Часть 20. В голове

Забинтованная рука скользнула по бедру Джули — снизу вверх, неторопливо, уверенно. Джули запрокинула голову. Её глаза были закрыты. Его губы коснулись её шеи, у ключицы, пошли ниже. Не отрываясь. Не останавливаясь. Дюйм за дюймом — к плечу, обратно к ключице, в ямку между ключицами, ещё ниже — к её груди. Она подалась ему навстречу. Её ладонь нашла его шею, потом — волосы. Запуталась. Сжала. Она задышала. Громче. Чаще. Неровно. — Элджин… — выдохнула она. Хотелось не слышать. Не видеть. Только не получалось. Рэндалл стоял рядом — в полутора метрах — и смотрел. Он не двигался. Он не мог двигаться. Ноги стояли в чём-то вязком, как в смоле, и не шли. Голос — где-то застрял, не выходил. Он мог только смотреть. Он попытался дёрнуться — не получилось. Попытался крикнуть — звука не было. Попытался хотя бы зажмуриться — веки тоже не слушались. Одной рукой Элджин притянул Джули ближе. Крепко, за поясницу. Так, что она не смогла бы отодвинуться, даже если бы захотела. Другой — медленно раздвинул её колени. И — без паузы — двинулся дальше. Джули дёрнулась всем телом. Рэндалл попытался шагнуть вперёд — и снова не смог. Земля держала его за щиколотки. Кто-то его держал. Может, он сам. А они продолжали. И это было хуже всего. Не то, что они делали. А то, что он смотрел. И ничего не мог. — Элджин, — снова, тише. — Элджин. Это слово повторялось у Рэндалла в голове, не у неё. Или у неё. Он уже не различал. И в этот момент — медленно, не отрываясь от её шеи — Элджин поднял глаза. Прямо на Рэндалла. Их взгляды встретились. И на лице Элджина мелькнула усмешка. Видишь? Теперь она моя. Это было всё, что говорила эта усмешка. Без слов, без звука. Одними губами. И — что-то с этой усмешкой пошло не так. Уголки рта поползли выше, чем должны. К скуле. К виску. Открылся плотный ряд зубов — и зубов было слишком много. Здоровый глаз провалился внутрь, оставив тёмную дыру. Под повязкой на втором проступило что-то тёмное, текущее. Лицо переставало быть лицом. Рука Элджина, державшая Джули за поясницу, дрогнула. Кожа на ней пошла трещиной — и из-под неё показалось что-то тёмное, длинное, тонкое. Коготь. Рэндалл рванулся — изо всех сил. Земля держала так же. Оно медленно подняло руку к её лицу. Джули даже не открыла глаз. Чуть подалась навстречу. Доверчиво. — Джули, нет! — Голоса не было. Только жилы на шее вздулись. Коготь — на полсекунды нежно — коснулся её щеки. И резко полоснул сверху вниз — от виска к подбородку. Брызнула кровь. По её платью, по шее, по груди. Джули закричала. И тут что-то в Рэндалле наконец сорвалось. Он рванул — всем, что осталось в теле. И — Чужая рука легла ему на плечо.

***

Рэндалл напрягся. Дёрнулся — не очень удачно. Открыл глаз. Он лежал на кровати в собственной комнате при больнице. Рубашка прилипла к спине — мокрая. На лбу — холодный пот. Подушка под щекой — тоже влажная. Над ним стояла Мариэль. — Рэндалл? Ты меня слышишь? Сердце колотилось. Громко, неровно — так, как должно колотиться у человека, который только что бежал, а оказалось — никуда не бежал. — Угу. Голос вышел сипло. Горло — будто наждаком прошлись. — Я тебя стучала минут пять. Ты не отзывался. — Мариэль чуть склонила голову, всматриваясь в его лицо. — Ты весь в поту. У тебя что — температура? Он сел. С трудом. Голова закружилась — пришлось схватиться за край кровати. — Нет. — Точно? Мариэль приложила тыльную сторону ладони к его лбу. Рэндалл одним движением отвёл её руку своей. Мариэль не стала настаивать. Опустила ладонь. — Ты давно из комнаты не выходил, — сказала она, тише. Рэндалл провёл языком по нёбу. Сухо. Кисло. Привкус таблеток — тот самый, с горечью. — Сколько… — Он не договорил. — Сколько сейчас? — Ну… — Мариэль на секунду задумалась. — Часа три, наверное. — Дня? — Дня, да. Дня. Это значило, что что-то прошло. Сколько именно — он понять не мог. — Слушай, — сказала Мариэль. — Я зачем зашла. Город собирается. В Колонию на праздник. Ты пойдёшь? Он смотрел на неё. Не понимал. — Какой ещё праздник. — День рождения. — Мариэль чуть улыбнулась. — У Джули. Все идут. Рэндалл несколько секунд молчал. Слово Джули прошло через его голову, как горячая ложка через масло. Прошло — и не задержалось. Голова была плотная, тёмная, в ней ничего не задерживалось. День рождения. Джули. Я ещё сплю. Это сон. Откуда же ещё. Веки тяжелели. — В общем, если что — приходи… — Угу. Мариэль говорила ещё что-то. Голос её уходил, как через тоннель. Рэндалла утянуло обратно.

