Глава I Заложник

Реальность ударила холодом и тишиной. Той особенной, тяжёлой тишиной, которая бывает только перед рассветом. Драко открыл глаза. Его придавливал потолок из тёмного дерева с грубой резьбой. Стены комнаты были из серого камня, впитывающего влажность моря. Окно — высокое и узкое, с видом на Адриатику, затянутую предрассветным туманом островов Харватии. Драко лежал на спине, глядя в потолок. Кровать была деревянная и сильньно отличалась от кровати в Меноре Не убого, но и не шикарно. Родольфус Лестрейндж не баловал своих последователей даже таких важных и исполнительных как Малфои. Сердце колотилось где-то в горле — глухо, больно, сбивчиво. Образ Гермионы всё ещё стоял перед его глазами. Целая. Тёплая. Его. Во сне она смотрела на него с тем огнём, который Родольфус погасил три года назад. Драко всё ещё чувствовал тепло её кожи на своих пальцах. Чары забвения, которые Родольфус наложил на неё в тот день, когда отнял Элеонору, стёрли не только память о нем, но и выжгли у него способность любить. Гермиона Грейнджер, которая когда-то его , теперь просто существовала в сером мире маглов. Она ходила на работу. Платила налоги. Иногда улыбалась. Но внутри неё была пустота. А внутри Драко была яма. Такая глубокая, что он перестал видеть её дна. Драко сел на кровать. Свесил ноги на холодный каменный пол. И медленно, как перед казнью, повернулся к тумбочке. На ней стояла рамка. Простая, деревянная, купленная когда-то на блошином рынке в Англии за пару фунтов. Но внутри было то, ради чего он просыпался каждое утро. Драко взял её в руки. Стекло казалось ему тёплым. Фото ожило. Элеонора Малфой. На фото ей было два года. Светлые, почти белые кудри. Они вились крупными кольцами, падали на лоб, лезли в глаза. Девочка сидела на траве в саду Мэнора, в белом платьице, которое Гермиона купила ей в магловском магазине для детей.Серые глаза — его глаза — смотрели с фотографии с тем особенным, серьёзным выражением, которое появлялось у неё, когда она думала, что никто не видит. На фотографии Элеонора поднимала голову, смотрела прямо в объектив — и улыбалась. Той самой улыбкой, от которой у Драко всегда начинало болеть в груди. Ямочки на щеках. Отец был в ней был только в цвете волос и глаз. Всё остальное — мать, уменьшенная копия, ходячее напоминание о том, что он потерял. Фотография не издавала звуков, но он помнил каждое сказанное слово на ней, — «Папа, смотри, я бабочку поймала!» Она протягивала в объектив пустую ладошку. Бабочки не было — она только что улетела. Но Элеонора смеялась, и кудри разлетались в разные стороны. А потом фотография зацикливалась. Драко сжал рамку так, что пальцы побелели. Он помнил день, когда она родилась. Помнил как стоял рядом, как она схватила интуитивно его за палец, и чувствовал, как что-то внутри него переворачивается навсегда. С тех пор он дал ей неприложное обещание защищать ее всегда и от всех. Он не сдержал клятву. Он помнил её первый шаг. В библиотеке Мэнора, босиком по тёплому ковру, прямо к нему. Она упала на третьем шаге, стукнулась коленкой, заплакала — но когда он подхватил её на руки, засмеялась. Драко закружил её по комнате, и она визжала от восторга, а Гермиона стояла в дверях и наблюдала за этой картиной. Он помнил, как она впервые назвала его «папа». Ей было полтора. Она сидела у него на коленях, тыкала пальчиком в книгу с картинками на дракона, и вдруг сказала: «Папа». Он помнил, как учил её летать на метле. Низко, над самой землёй, придерживая за курточку. Она визжала от восторга. Он помнил, как читал ей сказки перед сном. Она засыпала у него на груди, маленькая, тёплая, пахнущая молоком и детским шампунем. Он сидел так часами, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. Иногда она просыпалась и шептала: «Папа, ты здесь?» — «Здесь, малышка. Спи». Он помнил, как она боялась грозы. Как забегала к нему в кабинет, забиралась на колени и прятала лицо в бодали. Он гладил её по голове и говорил: «Гром не тронет тебя». Он помнил всё. И это «всё» убивало его каждый день. Драко открыл глаза. И запрокинул голову глядя на потолок. Здесь, в четыре утра, в этой скромной комнате где никто не видел. Он мог быть слабым. Он снова взглянул на фотографию. «Папа, смотри, я бабочку поймала!» — улыбалась Элеонора. Он поставил рамку на место. Аккуратно. Почти благоговейно и подошёл к окну. Рассвет над Адриатикой был прекрасным — оранжево-розовым, как акварель. Море внизу было спокойным, почти зеркальным. Где-то вдалеке кричали чайки.Красивое место для тюрьмы. Он закрыл глаза и представил. Как открывает дверь их нового дома — маленького, вдали от магического мира, с садом и огородом. Как Элеонора бежит к нему по траве — вся в зелени, с плюшевым драконом под мышкой. Как он подхватывает её на руки, кружит, кружит, пока она не закричит: «Папа, у меня голова кружится!» Как Гермиона выходит на крыльцо, вытирает руки о фартук. Улыбается — той самой улыбкой, которую он не видел три года. За дверью комнаты послышались шаги часовых. Тяжёлые сапоги, лязг доспехов и грубые голоса. Родольфус собирал всех своих последователей на утренне собрание за завтраком. Драко Малфой, был правой рукой Родольфуса Лестрейнджа, отец отнятой дочери и муж женщины, которая его уже наверное о когда и не вспомнит.