Глава II. Птичка

Весенний ветер…

Перелётная птичка

Продолжает петь.

      Палец скользил по чуду японской техники, которое облегчало жизнь японцам, но казалось абсолютно немилосердным к иностранцам.       — Так… «水» — это вода. «湯» — горячая вода, а «出» — выход. Но что прячется за этим «追い焚き»?!        По отдельности иероглифы переводились как «гнать» и «топить печь», но Скарлетт совершенно не понимала, какую именно печь этот капризный кусок пластика требовал разжечь прямо в центре роскошной по местным меркам ванны. И почему только японцы не могли сделать обычный кран?       Протянув тихое успокаивающее «мо-о-о-о» на комфортной для связок ноте и решив, что на ней настоящее проклятие, мешающее уже во второй квартире нормально принимать душ без посторонней помощи, Скарлетт вернулась к ожидающему её ужину. Ожидающему слишком долго, ведь еда за время борьбы с пультом от ванны успела остыть. Опёршись о край стола и подцепив палочками отварной несолёный рис, она отметила, что тот и в таком состоянии был сносным, как и курица, а вот корню лотоса ожидание, кажется, пошло даже на пользу, сделав его ещё более хрустящим.       Взгляд с досадой пробежался по беспорядку, пока не замер на футоне, который она не удосужилась убрать с, кажется, позавчерашнего утра. Возле скомканного одеяла валялся исписанный блокнот. Снова отставив ужин, Скарлетт приблизилась к постели и всмотрелась в свои последние записи. Пальцы машинально начали отстукивать ритм карандашом, подхваченным с пола, пока она изучала вчерашние строки. Сегодня они уже не казались ей столь привлекательными. Перестав стучать, Скарлетт безжалостно зачеркнула их и принялась один за другим выводить новые иероглифы, даже не заметив, как взяла словарь и для удобства улеглась на футоне. Зубы сами нашли язык, прикусив его кончик.       Верные кандзи вот-вот легли бы на бумагу, но этому помешал мелодичный голос. Вскочив, Скарлетт быстро прошагала в ванну, где умная панель, которую она, по всей видимости, не выключила, радостно благодарила её за купание. А ещё на панели были часы, сообщающие, что она провела с блокнотом добрых полчаса. Не доверяя японской технике, она взглянула на наручные часы.        — Боже, не поела, не убралась, ничего толком не написала, с душем не разобралась, зато умудрилась опоздать!        Времени разбирать вещи не было и она наспех накинула вчерашний свитер, который ещё глубокой ночью признала неудачным, поскольку фасон с открытым плечом, при всей своей привлекательности, совершенно не защищал от холода. Надев сверху плащ Скарлетт закопошилась в сумке, пытаясь найти карточки для таксофона. Их не оказалось, а протяжное «мо-о-о-о» вновь ненадолго заполнило квартиру. Натянув медицинскую маску, она выскочила за дверь, направляясь к ближайшему круглосуточному магазинчику.       Международные телефонные звонки всегда были неотъемлемой частью её жизни, но только здесь, в Токио, на это уходило так много времени. И причиной служило вовсе не отставание в техническом оснащении — напротив, Япония демонстрировала невероятный прогресс, — а то, что японцы, кажется, абсолютно всё превращали в ритуал.       Остановившись возле кассы, окутанной ароматами сладких булочек и тушёных в соевом бульоне яиц, Скарлетт, едва сдерживаясь, чтобы не начать напевать себе под нос фирменную мелодию комбини, неспешно вращала стойку с телефонными карточками.        Разноцветные монстрики, не сумев зацепить её взгляд, сместились влево и исчезли из виду, уступив место лунным зайцам. Но и символ года не удостоился внимания. В отличие от цветения сакуры, выполненного в японском стиле.       — Има но учи ни хару но хитокакэра во додзо, — лениво бросил кассир, не отрывая взгляда от манги. — Аса мадэ ни ва дзэнбу накунаттэ симаимасу ё.       Парень даже не старался выговаривать слова: японская фонетика небрежно вылетала из его едва приоткрытых губ. Размытое, невнятное окончание фразы на мгновение повисло в пространстве, вынудив её недоуменно моргнуть, пока застигнутый врасплох разум пытался распознать смысл услышанного.        «Поспешите забрать частицу весны прямо сейчас. К рассвету их уже не останется».       — Спасибо большое, — наконец ответила она, сопровождая фразу лёгким наклоном головы и улыбкой, которую никто бы не сумел разглядеть за маской. — Я возьму эти.        Несколько карточек с нежно-розовыми лепестками и одна с рисунком волны легли на прилавок перед работником. Тот, наконец отвлекаясь от чтения, точно так же, как и она мгновением ранее, растерянно моргнул, явно поражённый тем, что иностранка сумела уловить его ленивую поэзию.       Под вежливое прощание сотрудника Скарлетт прихватила свои покупки и шагнула на улицу, тут же оказавшись в самом сердце дождя из лепестков сакуры, сорванных с деревьев сильным порывом ветра. Волшебно… Если не задумываться о том, что пыльца лишает голос чистоты.       Таксофон, расположенный рядом с круглосуточным магазином, оказался занят каким-то иностранцем. Мужчина уселся на корточки и, прислонившись спиной к прозрачной стенке, пытался соединить ноутбук с модемом, чтобы, по всей видимости, проверить электронную почту.       «Он там надолго». — Проходя мимо, заключила она и взглянула на наручные часы. — «Надеюсь, мама ещё спит».        Дойдя до следующего международного таксофона, который был ниже по улице, Скарлетт привычно огляделась, проверяя, нет ли преследователей, и шагнула из холодного токийского вечера в этот хрупкий островок уюта. Среди различных аниме-наклеек и небольших граффити взгляд всё равно выхватил надписи на понятном английском языке. Она улыбнулась и зашуршала целлофановой упаковкой телефонной карточки. Сняв тяжёлую трубку, Скарлетт быстро ввела код компании, обеспечивающей связь с заграницей. Затем код страны. Код города… Семизначный домашний номер. И наконец приложила трубку к уху, в которой зазвучали звонкие американские гудки.       — Скарлетт?..        В голосе мамы не было присущей ей глубины и бархатистой полноты. Она грубо обрывала гласные звуки, стремясь вытолкнуть их за один короткий, прерывистый выдох. Тембр стал чересчур высоким, едва не переходящим в фальцет, а перед началом речи в трубке послышался судорожный, свистящий вдох. Именно так обычно звучит тот, кто изо всех сил пытается сдержать накатывающую панику или слёзы.       — Да, мам, это я…       — Боже, Скарлетт, я уже больше часа жду твоего звонка! Я уже…        Испугалась. Мама испугалась. Но это слово нельзя было произносить.        — Прости, мам. Я увлеклась стихами, а потом в комбини был завоз телефонных карточек… Я никак не могла выбрать.         — Комбини?       — Круглосуточный магазин. Там ещё очень вкусные онигири, я тебе привезу, когда буду возвращаться домой.        Прижавшись плечом к стеклу, Скарлетт наблюдала, как на блеклом зеленовато-сером экране таксофона быстро утекали единицы карточки, отведённые на разговор, а они всё молчали.        Мама не смогла прилететь. Кто бы мог подумать, что пустяковый штраф в триста долларов за нетрезвое вождение, о котором она забыла через месяц, японские законы приравняют к уголовному преступлению, оставив её по ту сторону океана?        — Как новая квартира? — наконец вернулась к разговору мама, наверняка сделавшаяя пару глотков воды, ведь её голос стал спокойнее.        — Ну… Плесени почти нет, кондиционер получше и даже с ванной я почти разобралась.        — Могла бы просто остановиться в любом нормальном отеле.        — Ты ведь сама говорила, что мне не нужно лишнее внимание.        — Да, но ты никогда не жила одна… Ты хоть нормально питаешься? Как ты себе готовишь?        — Никак, — не удержавшись, Скарлетт улыбнулась. — Беру навынос либо покупаю в магазине. Здесь очень хороший ассортимент! И я знаю о чём ты спросишь сейчас. Я берегу горло, правда. Даже ни разу не пробовала непонятный холодный напиток из автоматов и лапшу в стаканчиках.        — И не поёшь?        — И не пою, — выпалила она и усмехнулась.       — Скарлетт!         — Ты ведь знаешь, что я не представляю жизни без музыки.       — Но врачи запретили…       — А еще они сказали, что лечение тоже может лишить меня этой возможности навсегда.       В аквариуме опять воцарилось молчание, выпуская на передний план щелчки уходящих мгновений беседы, резкие порывы ветра, яростно стучащие в стекло и размазывающие по нему нежные розовые лепестки.       — Упрямая моя девочка.        Скарлетт крепче прижала трубку к уху, будто надеясь ощутить мамино дыхание, а потом всё же произнесла:        — Минуты почти закончились. Запиши новый номер…        Продиктовав маме цифры, Скарлетт тепло попрощалась и повесила трубку, прежде чем автомат успел истерично запищать из-за нулевого баланса.       Убедившись, что желающих воспользоваться таксофоном нет, она достала из сумки маленькую красную коробочку и, надев наушники, нажала на «плей». Пять, нет, целых шесть голосов мгновенно зазвучали в унисон на японском, и Скарлетт поспешила их прервать. Заменив диск, она прислонилась спиной к стеклу и бессильно откинула голову. Глаза неприятно щипало, но любимая меланхоличная мелодия на родном языке мягко окутала её, укрывая от внешнего мира и собственных чувств. Несколько маленьких глотков тёплой воды, которая всегда была с собой в термосе, помогли ей прийти в себя. Насколько это вообще было возможно.       Вытащив выскочившую из прорези использованную карточку, Скарлетт достала из сумки маркер и аккуратно написала дату разговора. Однажды эти маленькие шедевры, обеспечивающие связь с домом, обязательно окажутся в руках мамы, которая с любовью будет изучать их.       Покинув своё стеклянное пристанище, она двинулась к Коэндзи, лениво отстукивая пальцами по корпусу плеера ритм сменяющихся мелодий.       Шаг за шагом, песня за песней — и вот наконец взгляду открылся переулок с тёплым свечением алых бумажных фонариков. Сердце застучало быстрее. Следуя его примеру, Скарлетт прибавила шаг и, в мгновение ока преодолев путь до заведения, с силой рванула тяжёлую дверь. Мысок кеда зацепился за так и не ставший привычным высокий порог старинного здания, и она, потеряв равновесие, влетела в стоявшего на входе посетителя.       Музыка исчезла. Наушники выпали из ушей, звонко ударившись о дерево, а пальцы, не желая сталкиваться с полом, рефлекторно вцепились в одежду незнакомца. Тот даже не шелохнулся, словно она и не врезалась в него только что или словно весила не больше сорванного ветром лепестка сакуры. Его длинные тёмные волосы слегка покачивались от созданного ею вихря, а взгляд был полон такого осуждения, будто она совершила что-то абсолютно непростительное.       «Вот бы мне такие волосы… Кто кому должен поклониться? Он выглядит младше... Боже, Скарлетт, не тупи, кланяется всегда тот, кто создал неудобство!»       Разжав пальцы, она отступила назад, но в ту же секунду столкнулась спиной с входной дверью. Сдержав своё привычное желание подарить досаде звучание, Скарлетт всё же склонила голову в вежливом поклоне. Взгляд скользнул вниз и наткнулся на такую же не местную — на маленькую темнокожую девочку, затаившуюся за суровым незнакомцем.       «Кто они друг другу?.. Старший брат и приёмная сестра? Или он её опекун? Может, он так резко реагирует, потому что испугался за неё?»       — Простите, пожалуйста, — вежливо произнесла Скарлетт на японском, на миг склонив голову в ещё более глубоком поклоне.       — Юноша пришёл тебя послушать, а ты его чуть с ног не сшибла, — проворчал хозяин заведения, качая головой.       — Хао-сама, ты не говорил, что она… — затараторила девочка, невольно перебивая старика, и тут же умолкла, словно мгновенно лишилась всякого энтузиазма.       Произнесённое ей имя было похоже на само дыхание. Приглушённый звук «х», по своей сути схожий с выдохом, напоминал едва уловимый шелест листвы или дуновение ветра. Затем следовал наиболее открытый и звонкий гласный из всех существующих, а завершалось всё мягким округлением губ в звуке, который неизменно дарил ей умиротворение. В этой фонетической вязи не было ни одной согласной, вынуждающей напрягать связки, ни одной шипящей, вызывающей во рту сухость.       — Хао… — едва различимый шёпот утонул в гуле заведения, оставшись неуловимым для чужих ушей. Но и этого шёпота было достаточно, чтобы ощутить, насколько мелодично и легко звучит это имя.       — Что она пытается подражать óни? — На губах пострадавшего от её внезапного появления юноши промелькнула ухмылка.       — Подражать... злому духу? — растерянно уточнила Скарлетт, подбирая упавшие наушники.       — Им тоже не под силу переступить порог, — с тем же насмешливым выражением лица пояснил Хао.         — Тоже мне, злой дух, — вновь тепло отозвался хозяин заведения. — Никто не спотыкается, лёжа в постели. Проходите уже к столу, не хватало вам ещё простудиться на сквозняке.       «Заболеть и правда не хочется», — Скарлетт стянула резиночки маски с ушей и вдохнула насыщенный аромат соевого соуса.       — Опачо знает эту пословицу! — звонко произнесла девочка, довольно семенящая в сторону пустующего стола.       Это имя также не обременяло слух сложными звукосочетаниями, а благодаря чередованию открытых слогов обретало исключительную мелодичность. Оно звучало задорно, искрилось живой энергией, словно не могло усидеть на месте, и оттого отчётливо контрастировало с именем её спутника. Если бы их имена превратились в музыку, то «Опачо» представляло бы собой три быстрых нажатия светлых клавиш в самой правой части клавиатуры, тогда как «Хао»… отозвалось бы одинокой чёрной клавишей, расположенной в среднем или даже нижнем регистре, обладающем глубоким, обертонно-богатым звучанием. И непременно с задействованием правой педали. Она на миг опустила веки, и этот протяжный звук, медленно тающий в воздухе, отчётливо прозвучал в её сознании.       — И что же она означает? — спросила Скарлетт, догоняя эту странную парочку.        — Ошибиться нельзя, только если совсем ничего не делать, конечно же! — радостно ответила Опачо, запрыгивая на высокий для неё стул.        Скарлетт уже было прошла дальше, на ходу снимая плащ, но лёгкое сияние притянуло её взгляд. Остановившись, она обернулась. В свете фонаря вовсю мерцали звёзды, украшавшие мочки ушей Хао.       «Ему нравятся звёзды? Или у этих украшений есть какой-то особый смысл?» — новые раздумья, вызванные этой парочкой, роились в голове, однако расспрашивать японца о подобном, как ей было известно из учебников, было бы невежливо. А учитывая, что она уже успела вызвать его раздражение, это и вовсе было бы лишним.       — Простите ещё раз, что доставила вам неудобства.       Быстро поклонившись, Скарлетт продолжила свой путь, вежливо здороваясь со всеми, мимо кого проходила.        — Котори-тян… — знакомый завсегдатай догнал её и почтительно склонил голову. — Прости за беспокойство. Ты не могла бы… подыграть мне? С тобой почему-то получается лучше, чем под минус.       — Конечно. Только позволь мне немного разогреться.        Все её вещи, включая маску, упали на стул. Скарлетт было сделала шаг в сторону уборной, как её вновь окликнули:       — Котори-тян, подскажи, ты, случайно, не успела взглянуть на мою песню?        — О, как раз из-за неё я и опоздала… — Вернувшись к стулу, она достала из сумки блокнот и, раскрыв его на нужной странице, протянула девушке, у которой получались очень чувственные стихи о любви. — В целом… текст гармонично ложится на мелодию, — произнесла Скарлетт, стараясь не звучать слишком категорично. — Но вот в этом месте… — её палец деликатно указал на строку, — звучание чуть спотыкается. Хотелось бы подобрать что‑то более плавное, чтобы нота могла раскрыться. Но моего японского не хватает, чтобы найти подходящую рифму, извини.        — Спасибо тебе… Как только найду то самое слово, сразу поделюсь с тобой, обещаю.        Скарлетт улыбнулась и взглянула на Хао и Опачо. Новые лица в этом заведении встречались крайне редко… Скрывшись за деревянной дверью, она почувствовала, как по открытому плечу пробежал холодок.       «Они меня не знают», — твердила себе Скарлетт, подставив руки под поток горячей воды и методично массируя пальцы. — «Как и все здесь».       