***

Элджин не отвёл глаз. Скользнул взглядом — на полсекунды — на её губы. И медленно наклонил голову к ней. Джули поняла — сейчас. Сейчас он её поцелует. И ей нужно ответить. Ответить — и дальше пойдёт всё то, что должно было пойти. Всё то, ради чего она строила в голове сценарии. Всё то, что должно было — должно было — спасти папу. Она знала, что Элджин не откажет ей ни в чём. Ни сейчас. Ни через час. Ни в следующих ступенях её плана. Это её последний и единственный шанс. Она почти чувствовала его дыхание у своих губ. Подул ветер. Лёгкий, со стороны леса. Прохладный. Прошёл по её плечам, по волосам, по кофте Элджина. На секунду в воздухе мелькнул запах. Запах Элджина. Тёплый, травянистый. Мята. Лаванда. Что-то из теплицы. Чистый. Домашний. Безопасный. И — не тот. Тот — был совсем другой. Едва уловимый. Мужской дезодорант, лёгкая сосна. Так пахло от голубой рубашки, которую она всё ещё прятала у себя в шкафу. Этот запах никуда не делся. Сидел в ней всё это время. Под рёбрами, в горле, в волосах, на коже, везде. Я не могу. Джули отшатнулась. — Прости. Голос не свой. Сипло, рвано. Она этого не услышала. — Прости. Я… я не могу. Элджин — что-то сказал. Что — она не поняла. Просто увидела, как у него изменилось лицо. И не стала смотреть дальше. В глазах поплыло. Слёзы. Джули резко встала. Кофта Элджина соскользнула с одного плеча. Развернулась. Побежала к лестнице, ведущей с крыши вниз.

***

Лестница. Ступеньки. Перила. Она спускалась — не помнила как. Ноги шли сами. Кеды стучали о дерево — глухо, торопливо. В гостиной по-прежнему шумели. Гитара. Голоса. Чей-то смех. Она прошла прямо через эту гостиную — не глядя ни на кого. — Джули, ты куда? Голос Фатимы. Где-то слева, у стола. Джули не остановилась. — Джули! Гостиная давила со всех сторон. Голоса, гитара, тёплые тела, какие-то крики. Воздуха не было. Дышать было нельзя. Дышать было невозможно. Она шла к двери. В голове крутилось одно. Почему. Почему я так. Почему я не смогла. — Джули, постой! Кто-то — кажется, Донна — окрикнул её ближе к двери. Джули даже не разобрала слов. Что-то про темнеющий лес. Что-то про куда ты. Что-то про подожди. Джули толкнула входную дверь Колонии. Распахнула. Холодный воздух — в лицо. Побежала. Не оглядываясь. Кеды стучали по утоптанной дороге. Ноги несли её — куда, она не знала. Просто несли. В груди что-то рвалось. Не от бега. От другого. Она бежала — и плакала. Слёзы шли сами, не спрашивая, текли по щекам, размазывали тушь, которую так аккуратно наносила Фатима. Соль пошла к губам, к подбородку. Платье хлопало по бёдрам. Кофта Элджина болталась на одном плече. Она её не поправляла. Что у неё сейчас в голове было — она сама понять не могла. Сразу — всё. У меня был шанс. Это было первое. Самое громкое. У меня был шанс, и я его упустила. Этот шанс — на крыше — никогда не повторится. Он бы ей не отказал. Никогда. Ни в чём. И этого шанса больше нет. Потому что она не смогла. Потому что внутри неё сидит — упорно, прочно, не сдвигаясь — другой запах. И вот теперь. Вот теперь — от этого запаха, от этого человека она не может избавиться даже у себя в голове. Этот человек — в ней. Этот человек заполнил собой всё свободное место, и теперь никто другой не вмещается. Никакой Элджин. Никакая мята. Никакая лаванда. Ничего. Ненавижу его, — думала Джули, и слёзы заливали ей шею. Ненавижу его за то, что он сделал. Ненавижу за то, что он есть. Ненавижу за то, что я из-за него не могу. Из-за него — она не смогла. Не Элджину помешала. Себе помешала. Себе. Папе. Папа теперь — из-за этого человека — останется там, в трейлере, с человеком в жёлтом, с распоротым горлом. Навсегда. Потому что у неё был один способ. Один шанс. И она его просрала. Из-за него. Она бежала — и от слёз почти не видела, куда. Дорога куда-то заворачивала. Лес слева темнел. В лесу уже не было видно стволов — только сплошная масса. Темнело быстро. Куда она бежала — она не знала. Просто знала, что стоять — нельзя. Что остановиться — невозможно. Внутри у неё разрывалось. Дорога вильнула. Впереди, в темноте, показалось здание. Джули даже не разглядела, какое. Поднялась по ступенькам. Толкнула дверь.

