Часть 2.

Два месяца спустя Ноябрьский ветер завывал в трубах Малфой-мэнора, как голодный зверь. Деревья в парке совсем облетели, и теперь сквозь голые ветви просвечивало свинцовое небо, низкое и тяжёлое. Гермиона стояла у окна в своей спальне, глядя, как садовник-эльф подрезает розовые кусты, и думала о том, что за два месяца так и не привыкла к этому дому. Он оставался чужим — холодным, надменным, пропитанным вековой магией и кровью. Но что-то изменилось. Незаметно, исподволь, как меняется температура воды, в которой варится лягушка. Она научилась просыпаться здесь без содрогания. Это была маленькая победа. Возможно, единственная. Быт наладился сам собой, без обсуждений и договорённостей. Гермиона возвращалась из Министерства каждый вечер ровно в шесть — не потому, что этого требовал контракт (хотя он, конечно, требовал), а потому что работа в Отделе тайн изматывала её до предела, и к вечеру ей хотелось только одного: тишины. Тишина в мэноре была. Густая, плотная, как застоявшаяся вода. Но в этой тишине она могла читать. Библиотека Малфоев оказалась сокровищницей. В первый раз, когда она спустилась туда через неделю после свадьбы, у неё перехватило дыхание. Трёхэтажный зал с галереями, уставленный стеллажами из тёмного дуба. Сотни тысяч томов — некоторые такие древние, что пахли пылью столетий и требовали специальных чар, чтобы не рассыпаться в руках. Книги по тёмной магии, конечно, были помечены лентами, а некоторые заперты в подземельях, куда ей вход был закрыт. Но остального хватало с лихвой: история магии, алхимия, руны, труды по трансфигурации, которые даже Хогвартс не мог себе позволить. И — Гермиона заметила это не сразу, лишь на третий визит — в дальнем углу, на отдельном стеллаже, стояли маггловские книги. Новые, в глянцевых обложках, явно купленные недавно. «Краткая история времени» Стивена Хокинга. «Второй пол» Симоны де Бовуар. «Теория относительности» в переводе на маггловский английский. Даже — она не поверила своим глазам — пара детективов Агаты Кристи. Она ни разу не спросила Драко об этих книгах. И он ни разу не упомянул их. Но однажды, когда она сидела в кресле у камина с томиком Хокинга, в библиотеку вошёл Драко и, проходя мимо, бросил только: — В следующем месяце привезут новинки. Можешь составить список, если хочешь. И ушёл, не дожидаясь ответа. Гермиона смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри что-то медленно, неохотно переворачивается. Ночи в мэноре были по-прежнему раздельными. После той первой, ужасной ночи Драко больше не приходил в её покои. Контракт требовал свершившегося соития единожды для активации — и они выполнили это. Дальнейшая физическая близость не была обязательной, пока Министерство не начнёт требовать наследника. И Гермиона была благодарна за эту отсрочку. Каждый вечер, ложась в постель одна, она испытывала облегчение, смешанное с чем-то ещё. С чем-то, чему она отказывалась давать имя. Однако контракт налагал и другие условия. Например, совместное присутствие на официальных мероприятиях. И когда в конце ноября на её рабочий стол лёг вызов на двухдневную дипломатическую миссию во Французское магическое посольство, с пометкой «супружеская пара обязательно», она поняла: убежать не выйдет. — Франция? — Драко поднял бровь, когда она сообщила ему новость за ужином. Люциус и Нарцисса покинули мэнор на неделю, уехав в родовое поместье во Франции (по иронии судьбы), и они ужинали вдвоём. Это случалось всё чаще, и каждый раз Гермиона замечала, что без отца Драко становился… другим. Не добрее, нет. Но тише. Не таким колючим. — Париж, — уточнила она, разрезая запечённую куропатку. — Магическое посольство Великобритании устраивает приём для французского Круглого стола. Кингсли хочет, чтобы мы присутствовали как… образцовая пара нового курса Министерства. — Образцовая пара, — повторил Драко с горькой усмешкой. — Мы