Часть 5.

Шесть месяцев спустя Сентябрьское солнце заливало больничное крыло Малфой-мэнора мягким золотом. Помещение, которое поколениями использовалось для лечения боевых ран и последствий тёмных проклятий, теперь было переоборудовано под родильную палату. Целители из больницы Святого Мунго, лично одобренные Нарциссой, сновали бесшумно, проверяя показатели магического фона и состояние роженицы. Гермиона лежала на высоких подушках, усталая, мокрая от пота, но счастливая. На её груди, завёрнутый в серебристо-зелёное одеяло с гербом Малфоев, спал младенец. Её сын. Их сын. Роды были долгими — почти двенадцать часов, — но магия и мастерство целителей сделали своё дело. И теперь, когда боль отступила, осталось только изумление. Этот крошечный человек, сжимающий кулачки, был настоящим. Живым. Драко сидел рядом, на стуле, который он не покидал с тех пор, как её перевели в крыло. Он был бледен — бледнее обычного, — под глазами залегли тени, а рубашка была помята. Он не спал больше суток. И всё это время, пока длились роды, он держал её за руку — не произнося ни слова, просто присутствуя. — Ты можешь подержать его, — сказала Гермиона, нарушая тишину. — Он не сломается. Драко вздрогнул. В его глазах мелькнул тот самый страх, который она видела в первые дни после известия о беременности, — панический, животный, смешанный с благоговением. — Я не знаю, как. — Просто протяни руки. Она осторожно передала ему свёрток. Драко принял младенца так, словно это была самая хрупкая вещь во вселенной, — обеими руками, затаив дыхание, замерев. Ребёнок, потревоженный движением, сморщил нос, но не проснулся. — Мерлин, — прошептал Драко, вглядываясь в крошечное лицо. — Он такой… маленький. — Новорождённые обычно такие. — Я знаю. Просто… — Он осёкся. Сглотнул. — Он шевелится. Он дышит. Он настоящий. — Ты ожидал, что он будет иллюзией? — Я не знаю, что я ожидал. — Он поднял глаза, и она увидела, что они блестят. Драко Малфой, который не плакал даже на суде, даже под пытками отца, даже в самые тёмные дни их брака, — плакал сейчас. Молча, почти незаметно, но слёзы катились по его щекам и падали на серебристо-зелёное одеяло. — Драко… — Я не могу. — Его голос сорвался. — Я не могу поверить, что он мой. Что он наш. Что я… что я имею право. — Ты имеешь право. — Гермиона накрыла его руку своей. — Ты — его отец. Ты заслужил это. Он покачал головой, но спорить не стал. Вместо этого он поднёс младенца ближе к груди и прошептал: — Я даже не знаю как мы его назовем. — Да, — улыбнулась Гермиона. — Мы это не обсуждали. — Главное не в честь моего отца. — Драко оторвал взгляд от сына и посмотрел на неё. — Никакого Люциуса. Никакого Абраксаса. Никаких фамильных имён, пропитанных тёмной магией и гордостью. Он будет новым. — Я хочу чтобы мы его назвали Скорпиус. Это имя было в нашем роду — давно, в Средние века. Его носил мой пращур, который был звездочётом и алхимиком. Он не воевал. Он изучал звёзды. — Скорпиус, — повторила Гермиона, пробуя имя на вкус. — Скорпиус Малфой. Сильно. Необычно. Будет выделяться в Хогвартсе. — Как и его мать. — Драко слабо улыбнулся. — И, надеюсь, как его отец — но в хорошем смысле. Гермиона погладила младенца по голове — пушок, ещё не понятного цвета, но она подозревала, что он будет светлым. Малфоевская кровь брала своё. — Скорпиус, — сказала она ему. — Добро пожаловать в мир, маленький. Младенец зевнул, не открывая глаз. Драко тихо рассмеялся — мокро, хрипло, но искренне. — Он уже устал от нас. — Драко поправил одеяло Гермионы. — Это