***

Остатки снов выходили из головы медленно. Кусками. Они не уходили — они оседали. Каждый раз, когда Рэндалл закрывал глаз, оно снова было там. Её бедро. Его рука. Имя, которое она шептала. Помог только холодный душ. Минут десять, может, пятнадцать. Стоял, опустив голову, давая воде смывать с шеи и лица всё, до чего могла достать. Голову всё ещё пошатывало. Лёгкое — но было. Таблетки. Выключило его, конечно, по полной. Это бы он не оспаривал. Вот только лучше бы — совсем не выключило. Лучше бы — он сидел и пялился в потолок, в стену, в трещину, в чёрт-знает-что. Лучше бы — слышал каждый сверчок за окном. Чем — это. Он сделал себе мысленную пометку: больше — никогда. К шкафу Кристи не подходить. Если будет невозможно — как-нибудь. Турник. Стена. Кулаком в стену. Что угодно. Только не это. В животе свело — не ел он чёрт знает сколько. Пошёл искать еду. На общей кухне больницы скрипнула дверца холодильника. Внутри — пустота, две банки чего-то консервированного, и одно жалкое яблоко на средней полке. Рэндалл схватил яблоко. Впился зубами. Шрам на щеке потянуло. — Джули! Имя прошло сквозь него, как игла. Опять. Когда это уже выйдет у меня из головы. Он шёл дальше, жуя. Что-то в нём — между лопаток, где-то на уровне рёбер — медленно подтягивалось. Имя продолжало звучать. Потом он остановился. Голос был не из головы. Голос был снаружи. Он сделал шаг к двери. Дверь распахнулась раньше, чем он успел. В коридоре, в нескольких метрах от него, стояла Мариэль. Лицо — потное, волосы выбились. Глаза — испуганные, прыгают по сторонам. — Рэндалл. Джули не видел? Рэндалл секунду смотрел на неё. — Нет. Мариэль кивнула быстро. Развернулась — собралась бежать обратно. — Эй, подожди. Она остановилась в дверях. Обернулась. — Что происходит? — Джули куда-то сбежала. Из Колонии. Её нет ни там, ни дома. Уже темнеет, а её нет. Рэндалл моргнул. И дверь — захлопнулась. Он стоял с яблоком в руке. С пустой головой. Да блять.