едва не убиваем друг друга за каждым ужином, а нас — в образцовые. — Ну, снаружи то мы эталонная пара из газет. Он прищурился, и в серых глазах мелькнуло что-то, похожее на азарт. — Значит, будем играть, Грейнджер. Ты умеешь играть? — Я провела под оборотным зельем, изображая другого человека, между прочим твою тетку— напомнила она. — Думаю, справлюсь. Он кивнул, и в этом кивке ей почудилось уважение. Портал в Париж открылся в Атриуме Министерства ранним утром. Гермиона, одетая в дорожную мантию глубокого изумрудного цвета — цвет факультета, который она выбрала сознательно, как символ, — шагнула в мерцающий проём первой. Драко последовал за ней, и на мгновение его ладонь коснулась её локтя — жест, рассчитанный на зрителей. Но даже зная это, она вздрогнула. Парижское магическое посольство располагалось в старинном особняке на острове Сен-Луи, скрытом от маггловских глаз мощными чарами. Едва переступив порог, Гермиона ощутила, как её накрывает волной чужой магии — тёплой, пряной, пахнущей лавандой и старым вином. Интерьеры разительно отличались от чопорной строгости Малфой-мэнора: мраморные полы, позолота, хрустальные люстры, гобелены в пастельных тонах. Слуги в ливреях сновали бесшумно, а воздух был наполнен мелодичной французской речью. Их встретил атташе — молодой волшебник с напомаженными усами и липкой улыбкой, — и после обмена формальностями проводил в отведённые им апартаменты. Комнаты были смежными. Общая гостиная, две спальни, мраморная ванная. Гермиона, войдя, первым делом проверила замки: обе двери запирались. — Боишься, что я вломлюсь среди ночи? — раздался сзади голос Драко. Он стоял в проёме, прислонившись плечом к косяку, и в его тоне сквозила насмешка. — Боюсь, что вломятся французы, — отрезала она. — Ты видел атташе? По-моему, у него на лбу написано «шпион». Драко хмыкнул. — Не лишено смысла. Хорошо, я наложу дополнительные чары на общий вход. И снова — никакой колкости, никакого сарказма. Просто констатация факта. Гермиона уже начинала привыкать к этой новой версии Малфоя, но каждый раз это всё равно выбивало из колеи. Приём состоялся в тот же вечер. Большой бальный зал посольства был залит магическим светом, играл камерный оркестр, а длинные столы ломились от изысканных закусок и шампанского. Гермиона надела вечернее платье — тёмно-синее, в пол, с открытыми плечами, — и собрала волосы в сложную причёску, которую соорудила магией за пятнадцать минут. Когда она вышла в общую гостиную, Драко, уже одетый в парадную мантию, бросил на неё один-единственный взгляд. И ничего не сказал. Но его кадык дёрнулся, когда он сглотнул. Игра, — напомнила она себе. — Он просто играет роль. Но от его взгляда по спине пробежал предательский холодок. Бальный зал встретил их гулом голосов и звоном бокалов. Французские аристократы, британские дипломаты, пара делегатов от немецкого министерства — публика была пёстрой и разношёрстной. Гермиона взяла Драко под руку (по протоколу, напомнила она себе, по протоколу) и позволила себе улыбку — ту самую, вежливо-нейтральную, которую отточила за годы политических приёмов. Вечер катился своим чередом. Они обменивались любезностями с французскими чиновниками, Драко вёл светские беседы на безупречном французском (Гермиона понимала примерно половину и мысленно поклялась выучить язык до следующего приёма), а она подключалась, когда речь заходила о международном магическом праве. Кингсли, появившийся на приёме инкогнито под лёгкой иллюзией, одобрительно кивнул ей издалека. Проблемы начались ближе к десерту. Гермиона отошла к столу с закусками, оставив Драко в обществе пожилого французского дипломата, когда рядом с ней материализовался незнакомец. Высокий, смуглый, с чёрными, гладко зачёсанными волосами и аристократическими чертами лица. Одет он был богато — бархатный камзол, кружевное жабо, перстни на пальцах, — и от него