Вернувшись в зал, она уселась на старенький деревянный стул и, подняв крышку, плавно заскользила пальцами по клавиатуре. В сознании всё ещё крутилась любимая мелодия, и Скарлетт, прикрыв глаза, невольно воспроизводила её ритм.       — А почему нет звука? — вырвал её из процесса озадаченный детский голос.       — Это такая разминка. Я нажимаю на клавиши лишь наполовину.       — Но ведь в твоей голове звучит музыка.       По плечу вновь пробежали мурашки. Скарлетт в замешательстве посмотрела на Опачо.        — Ты права. Я действительно отчётливо слышу мелодию, которую наигрываю.       — Я тоже хочу попробовать.        Заметив в широко распахнутых глазах Опачо живой интерес, Скарлетт наклонилась, делая вид, что проверяет педали. Она понятия не имела, как взаимодействовать с ребёнком.       — Конечно... Попробуй, — вернувшись в обычное положение, Скарлетт попыталась придать голосу интонацию, которую слышала у ведущих детских передач.       — А можно тронуть вот эту? — Опачо занесла палец над одной из самых низких нот.       — Нажимай любые, которые нравятся.        Глубокий, густой, объёмный, медленно угасающий гул казался почти физически ощутимым. Скарлетт улыбнулась, заметив, как Опачо отдёрнула палец, ощутив вибрацию корпуса инструмента.       — Ой! — непроизвольно вырвалось у девочки, но она тут же нажала на другую клавишу, а следом — на ещё одну.       — Попробуешь взять эти две одновременно? — Скарлетт кивнула на клавиши в нижнем регистре и приготовилась нажать на педаль.        Опачо послушно надавила на них и расплылась в улыбке.        — Красиво!       — Я… помогу тебе немного?        Опачо кивнула, и меланхоличная мелодия из головы Скарлетт наконец обрела звучание, медленной волной подкрадываясь к заведению светлой тоской. Но в тот миг, когда эта волна должна была захлестнуть их, она оборвала игру.       — Что скажешь? — спросила Скарлетт, наблюдая, как взгляд девочки растерянно метался с неё на чёрно-белые клавиши и обратно, а пальцы нервно крутили пуговицу на уютной вязаной кофте. — Тебе не понравилось?        — Понравилось… — практически шёпотом поделилась Опачо. — Музыка была такая тёплая. Как нагретая солнцем земля в саванне.       «Нагретая солнцем земля в саванне…» — мысленно повторила Скарлетт. — «Дети всегда так мыслят?»       — Ты была в саванне?        — Опачо там родилась.         — Давай добавим к музыке те две клавиши, что я показала? — предложила Скарлетт, не зная, что ответить. — Я дам знак, когда нужно нажать.       Снова расположив руки над клавиатурой, Скарлетт заметила, что Опачо повторила её жест и сосредоточенно смотрела на её лицо, по всей видимости, не желая пропустить сигнал. Мелодическая волна вновь приближалась к ним, становясь всё более мощной и насыщенной.         Скарлетт не успела дать сигнальный кивок. Опачо, будто угадав её мысли, в самый подходящий момент нажала на клавиши, дополнив нежный мотив тяжёлыми аккордами, создавая сложную эмоциональную палитру, привлёкшую ещё большее внимание и без того заинтересованных в их дуэте слушателей. Скарлетт собралась кивнуть во второй раз, но акцент опять прозвучал идеально вовремя и без её участия.       — Твой музыкальный слух и интуиция в мелодиях просто невероятны, — призналась Скарлетт, как только их совместный игровой сеанс завершился.        — Спасибо, — произнесла Опачо и мгновенно отвела глаза, напоминая ученицу, которую поймали за попыткой списать во время экзамена.       — Котори-тян, а можно мне мою песню, пожалуйста? — с добродушной интонацией поинтересовался японец, который прежде попросил её подыграть ему. — Опасаюсь, что ваших знаменитых ребят я пока не потяну. Это ведь они?        — Да, они… Не думала, что кто-то здесь интересуется западной музыкой.        — Их иногда крутят по радио и местным каналам.       — Сможешь немного побыть с Опачо, когда освободишься? — поинтересовалась малышка, потянув за край свитера.       — С удовольствием, — выученно-вежливо, с безупречной улыбкой отозвалась Скарлетт. Но, вспомнив, что искусственная учтивость здесь неуместна, заговорщически поинтересовалась: — Можно тебя попросить выполнить одно серьёзное поручение?       — Конечно!       — Попроси, пожалуйста, у Тэцуя-сана какой-нибудь перекус.       — Сделаю. — Опачо с воодушевлением помчалась на поиски владельца заведения.       Дождавшись, когда короткая вокальная разминка подтвердит готовность японца к выступлению, Скарлетт дважды исполнила его композицию, отметив, что по сравнению с позавчерашним вечером его исполнение стало заметно увереннее.       — Ещё, пожалуй, полсотни повторений — и выйдет почти безупречно, — поднимаясь из-за клавиш, всё же озвучила она свои мысли, когда аплодисменты стихли.       — Интересно, сколько же попыток потребуется тебе в твоих вака, чтобы достичь подобного?       — М-м… Думаю, не меньше пятисот?        — Что ж… Желаю тебе всяческих успехов. И от всей души благодарю за то, что согласилась сыграть, — он почтительно склонил голову.         Ответив столь же учтивым поклоном, Скарлетт направилась к столику, за которым довольная Опачо следила, как владелец заведения расставлял рис и нечто необычное. Вероятно, это был какой-нибудь очередной стебель бамбука, либо корень бамбука, а может, и вовсе листья бамбука.        — Опачо пригласила меня... Скажите, пожалуйста, не буду ли я вам мешать, если присоединюсь? — несмотря на острое желание поесть, осторожно уточнила она.         — Садись, раз приглашена, — безучастно бросил Хао, полностью игнорируя привычные японцам правила вежливости.       «Он даже не кивнул, когда я в него врезалась. Хотя должен был хотя бы сказать: "Всё в порядке", как все здесь. А он… назвал меня злым духом». — Скарлетт села за стол, стараясь не шуметь стулом. Сегодня почему-то практически никто не пел, а разговоры в зале поддерживал лишь музыкальный канал. — «Можно было бы списать всё на то, что я иностранка… Но с Опачо эта теория не вяжется. Малышка льнёт к нему как к родному и при этом... уважает. Хао-сама. Сама! Это же высшая степень почтения. Почти религиозная. Кем нужно быть, чтобы ребёнок называл тебя господином?»       — Не сильно ударилась, когда влетела в меня? — вежливо поинтересовался он с милой улыбкой, от которой по оголённому плечу почему-то пробежал холодок.        — Нет, всё в порядке, — ответила она после секундной растерянности. — А вам… не было страшно разрешать ребёнку играть вместе со злым духом?       — Я сказал, что ты подражаешь злому духу, а не являешься им.       Медленно поглощая рис и следя за тем, как молчаливая Опачо мастерски подцепляет палочками странноватые грибы, Скарлетт невольно искала любой предлог, лишь бы поскорее покинуть этот стол, раз уж завязать беседу не удалось. Впрочем, она ведь и не пыталась её завязать…        — Тэцуя-сан упоминал, что вы пришли послушать меня… Вам интересна средневековая поэзия?        — Меня интригуют те мысли, что она пробуждает, — его глаза прищурились. — Однако твоё произношение отвратительно. Как и эта попытка заставить фортепиано звучать как кото.       — Над произношением действительно стоит поработать, — ответила Скарлетт с улыбкой. — Что же касается фортепиано… Я не стремлюсь имитировать кото, а пытаюсь воплотить само настроение, саму душу этих стихов. И, по-моему, клавиши справляются с этим ничуть не хуже струн. Но эксперименты всегда вызывают отторжение у консерваторов.       В зале вмиг стало невыносимо жарко.       — Душу этих стихов? — Хао усмехнулся.        — Размышления авторов о скоротечности красоты, хрупкости жизни и о том, что настоящее изящество заключается в печали.       — Моно но аварэ, — всё же вклинилась в беседу Опачо.        — У тебя поразительный кругозор, — не смогла не восхититься Скарлетт.        — Хао-сама прекрасный наставник, — радостно ответила девочка, хватая очередной гриб.        «Снова его имя. Должна ли я назвать своё?.. Кажется, в японском этикете нужно ждать, когда собеседник проявит инициативу. Как же…»        То ли сложно, то ли любопытно — она не успела ясно определить суть своего чувства. Подошедший со спины Тэцуя-сан аккуратно положил перед ней тонкий томик.        — Возьми, — сказал он. — Нашёл среди книг жены.       Быстро вонзив палочки в порцию риса и уловив тихий смешок Хао, Скарлетт коснулась пальцем красной тканевой обложки, а затем спросила:       — Сборник вака эпохи Хэйан?       — И комментарии моей жены к ним. Подумал, что тебе книга будет полезнее.       — Тэцуя-сан… — Скарлетт прижала ладонь к переплету. — Благодарю.       — Татэ-баси, — таинственно произнёс Хао, как только владелец заведения отошёл к другим посетителям.       — Простите, я не понимаю значения этих слов.       — Палочки для Будды. — Размеренно и спокойно на медленном выдохе пояснил он. — Именно в таком положении — вертикально, прямо в середину чаши — их устанавливают в рис на погребальном алтаре. Когда подносят еду мёртвому.       На мгновение её пальцы сильнее впились в обложку, а затем она резко выдернула палочки из риса. В ушах начал нарастать звон, становясь всё громче с каждым ударом встревоженного сердца.       — Хао-сама… — кажется, едва слышно пробормотала Опачо.        «Я жива».       «Я ещё жива».        Звон заглушил остальные звуки. Тьма, уже окутавшая периферию зрения, практически поглотила мир, оставив в фокусе лишь рассыпанные по столу зёрна риса и брошенные рядом палочки.        Слабый, переливчатый звук оркестровых колокольчиков, которые стали часто появляться в её последних песнях, робко продирался сквозь гул. Скарлетт отчаянно цеплялась за него, заставляя его звучать всё громче, смешиваться с её собственным внутренним голосом, срывающимся с нежных нот в едва ли не яростный крик. Вглядываясь в книгу, она заставила себя сделать вдох. Ещё раз. И ещё.       «Он японец. Он воспитан в этих традициях. Он лишь сделал мне замечание. Для него это обычай. Просто этикет. Просто…»       Скарлетт подняла взгляд на Хао, на его слегка прищуренные глаза и мягкую улыбку. Опачо, сидевшая рядом с ним, почему-то сосредоточенно массировала свои виски.       — Я… Я не знала. Извините меня.       — С кем не бывает, — ответил Хао, протягивая руку к керамическому чайничку.       «Снова осталась голодной…» — отметила Скарлетт, глядя на рассыпанные зёрна риса, к которому в этих краях относились с особым уважением. Согласно местным обычаям, ей следовало бы принести извинения, наверное, убрать крупу салфеткой и обязательно доесть всё, что осталось в чаше. Вот только прикасаться к этому блюду больше не хотелось. Она окинула взглядом окружающих людей, которые в этот вечер явно были увлечены разговорами, возможно, совместным сочинением стихов, взаимной поддержкой или обычным разбором музыкальных чартов.        Ей не хотелось ничего объяснять. Хотелось либо полностью отдаться музыке, либо просто поскорее вернуться домой. Забрав подарок Тэцуя-сана, она поднялась и, поклонившись в соответствии с этикетом, направилась к пианино.        — Мне совсем не понятны её мысли, Хао-сама… — тихонько сказала Опачо, старательно собирая рассыпанные рисинки со стола. — В её голове всё время мешаются твои волосы, серьги, музыка и этот непонятный язык. А когда она испугалась палочек… у меня сильно закололо здесь, — она прижала пальчики к вискам. — Почему сейчас она думает о дожде? Или о буре… А ещё я вижу лес.       Раздумья чужачки действительно кружили вокруг леса, в котором ей бы хотелось спеть о непрекращающейся буре. Образе, который она к тому же моментально мысленно превращала в поэтические строки.       — Это её способ справляться с ужасом, — усмехнулся Хао. — Нет бы расплакаться, как любая мелюзга.        Сделав глоток светло-зелёного чая, приготовленного с явным знанием и трепетом, он с интересом следил за тем, как чужачка суетилась у своих вещей, явно намереваясь малодушно сбежать. Однако этого не произошло. Поправив рукав своего нелепого наряда, она на мгновение уставилась на носки своей столь же нелепой обуви, а после заняла место на стуле перед пианино.        — Она читает на японском про себя! — обрадовалась Опачо. — У вишен тот же цвет. И тот же аромат…        — Этот стих ей не подходит.        Словно отреагировав на его оценку, чужачка перевернула страницу своего блокнота.       «Хризантемы цветок       Сорву с росою вместе       И в волосы воткну, —       Пусть бесконечно длится       Моя весна», — распознал Хао её мысли, наблюдая, как её руки зависли над инструментом, но так и не начали игру, соблюдая традицию японского пения поэзии.           «Любопытно, кто-нибудь уже говорил ей, что петь про осенний цветок посреди буйства весенней сакуры… нелепо? Или она упрямо пытается отдалить свою осень?»       Едва слышный напев, граничащий с шёпотом, сорвался с губ чужачки, заставив замолчать всю изакаю. Лишь к завершению второй строки к нему добавились редкие высокие аккорды пианино, удивительно напоминающие стук падающих капель росы. На третьей строке она, наконец, позволила голосу обрести плотность, глубину и уверенность. Инструмент же, напротив, на мгновение затих. И только на финальных словах случился долгожданный эмоциональный накал. Избыточный для японской эстетики. Вместо ангельского пения голос чужачки едва не перешёл в крик, а мощная музыка подхватила эту дерзость. За подобное выступление её вполне могли лишить права участвовать в придворных ритуалах и поэтических состязаниях или вовсе выдворить из императорского двора.        Хао едва уловимым движением плеча избавился от мимолётного, чуждого ему оцепенения, пробежавшего дрожью от лопаток до самых пальцев. И хотя ей недоставало изящности, эта чужачка — нет, это умирающее создание, обязанное смиренно угасать, — вновь почти физически заполняла пространство пламенем, бушующим в её душе.        Вот только… Если бы ей стало известно, что в его силах ей помочь, она бы явила свой подлинный облик. Он наблюдал подобное бесконечное множество раз. Те, кто прежде виделся ему гордым и непоколебимым, мгновенно превращались в просителей. В слуг. В льстецов. Они готовы были отдать всё — верность, плоть, душу, жизни других — ради того, чтобы он даровал им спасение. Их воля, прежде интригующая его, бесследно исчезала в ту же секунду, как возникал призрачный шанс на выгоду. Огонь гас, оставляя лишь едкий, униженный, ползающий в ногах и до тошноты предсказуемый дым.       Когда её дыхание иссякло, она не прервала игру на пианино и не замерла в ожидании отклика публики, а вернулась к тому, с чего начала: к россыпи капель, которые с каждой секундой становились всё тише и тише.       Сбоку послышался звонкий хлопок. Опачо первой принялась аплодировать, не дождавшись даже финального аккорда. Похоже, ему стоит уделить куда больше времени оттачиванию её самообладания. Через пару секунд и остальные гости подхватили этот порыв, выражая одобрение пению чужачки.       — Смотри, Хао-сама, Опачо вся в мурашках, — она вытянула перед ним руку, отодвинув край рукава. — А та тётя совсем лопается от зависти. Надо сказать Скарлетт, чтобы она перестала ей помогать со стихами.       — И каким образом ты планируешь это преподнести? Сообщишь, что разглядела завистливые мысли в её уме? — без тени иронии спросил Хао.       — Нет… Опачо и так забыла, что нужно скрывать свою способность, когда играла на пианино… О, придумала! Скажу, что случайно подслушала в дамской комнате!       — И не забывай, что она так и не произнесла своё имя вслух.       Увидев, как Опачо поникла, осознав ещё один совершённый промах, Хао ласково взъерошил её кудри и перевёл внимание на сцену. Чужачка уже успела спуститься с неё и, забрав свои вещи, скрылась за одной из дверей. Через пару минут её аура и вовсе исчезла.       — Она… ушла? — Опачо тихонько потянула его за рукав.        — Да, — Хао посмотрел в печальные глаза девочки, которая так и не успела совершить задуманное. Хао не испытывал ни малейшего желания тратить время на чужачку, чья судьба — превратиться в пепел, но… Опачо так редко шла на контакт с окружающими. — Поделишься всем в другой раз.