семейное. У Малфоев низкая толерантность к сантиментам. — Вообще-то это я сейчас тут плачу, а ты шутишь. Кто из нас Малфой? — Мы оба Малфои. — Она прижалась щекой к его плечу. — Привыкай. Они сидели так долго — втроём, — пока солнце клонилось к закату. За окнами больничного крыла шумел парк: ветер играл кронами деревьев, где-то пели птицы, а вдалеке блестела гладь озера. Мэнор больше не казался мрачным. Он казался… домом. Церемония крещения состоялась через неделю. Гермиона настояла на скромном формате — только самые близкие, — но Нарцисса, взявшая организацию в свои руки, превратила это в торжество, достойное наследника Малфоев. Большой зал украсили гирляндами из белых роз и серебристых лент. Магические свечи парили под потолком, отбрасывая мягкий свет. Длинный стол ломился от яств, а в центре, на специальном постаменте, стояла древняя купель — та самая, в которой крестили всех Малфоев на протяжении восьми веков. Гарри и Джинни прибыли первыми. Гарри, в парадной аврорской мантии, выглядел торжественно и немного неловко. Джинни, напротив, сияла — она обняла Гермиону с такой силой, что та едва не задохнулась. — Ты — мама, — выдохнула Джинни, отстраняясь. — Гермиона Грейнджер — мама. Я до сих пор не могу в это поверить. — Я тоже, — призналась Гермиона. — Но вот он. Спит, ест, кричит по ночам. Вполне реальный. — Покажешь? Они прошли в детскую, где в колыбели под присмотром Тинки спал Скорпиус. Джинни замерла, глядя на младенца, и её лицо смягчилось. — Он похож на Драко, — сказала она. — Но глаза… глаза будут твои. Я уже вижу. — Ты так думаешь? — Я знаю. У него твой разрез. И форма бровей. — Джинни улыбнулась. — Он будет красивым. И умным. И, надеюсь, менее заносчивым, чем его отец. — Насчёт последнего не уверена, — хмыкнула Гермиона. — Он уже требует еду по расписанию и возмущается, если опаздывают на пять минут. Рон появился чуть позже, вместе с Луной и Невиллом. Он держался скованно — было видно, что перспектива находиться в мэноре всё ещё вызывает у него дискомфорт, — но ради Гермионы он пришёл. И когда она показала ему Скорпиуса, он долго смотрел на младенца, а потом сказал: — Знаешь, он не похож на хорька. Совсем. — Это комплимент, Рон? — Наверное. — Он почесал затылок. — Я хочу сказать… он нормальный. Хороший. И если ты счастлива — я рад. Гермиона обняла его — впервые за долгое время без напряжения. — Спасибо, Рон. — Да ладно. — Он неловко похлопал её по спине. — Ты же моя семья. А если Малфой тебя обидит — я всё ещё могу его проклясть. — Я знаю. — И Гарри поможет. — Обязательно, — подтвердил Гарри, появляясь в дверях детской. — У нас есть план. План «Хорёк-в-канаве». — Я слышу, вообще-то, — раздался сзади голос Драко. Он стоял в коридоре со сложенными на груди руками и скептическим выражением лица. — У вас, Поттер, удивительная неспособность к конспирации. — Я аврор, Малфой. Я умею быть скрытным. Просто не считаю нужным скрываться от тебя. — Это ошибка. Я тоже умею быть скрытным. — Ты умеешь быть занудой, — вставила Джинни. — Это фамильное. Все рассмеялись — даже Рон, хотя и нехотя. Лёд, сковывавший их отношения годами, дал трещину. Ещё не растаял, но трещина уже была. Крещение прошло в Большом зале, у древней купели. Нарцисса держалась в стороне, но её глаза сияли гордостью, которую она не пыталась скрыть. Люциус не присутствовал — он был «нездоров», как сообщила Нарцисса, но все понимали, что это значит. Он не мог смотреть, как магия рода принимает наследника, рождённого от грязнокровки. Гермиона испытала