исходил густой запах мускусного парфюма. Он улыбнулся ей, и улыбка эта была как масло на воде — скользкая, неприятная. — Мадам Малфой, — произнёс он по-английски с сильным акцентом, растягивая слова. — Я так много о вас слышал. Героиня войны, лучшая подруга Гарри Поттера… и магглорождённая. Последнее слово он произнёс с особенным удовольствием, словно пробовал его на вкус. Гермиона внутренне напряглась, но сохранила спокойное выражение лица. — Мы не представлены, — сказала она холодно. — Маркиз Антуан де Бриссак, — он склонился в издевательски-глубоком поклоне. — К вашим услугам. Должен признать, вы очаровательны. Для грязнокровки. Французское слово «sang-de-bourbe» прозвучало как плевок. Несколько человек поблизости обернулись. В зале возникла та особенная тишина, которая предшествует скандалу. Гермиона открыла рот, чтобы ответить — у неё было что сказать, — но не успела. Драко возник рядом с ней так быстро, будто аппарировал, хотя это было невозможно под антиаппарационными чарами. Его лицо было спокойным — пугающе спокойным, — но в глазах горел тот самый холодный огонь, который она помнила по школе. Огонь, не предвещавший ничего хорошего. — Маркиз, — произнёс он по-французски, и его голос был мягче шёлка. — Позвольте поправить вас. Моя жена — не «грязнокровка». Она — Гермиона Джин Малфой, кавалер Ордена Мерлина первой степени, старший научный сотрудник Отдела тайн и самая блестящая ведьма своего поколения. — Он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе. — А вы, насколько я осведомлён, являетесь троюродным кузеном человека, который продавал фальшивые амулеты от драконьей оспы в Марселе. Полагаю, ваше представление о чистоте крови несколько… размыто. Лицо де Бриссака пошло красными пятнами. Его пальцы дёрнулись к палочке — но Драко уже держал свою. Не направлял, нет. Просто держал в опущенной руке, но палочка слабо светилась. — Вы смеете оскорблять меня в доме моего кузена? — прошипел маркиз. — Вы, британский хорёк, чей отец лизал сапоги Тёмному Лорду? — Мой отец, — произнёс Драко всё тем же убийственно-вежливым тоном, — совершал ошибки, за которые ответил перед законом. А ваш кузен, если не ошибаюсь, до сих пор платит налоги в бюджет, из которого финансируется это посольство. — Он чуть склонил голову, и в этом жесте было столько презрения, что учебники по аристократическому этикету можно было переписывать. — Я бы посоветовал вам покинуть зал, маркиз. Прежде чем я решу, что ваше оскорбление жены — достаточный повод для дуэли. Тишина в зале стала звенящей. Маркиз де Бриссак, побелев от ярости, резко развернулся и вышел — но Гермиона успела заметить, что его руки трясутся. От страха или гнева — она не разобрала. Их с Драко немедленно окружили. Дипломаты, чиновники, даже сам Кингсли возник рядом, обеспокоенно хмурясь. Гермиона слышала обрывки фраз — «…не могли бы вы покинуть приём…», «…это дипломатический инцидент…», «…де Бриссак — родственник министра…». Через четверть часа их вежливо, но настойчиво выпроводили из зала и попросили вернуться в апартаменты. Они шли по коридору молча. Каблуки Гермионы цокали по мрамору, и этот звук отдавался в висках набатом. Она вся кипела — от унижения, от того, что её снова назвали «грязнокровкой» на публике, от того, что Драко вмешался, от того, что она не успела ответить сама. Едва дверь апартаментов закрылась за ними, она взорвалась. — Какого чёрта, Малфой?! — Её голос сорвался на крик, и она даже не пыталась его сдерживать. — Я не нуждаюсь в твоей защите! Я сама могу постоять за себя! Драко стоял, привалившись спиной к двери, и смотрел на неё. Его лицо всё ещё было бледным, но в глазах плясали искры. — Разумеется, можешь, — ответил он тихо, и это было так неожиданно, что Гермиона сбилась с ритма. — Ты можешь всё, Грейнджер. Ты могла бы стереть этого Маркиза в порошок, даже не доставая палочку. Я знаю. — Он