо.         — С чего ты взяла? — с неподдельным интересом спросил он, наблюдая за ходом детской мысли, ещё не испорченной предубеждениями.       — Она уехала далеко от дома. — Опачо заёрзала, едва не упав, но Хао успел подхватить её за спину. — Переплыла через огромный океан в чужую страну, где люди говорят на совсем непонятном языке... Если бы она не была любознательной, то ни за что не отправилась бы в такое далёкое путешествие.        — Нам это неведомо, Опачо, — заметил он, поглаживая её по плечу.        — Точно… — Она грустно вздохнула. — Ты не узнал, а надо было!       — Вглядываться так глубоко в разум человека… мне неинтересно. — Короткий смешок сорвался с его губ. — Но спасибо, что поделилась своими наблюдениями. Они всегда заставляют меня задуматься.       — Опачо всегда будет рассказывать тебе то, что видит, Хао-сама, — тихо, уже засыпая, пробормотала она. — Чтобы ты больше не грустил.       Когда Опачо под мерный треск пламени окончательно обмякла, погрузившись в спокойный сон, Хао поднялся, стараясь не потревожить её, и, удерживая девочку на руках, направился к небольшому деревянному дому, служившему им временным прибежищем.       У самого входа из тени появился высокий силуэт. Хао не требовалось ментального чтения, чтобы по его напряжённым плечам и по тому, как ощутимо потяжелел воздух от его фурёку, понять, какой именно вопрос жжёт изнутри его верного последователя.       Чуть крепче прижав к себе спящую Опачо, он едва заметно качнул головой, пресекая слова, которые уже готовы были сорваться с губ мужчины.       — Не сейчас, Лакист.        Последователь не проронил больше ни слова и, склонив голову, скользнул обратно в тень, смиренно откладывая продолжение беседы на более удачный момент.        Пройдя внутрь жилища, Хао аккуратно раздвинул бамбуковую перегородку и, опустившись на колени перед расстеленным на полу футоном, переложил Опачо на подушку. Она забавно наморщила нос, не желая отпускать его накидку. Высвободив край своего пончо, Хао укрыл маленькую любительницу чужих мыслей одеялом, подтянув его к самому подбородку. 

── ⋆⋅☆⋅⋆ ──

      Привычно проснувшись раньше, чем Токио успевал погрязнуть в утренних пробках, Хао принялся изящно перебирать пальцами, вычерчивая знаки кэцуин и проверяя, насколько плавно фурёку течёт в его теле после ночного отдыха. Движения замерли, когда он мысленно сопоставил час Тигра с положением созвездий. Древняя привычка оммёдзи услужливо подсказала, что сегодняшний путь на запад сулил неудачу и потери.        «Неудачу, значит?» — подумал он, поднимаясь на ноги.        Набросив пончо, Хао вышел из своего скромного прибежища и зашагал на запад, к реке, которую ниже по течению люди уже успели обрамить бетоном, заставив служить своим нуждам, но здесь, среди лесов, она ещё оставалась свободной.        Опустившись на колено у самой кромки, Хао, прежде чем умыться, всмотрелся в густой утренний туман. Инь и Ян пребывали в идеальном равновесии: дымка не взмывала ввысь тяжёлыми серыми сгустками, сулящими бурю, а низко и ровно ластилась к течению. Сегодня небо будет безоблачным. Снова.        Сложенные лодочкой ладони зачерпнули пригоршню воды. Холодные капли коснулись лица, а разума — горячие мысли близкого соратника.        — Моё решение вызывает твоё негодование, Лакист, — бросил Хао, не поворачивая головы. — Но что, если эти двое отыскали метод, позволяющий транслировать духовные истины на языке, доступном людям этой эпохи?        — Чтобы достучаться до души другого, нужно самому обладать чистым и несокрушимым духом.       Поднявшись, Хао наконец взглянул на Лакиста, который из-за своего прошлого привык просыпаться до первых лучей солнца. И хотя необходимость в ранних молитвах исчезла, теперь он посвящал это время упражнениям и медитативным практикам, на что прямо указывал его боевой костюм.        — Значит, получается, я лишь эксплуатирую их ради собственной выгоды. — Хао сомкнул веки, а на его губах заиграла безмятежная улыбка. — Шаманами, искренне считающими себя избранными и даже ставящими перед собой благородные духовные цели, так просто управлять, но… Кому я это рассказываю.       — Вы правы, Хао-сама, — твёрдо ответил Лакист, доставая из-за пояса чёрную повязку. — Но благодаря этому я здесь. Познав изнутри силу сотворенной лжи, я наконец встретил того, чье величие подлинно.        Произнеся это, мужчина повязал ленту на глаза, полностью лишая себя зрения, и принял боевую стойку.       Хао усмехнулся. Подобная реакция пришлась ему по душе. Его почтение к Лакисту крепло именно в такие секунды: тот не был наивным глупцом и осознавал не только истинную суть Хао, но и его способность читать мысли других, однако всё равно сохранял абсолютную, непоколебимую верность.       