облегчение. Крёстными стали Гарри и Джинни — как и обещали. Когда Гарри, немного смущаясь, произносил ритуальные слова над купелью, Гермиона поймала взгляд Драко. Он смотрел на неё — не на церемонию, не на сына, не на гостей, — а на неё. И в его глазах читалось то, что он редко говорил вслух, но что она теперь чувствовала каждый день. Любовь. Благодарность. Покой. Позже, когда гости разошлись, а Скорпиуса уложили спать, они остались вдвоём в малой гостиной. Камин горел, за окнами сгущались сентябрьские сумерки, и в доме было тихо — та особенная, уютная тишина, которая приходит после большого дня. Гермиона сидела в кресле, вытянув ноги к огню. Она устала, но это была приятная усталость — как после хорошо сделанной работы. Драко стоял у каминной полки, вертя в руках бокал огневиски, но не пил. — Ты задумался, — сказала она. — Я всегда задумчивый. Это моё естественное состояние. — Нет. Обычно ты язвишь, а сейчас молчишь. Это разные состояния. Он усмехнулся краешком губ. — Ты слишком хорошо меня знаешь. Это раздражает. — Взаимно. Он отставил бокал и опустился в кресло напротив. Помолчал. — Я думал о контракте, — сказал он наконец. Гермиона напряглась. — Что о нём? — Его срок истекает через три недели. Год с момента регистрации. Условия выполнены — наследник рождён, магия рода восстановлена, — так что юридически мы свободны. Можем аннулировать брак в любой момент. — Ты опять? — Она подалась вперёд. — Мы же уже говорили об этом. Я не… — Дай мне закончить. — Он поднял руку. — Я не предлагаю аннулировать. Я хочу спросить. — О чём? Он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то серьёзное, торжественное — не страх, не сомнение, а ясность. — Через три недели контракт перестанет нас связывать. Останется только то, что мы сами выбрали. И я хочу знать: ты останешься? Не потому, что обязана. Не потому, что контракт. А потому что ты этого хочешь. Гермиона выдержала его взгляд. — Ты спрашиваешь меня об этом сейчас? После всего, что мы пережили? После родов? После того, как ты назвал сына не в честь отца? После того, как ты плакал, держа его на руках? — Да. — Он не отводил глаз. — Я спрашиваю. Она встала, подошла к нему и села на подлокотник его кресла. — Драко Малфой. Я остаюсь. Не ради контракта, не ради наследника, не ради магии. Я остаюсь, потому что люблю тебя. Потому что мы построили это — вместе. Потому что этот дом перестал быть мавзолеем и стал нашим домом. Потому что я не хочу никуда уходить. Это понятно? Он выдохнул — медленно, словно держал этот вдох весь день. — Понятно. — И если ты ещё раз спросишь, я заколдую твои туфли так, чтобы они пели гимн Хогвартса при каждом шаге. — Это жестокая угроза. — Я серьёзно. Он притянул её к себе, усадил на колени и уткнулся лицом в её волосы. — Я люблю тебя, — сказал он тихо. — Ты знаешь это? — Знаю. Ты говоришь это каждую ночь. — Я хочу, чтобы ты не забывала. — Я не забуду. — Она поцеловала его в висок. — Никогда. В камине догорали дрова, за окнами опускалась ночь, а в детской, под присмотром Тинки, спал Скорпиус Гиперион Малфой — мальчик, рождённый от принудительного союза, ставшего добровольным. Мальчик, которому предстояло вырасти в доме, где любовь победила контракт. Мальчик, чьё имя было выбрано не в честь предков, а в честь будущего. Год назад Гермиона стояла в зале Министерства, сжимая кинжал, и чувствовала, как её жизнь рушится. Теперь она сидела в кресле в объятиях человека, которого когда-то ненавидела, и чувствовала себя дома. Это был её выбор. И она ни о чём не жалела.