оттолкнулся от двери и шагнул к ней. — Но он оскорбил тебя. В моём присутствии. Перед лицом всей Франции. И я… — Он запнулся, сжав челюсти. — Я твой муж и я устал притворяться. Гермиона замерла. Его слова повисли в воздухе, тяжёлые, как камни. — Что ты несёшь? — прошептала она, и её голос дрогнул. — Ты думаешь, я не вижу? — Он шагнул ещё ближе, и теперь между ними было не больше полуметра. Его голос был низким, напряжённым, как натянутая струна. — Ты думаешь, я не замечаю, как ты сжимаешься каждый раз, когда проходишь мимо гостиной, где тебя пытала моя тётка? Думаешь, я не знаю, что ты плакала в ванной в первую ночь, и что ставишь заглушающие чары каждый вечер, хотя думаешь, что я сплю? Я всё знаю, Грейнджер. Я живу в этом проклятом доме всю жизнь, и я знаю каждый его звук. Она стояла, не в силах пошевелиться. Её сердце колотилось где-то в горле. — Зачем ты тогда… — Её голос был почти шёпотом. Она не успела договорить. Он бы не ответил. Вместо этого протянул руку и коснулся её щеки. Ледяные пальцы теперь казались обжигающими. Гермиона вздрогнула, но не отстранилась. — Я не знаю, — произнёс он наконец, и в его голосе впервые за всё время прозвучала беспомощность. — Я не знаю, что я делаю. Я знаю только, что ты — там, в зале, в этом чёртовом платье, с этой чёртовой улыбкой, — и я не мог позволить ему… — Он осёкся. И тогда Гермиона сделала то, что удивило их обоих. Она подалась вперёд, схватила его за воротник парадной мантии и впилась губами в его губы. Поцелуй вышел злым, отчаянным, полным всего, что копилось между ними месяцами — ненависти, обиды, неохотного уважения, напряжения. Драко замер на долю секунды, а затем ответил — с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Его руки обхватили её талию, притягивая ближе, и она почувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань платья. — Грейнджер, — выдохнул он, отрываясь на миг, — если ты сейчас скажешь «нет», я остановлюсь. — Заткнись, Малфой, — прошептала она в ответ и снова притянула его к себе. Они двигались к ее спальне, не разрывая объятий, сшибая по пути вазу. Платье Гермионы с тихим шелестом упало на пол — он справился с застёжкой быстрее, чем она ожидала. Его парадная мантия и рубашка последовали за ним. В полумраке спальни, освещённой лишь светом уличных фонарей, пробивающимся сквозь кружевные шторы, они рухнули на огромную кровать с балдахином. Гермиона тянула его к себе, впиваясь ногтями в плечи, и он отвечал — поцелуями в шею, ключицы, плечи, спускаясь всё ниже. Она сама схватила его за воротник и впечаталась губами в его губы. Его возбуждение упёрлось в низ её живота, и она выдохнула, впуская его язык в свой рот. Он уложил её на кровать, целуя ключицы, спустился ниже, раздвинул её бёдра. Когда его губы коснулись её клитора, она забыла собственное имя — мир сузился до влажного жара его рта и собственного прерывистого дыхания. Затем он вошёл в неё так, как берут любовницу эта мысль возбуждала больше, чем любое прикосновение. Ритм их соития был древним и яростным — она подавалась навстречу каждому толчку, а он шептал что-то по-французски, чего она не понимала, но что отдавалось дрожью во всём теле. Его член пульсировал внутри неё, и когда оргазм накрыл их — её первой, а его следом, с глухим стоном в её плечо, — ей показалось, что магия вокруг них на мгновение стала видимой, как золотая паутина. Они лежали, переплетённые, тяжело дыша. Пот остывал на коже, и Гермиона чувствовала, как реальность медленно возвращается. Она только что переспала с Драко Малфоем. По собственному желанию. И ей… понравилось. — Это ничего не меняет, — произнесла она тихо, глядя в потолок. — Разумеется, — отозвался он. Его голос звучал глухо. — Я всё ещё тебя ненавижу. — Я знаю. Она повернула голову и встретила его взгляд. Серые глаза смотрели на неё — не холодно. Изучающе. Словно он видел её впервые. — Я