***

Он выбежал на крыльцо. Воздух снаружи — холодный. Свет уходил быстро. На горизонте — последний кусок заката, грязно-оранжевый. Тени деревьев лежали длинные, шли через всю дорогу. Минут пять. Может, меньше. Пять минут, и твари начнут выходить. Твою мать, Джули. Он сжал яблоко в руке так, что под пальцами хрустнуло. Швырнул в мусорку у крыльца. Не попал. Яблоко покатилось куда-то в кусты. Он не остановился — побежал. Голова просчитывала на ходу. Куда она могла пойти. Руины? Это первое, что пришло. Тупо. Туда нельзя одной. Но Джули — Джули умных решений и раньше не часто принимала, с чего сегодня бы вдруг. Он рванул в сторону леса. Уже на полпути — между последним домом и грунтовкой, — впереди в подлеске что-то хрустнуло. Рэндалл встал. Из-за стволов, в синем сумеречном свете, медленно показался силуэт. За ним — второй. Третий. Лиц он отсюда не разглядел. Но и не нужно было. Он знал, какие там лица. Знал, что они улыбаются. Знал, как. — Да чтоб тебя. Развернулся. Тихо, быстро. Обратно через проулок. — Эй! Голос. Справа. Из открытой двери. Рэндалл обернулся. В дверном проёме — Софи. — Я её, кажется, видела. — Голос спокойный. Слишком спокойный для этого момента. — Она бежала. К бару. Рэндалл коротко кивнул. Не стал спрашивать, откуда она знает, кого он ищет. Не до того. Развернулся. Сорвался к бару. До бара было минуты три, если по главной. Рэндалл решил срезать. Свернул в боковой переулок — между двумя домами. Он бежал, не глядя по сторонам. И, выскочив за угол, — чуть не врезался в неё. Женщина. В нескольких шагах. Прямо в проходе. В платье, какое носили лет шестьдесят назад. Волосы — собраны на затылке. Она — улыбалась. Той самой улыбкой. От уха до уха. Ёб твою. Рэндалл шагнул назад. Не глядя. Не дыша. Сзади хрустнул гравий. Он развернул шею — на полоборота. За его спиной стоял ещё один. Мужчина в моряцкой форме. Со светлыми, водянистыми глазами. Тоже улыбался. Не успею. Это была единственная мысль, которая прошла. Не успею. Они с двух сторон. Куда дёрнусь — не важно. Он встал. И ничего не случилось. Женщина — не сделала шага вперёд. Стояла. Смотрела на него с этой своей улыбкой — но не двигалась. Сзади моряк — тоже стоял. Какого хрена. Секунды три он простоял, не понимая. Лицо у него было — должно быть — таким, что женщина усмехнулась ещё шире. Они смотрели. И — ждали. Рэндалл сделал маленький, осторожный шаг в сторону. Боком, к стене. Никто не двинулся. Ещё шаг. Ничего. Он не стал испытывать судьбу — побежал. Мимо женщины. Близко — настолько, что мог бы её задеть плечом. Не задел. Она проводила его глазами, но не повернулась. На углу он оглянулся — на полсекунды. Они оба стояли там же. Смотрели вслед. Просто смотрели. Рэндалл рванул через дорогу. Бар был метрах в двадцати. Сердце — где-то в горле. Перед глазами ещё стояла эта женщина с её улыбкой и эта нелепая мысль, на которой он сейчас не мог себе позволить останавливаться: почему они меня не тронули. На середине дороги он на секунду глянул назад. Через плечо. В переулке — теперь — стояли уже не двое. А четверо. Пять. Какие-то ещё подходили из глубины. Все стояли. Все смотрели на него. Никто не двигался. — Бл- Рэндалл добежал до двери бара. Дёрнул ручку. Не заперто. Влетел внутрь. Захлопнул дверь за собой — так, что косяк дрогнул. Щёлкнул замком. Подёргал — закрылось. Тяжело дышал. Рукой упёрся в дверь. Лоб — туда же. Постоял. Развернулся. В баре было тихо. Лампа у стойки горела вполнакала. Стулья — пустые. Стойка — пустая. На столиках — пустые стаканы, оставшиеся с прошлой ночи, с разводами на дне. Никого. В груди стало тесно. Её здесь нет. Он уже собирался дёрнуть дверь обратно — куда, он сам не знал, потому что там стояли они — как его глаз зацепился за что-то. Внизу. У барной стойки. У её торца. Что-то. Что-то белое. Рэндалл подошёл медленно. Обогнул стойку. На полу — у её основания, поджав колени, сидела она. Рэндалл стоял секунду, не находя, что сказать. Потом сказал то, что вырвалось само: — Какого хрена, Джули?