Вытащив из кармана похожую повязку, Хао быстрым движением закрепил её на затылке. Мир погрузился во тьму, но для оммёдзи с тысячелетним опытом эта тьма была живой: он видел контуры Лакиста через вибрации его фурёку, улавливал ритм его сердца и ощущал каждое мимолётное движение, зарождающееся в его мышцах.       — Нападай, — мягко разрешил Хао.        Лакист не заставил себя ждать: ориентируясь исключительно на чуткий слух и интуицию, он нанёс стремительный удар. Мощный, расчётливый правый хук способен был сокрушить челюсть любого противника, однако Хао, не вынимая рук из-под пончо, всего-навсего слегка отклонился назад. Кулак прорезал пространство в считанных сантиметрах от него, лишь обдав лицо порывом ветра.       Едва туман рассеялся, обнажив чистое небо и восходящее над горизонтом солнце, шаманы завершили отработку навыка восприятия чужого потока фурёку. Лакист желал помедитировать, погрузившись в ледяную воду, надеясь научиться эффективнее отделять телесные страдания от сознания. Ведь шаман, умеющий не замечать изнеможение и мышечную боль, способен удерживать безупречную концентрацию даже в предсмертном состоянии.       Хао покинул его, невольно возвращаясь к стремлению Опачо использовать свой дар, чтобы лучше понять чужачку. Отклонить её просьбу значило бы задушить её природное любопытство, что противоречило бы всем ценностям, которые он старательно в ней взращивал. К тому же, стремление прочесть мысли того, кто размышлял на чуждом языке, сулило ценный опыт, равно как и игра в неведение при чтении чужого сознания, а искренний детский интерес послужил бы мощным стимулом.       Весь день Хао посвятил тем, кто добровольно вверил ему свои судьбы. Слабые приспешники не представляли для него интереса, а потому лесная глушь до самого заката содрогалась от столкновений фурёку. Он беспощадно вскрывал перед учениками их внутренние барьеры, вынуждая их бесконечно испытывать границы физической стойкости и совершенствовать власть над духами. В его понимании это было обыденным процессом — превращать человеческие души в смертоносное оружие для грядущего сражения. Лишь когда закатное солнце коснулось крон, а измотанные шаманы разошлись восстанавливать силы, Хао неохотно переоделся в одежду, более уместную для общества людей, и отправился к Опачо.       — Твоя любознательность требует практики, — произнёс он, обращаясь к малышке, согревающей руки над пламенем костра. — Идём. Увидишь сама, заслуживает ли певица твоего интереса.       — Да! Опачо очень-очень постарается, Хао-сама! — Она радостно вскочила на ноги.       Ночной Токио с высоты птичьего полёта казался Хао огромным муравейником, озарённым фальшивым неоновым светом, словно нарочно подсвечивая каждого муравья. Дух Огня беззвучно скользил сквозь весенний воздух, взмывая так высоко, что городская копоть и шум не могли до них дотянуться. Массивное, пылающее воплощение стихии было скрыто от взоров смертных плотной завесой фурёку, являясь случайным прохожим едва заметным, дрожащим маревом на фоне вечернего неба.       Опачо, лишь слегка сощурившись, сидела рядом с Хао. Ветер трепал его собранные в хвост волосы, но жар, исходящий от духа, надежно защищал их обоих от вечерней прохлады. На окраине причудливого старого квартала Дух Огня плавно снизился и бесшумно растворился в темноте узкого глухого переулка, оставив после себя едва уловимую волну тепла.        Семеня рядом и крепко держась за его ладонь, Опачо то и дело крутила головой, разглядывая атмосферу и ловя чужие мысли, но Хао слегка сжал её пальцы, без слов напоминая о цели их прогулки.       Впереди зажглись знакомые красные фонарики, подсвечивающие иероглифы на вывеске изакаи. Из дверей питейного заведения, как и вчера, доносилась музыка.        — Там все мыслят по-японски! — с досадой заметила Опачо.        — И впрямь, — подтвердил Хао и всё же толкнул массивную деревянную дверь.               На подмостках, излишне драматизируя, но весьма профессионально, исполняла песню женщина, которую Хао вчера поймал на убеждении в том, что чужачке здесь не место.       — Возвратился послушать Котори-тян? — Встретил их голос владельца заведения.       Хао на миг поморщился: было совершенно очевидно, что это не настоящее имя, а лишь ласковое прозвище, придуманное самим стариком и подхваченное остальными гостями.       — Птичка? — нахмурившись, переспросила Опачо, также прочитавшая в мыслях, что никто из завсегдатаев не удосужился узнать даже имя той, кого с наслаждением слушали.        — Птичка-птичка. — Добродушно отозвался старик, даже в мыслях не затронув тему цвета кожи девочки. — Поёт как соловушка. Всякий, кто соприкоснулся с её голосом, вновь и вновь ищет встречи. — Задумчивая улыбка тронула его иссохшие губы. — Она сегодня не пришла.