тоже, — сказал он, и она поняла, что он имеет в виду не ненависть. Утро наступило слишком быстро. Солнце залило спальню золотым светом, и Гермиона проснулась от того, что кто-то осторожно убирал прядь волос с её лица. Она открыла глаза — Драко стоял у кровати, уже одетый, с двумя чашками кофе. — Через час портал обратно в Лондон, из-за вчерашнего инцидента, лучше уехать сегодня, — сообщил он деловым тоном. — Я заказал завтрак в номер. — Спасибо, — сказала она, приподнимаясь на локте и придерживая одеяло у груди. Между ними повисла неловкость. Слишком многое случилось этой ночью, слишком много слов было сказано — и не сказано. Они не говорили о том, что произошло за завтраком. Обсуждали расписание порталов, погоду, предстоящий отчёт для Кингсли. Делали вид, что ничего не случилось. Но когда они шли по коридору к портальной точке, их пальцы почти соприкасались. И когда портал затянул их в водоворот магии, унося обратно в Лондон, Гермиона поймала себя на том, что улыбается. В поезде — магическом экспрессе, соединявшем вокзал Кингс-Кросс с Хогсмидом, откуда они должны были аппарировать к мэнору, — они сидели в купе первого класса, друг напротив друга. За окном мелькали заснеженные поля. Гермиона читала книгу, а Драко просматривал деловые пергаменты. Их колени почти соприкасались. — Грейнджер, — произнёс он, не поднимая глаз от бумаг. — Ммм? — Та книга, которую ты искала. По темпоральной магии Мерлина. Я нашёл её в подземельях. Она не была проклята, просто отец запретил её выносить. Она подняла взгляд. Он всё ещё смотрел в пергамент. — Ты принесёшь её мне? — спросила она осторожно. — Уже. Она на твоём столике. С сегодняшнего дня. И снова — этот жест. Без просьбы, без благодарности. Просто факт. Просто он сделал это, потому что знал, что ей нужно. Она не сказала «спасибо». Вместо этого она протянула руку и накрыла его пальцы своими. На одно короткое мгновение. Затем отдёрнула руку и вернулась к книге. Но краем глаза заметила, как дрогнули его губы — не улыбка, но почти. Поезд мчал их обратно в Малфой-мэнор. Оставшуюся часть пути они провели в молчании, но это было другое молчание. Не то напряжённое, полное невысказанных обвинений, что висело между ними в первый месяц. Теперь тишина была почти уютной — как пауза в разговоре двух людей, которым не обязательно заполнять каждую секунду словами. Гермиона смотрела в окно на проплывающие заснеженные холмы Шотландии и думала о том, что всё стало слишком сложно. Ненависть была простой. Чистой. Она знала, как ненавидеть Драко Малфоя — у неё был многолетний опыт, отточенный в школьных коридорах и на полях битв. Но теперь к ненависти примешивалось что-то ещё. Благодарность за книги. Уважение к тому, как он поставил на место французского маркиза. Воспоминание о его губах на её коже. И, что хуже всего, — ощущение, что она больше не одна. «Не смей, — приказала она себе. — Не смей влюбляться в него. Это контракт. Это принуждение. Это стокгольмский синдром в чистом виде.» Но голос разума звучал неубедительно даже для неё самой. Малфой-мэнор встретил их привычным холодом. Люциус и Нарцисса ещё не вернулись из Франции — задержались там по каким-то семейным делам, — и дом был в полном распоряжении Драко. Гермиона поднялась в свою комнату, приняла ванну, переоделась в домашнее. На столике действительно лежала книга — фолиант в тёмно-зелёном переплёте, с вытесненными серебром рунами. «De Tempore Arcanum Merlinis» — «О тайнах времени Мерлина». Она провела пальцами по корешку, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он не просто нашёл её. Он принёс её из подземелий. Тех самых, куда мне запрещено входить. За ужином они снова были вдвоём. Эльфы сервировали стол в малой столовой — камин, свечи, серебро. Драко сидел напротив и рассказывал о том, как его отец когда-то имел дело с де Бриссаками, и как этот род вообще презирали даже среди чистокровных французов. — Они разбогатели на торговле фальшивыми артефактами ещё в восемнадцатом веке, — говорил он, и в его голосе сквозило искреннее презрение. — Их чистота крови — фикция. Но во Франции умеют делать вид, что этого не было . — Как и везде, — заметила Гермиона, отпивая вино. — Твой отец, например, тоже умеет делать вид, что я не существую. Драко помолчал. — Мой отец — продукт своего времени, — сказал он наконец, и его голос стал тише. — Он верит в то, во что его научили верить с детства. Это не оправдывает его. Но… он не безнадёжен. — Ты действительно в это веришь? Драко поднял на неё взгляд. — Я должен в это верить. Иначе всё, что я делаю, не имеет смысла. Гермиона не нашла, что ответить. Декабрь в мэноре наступил незаметно. Снег укрыл парк белым покрывалом, и поместье стало похоже на иллюстрацию к рождественской сказке — мрачной, готической, но всё же сказке. Гермиона с удивлением обнаружила, что в доме начали появляться праздничные украшения: эльфы развесили гирлянды из остролиста, в Большом зале установили исполинскую ель, а в воздухе запахло корицей и хвоей. — Отец терпеть не может Рождество, — пояснил Драко, когда она спросила его об этом. — Но мама всегда настаивала на украшениях. Говорит, что дом должен дышать праздником, иначе он превратится в склеп. — Твоя мать… никогда не говорила со мной прямо, — осторожно проговорила Гермиона. — Она смотрит на меня так, будто… не знаю. Будто ждёт чего-то. Драко усмехнулся уголком губ. — Мама умнее нас обоих. И она единственная, кто никогда не боялся отца. Если она заговорит с тобой — слушай. Это будет важно. Случай представился раньше, чем Гермиона ожидала. Через несколько дней после возвращения Люциуса и Нарциссы, она столкнулась с миссис Малфой в оранжерее — огромном стеклянном павильоне в восточной части парка, где даже зимой цвели магические розы. Гермиона пришла туда в поисках уединения и не ожидала застать хозяйку дома. Нарцисса стояла у куста серебристых роз, облачённая в светло-серую мантию, и обрезала засохшие бутоны. Её движения были плавными, почти медитативными. При виде Гермионы она не удивилась — лишь слегка кивнула. — Я часто прихожу сюда, — произнесла она, не оборачиваясь. — Здесь тихо. Дом… бывает слишком громким. Гермиона замерла у входа, не зная, стоит ли ей остаться. — Простите, я не хотела мешать. — Ты не мешаешь. — Нарцисса наконец повернулась, и её светлые глаза — такие же серые, как у сына, но мягче, теплее — остановились на лице Гермионы. — Присядь, если хочешь. Гермиона села на каменную скамью у фонтана. Вода в нём не замерзала благодаря согревающим чарам, и тихое журчание наполняло оранжерею. — Ты боишься этого дома, — сказала Нарцисса, и это был не вопрос. Гермиона не стала отрицать. — Здесь меня пытали. В вашей гостиной. — Я знаю. — Нарцисса опустила секатор и подошла ближе. — Я знаю, что сделала Беллатриса. И я знаю, что я ничего не сделала, чтобы остановить её. Это мой грех, и я несу его. Гермиона смотрела на неё, не находя слов. Она ожидала надменности, холодности, снисхождения — но не этого. Не тихого, усталого покаяния. — Почему вы говорите мне это? — Потому что мой сын смотрит на тебя так, как никогда ни на кого не смотрел. — Нарцисса села на скамью рядом, но на расстоянии, не вторгаясь в личное пространство. — Драко… он сложный. Его отец сломал в нём многое, прежде чем мальчик научился защищаться. Но ты — ты пробиваешь эту защиту. — Это не то, о чём вы думаете, — пробормотала Гермиона. — Это контракт. Мы просто… — Контракт, — перебила Нарцисса мягко, — не заставляет мужчину часами рыться в библиотеке в поисках маггловских книг. И уж точно контракт не заставляет его угрожать дуэлью французскому аристократу за оскорбление жены. Я знаю своего сына, Гермиона. Можно же мне тебя так называть? Гермиона кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Мой сын, — продолжила Нарцисса тихо, — никогда и никого не защищал, кроме себя и своей семьи. До тебя. Она поднялась, поправила мантию и, прежде чем уйти, добавила: — Не торопи его. И не торопи себя. Но знай: что бы ни началось в этом доме, ты — не пленница. Ты — хозяйка. Если захочешь. И ушла, оставив Гермиону в оранжерее одну. Пахло розами, журчала вода, а в голове билась одна-единственная мысль, от которой некуда было деться. «Я больше не знаю, кто мы друг другу.» Вечером того же дня, когда часы пробили одиннадцать, в дверь её спальни постучали. Гермиона, уже лежавшая в постели с книгой, замерла. Стук был коротким, уверенным — не крадущимся. — Войдите, — сказала она, и голос предательски дрогнул. Дверь открылась. На пороге стоял Драко. Домашний — в расстёгнутой рубашке, босиком, с бокалом в одной руке и каким-то свёртком в другой. Он выглядел… взволнованным? Нет, скорее решительным. Как человек, который долго собирался с мыслями и наконец принял решение. — Я не спал, — сообщил он вместо приветствия. — Думал. — О чём? — спросила она, откладывая книгу. Он прошёл в комнату и сел в кресло у камина — не на кровать, отметила она. Жест уважения к границам. — О том, что я сказал тебе в Париже. Что я устал притворяться. — Он покрутил бокал в пальцах. — Это правда. Я устал. Я устал играть роль сына, который согласен с отцом. Я устал делать вид, что ты для меня никто. Я устал… Он замолчал. Потом протянул ей свёрток. — Это тебе. Не смотри на меня так — это не подарок. Просто… вещь. Ты имеешь право её видеть. Гермиона развернула плотную бумагу. Внутри оказалась небольшая шкатулка из тёмного дерева с инкрустацией перламутром. Она открыла её — и замерла. Внутри, на чёрном бархате, лежала цепочка с кулоном. Кулон был старинный, в виде змеи, свернувшейся кольцом вокруг буквы «М». Но не это заставило её замереть. От кулона исходила магия — древняя, мощная, пульсирующая, как сердцебиение. — Это артефакт рода Малфой, — сказал Драко, не глядя на неё. — Ему восемьсот лет. Его носили все жёны старших наследников. Он защищает ту, кто его носит, от любого вреда в стенах мэнора. Даже от вреда, причинённого членами семьи. — Он сделал паузу. — Если бы ты носила его тогда, в войну… Беллатриса не смогла бы коснуться тебя в этом доме. Гермиона смотрела на кулон, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. Она не могла понять, что это — извинение? Признание? Акт доверия? — Почему ты не дал мне его раньше? — прошептала она. — Потому что его нужно давать добровольно, — ответил он, и его голос был глухим. — Его нельзя украсть или взять силой. Он активируется только тогда, когда даритель искренне хочет защитить получателя. — Он наконец поднял на неё взгляд. — Я не был готов. Гермиона медленно вынула кулон из шкатулки. Цепочка была тёплой на ощупь, словно живая. Она надела его через голову, и в тот же миг почувствовала, как магия артефакта окутывает её — мягко, нежно, как объятие. — Спасибо, — сказала она, и это короткое слово вместило в себя всё, что она не могла выразить. Драко кивнул, поднялся и направился к двери. Но на пороге задержался. — Завтра мы идём к маггловскому Ледовому катку, — произнёс он, и в его голосе зазвучала знакомая насмешка, но какая-то другая — тёплая. — Я никогда не катался на коньках. Говорят, это весело. Ты научишь. — Ты? — Она чуть не рассмеялась. — На коньках? Драко Малфой? — Я многого не умею, Грейнджер. Но я учусь. И ушёл, оставив её в ошеломлённом молчании. Гермиона коснулась кулона на груди. Он был тёплым. Она улыбнулась — впервые за долгое время по-настоящему. Трещины в масках стали глубже. И сквозь них она начинала видеть человека, которого никогда не ожидала встретить. За окном шёл снег. Второй месяц их брака подходил к концу. И где-то глубоко внутри, в том уголке сердца, куда она боялась заглядывать, зарождалось то, чему она ещё не смела дать имя.