Часть 4.

Январь в Малфой-мэноре выдался студёным. Снег укрыл парк толстым слоем, магические согревающие чары едва справлялись со сквозняками, гулявшими по коридорам, а в воздухе, казалось, повисло что-то злое — невидимое, но ощутимое, как статическое электричество перед грозой. Гермиона не могла понять, когда всё начало портиться. После Нового года прошло три недели. Три недели, за которые тихое тепло их ночей сменилось холодом отчуждения. Драко снова замкнулся в себе — как в первые недели брака, но теперь это было хуже, потому что она уже знала его другим. Он уходил на рассвете, возвращался заполночь, на ужинах цедил односложные ответы, глядя в тарелку, и ни разу не пришёл в её спальню. Ни разу за двадцать один день. Сначала Гермиона списывала это на занятость. Потом — на давление Люциуса, который после Рождества, казалось, усилил натиск. Потом — на что-то, связанное с делами поместья или Министерством. Но когда молчание перевалило за вторую неделю, она перестала искать оправдания и начала злиться. Она пыталась заговорить. Он уходил от разговора с мастерством, отточенным годами: «Я занят», «Позже», «Ничего не случилось, Грейнджер, не выдумывай». И снова это — «Грейнджер». Как пощёчина. Как будто «Гермиона» осталась там, в новогодней ночи, закопанная под снегом. На восемнадцатый день она, проходя мимо его кабинета, услышала голоса. Люциус и Драко говорили на повышенных тонах — редкость для этого дома, где все конфликты обычно прятались под слоем ледяной вежливости. Гермиона остановилась, забыв о правилах приличия. — …не потерплю этого больше! — голос Люциуса, резкий как хлыст. — Ты ставишь под угрозу будущее рода! Месяцы прошли, а результата нет! — Я уже сказал: это не твоё дело. — Голос Драко, приглушённый дверью, звучал глухо, но твёрдо. — Не моё? Это моё дело в той же мере, в какой мере моя кровь в тебе! Или ты забыл, что с твоим браком связана вся семья? Если через год не будет наследника — контракт аннулируется, а с ним и магия. Ты хочешь стать сквибом, мальчик? — Я не стану сквибом. — Тогда сделай то, что должен! Или боишься, что грязнокровка не захочет? Так заставь! Есть зелья, есть чары, есть способы… — Замолчи! — Голос Драко сорвался, и в этом крике было столько ярости, что Гермиона отшатнулась от двери. — Никогда. Ты слышишь? Никогда не говори так о ней. Ты понятия не имеешь, о чём говоришь. Ты вообще ничего не знаешь. Тишина. Затем — шаги. Гермиона едва успела отойти за угол, когда дверь распахнулась, и из кабинета вышел Люциус. Его лицо было белым как полотно, а глаза горели холодным бешенством. Он прошёл мимо, не заметив её, и скрылся в конце коридора. Гермиона стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовала, как кровь стучит в висках. Есть зелья, есть чары… Она знала о таких вещах — теоретически. Но услышать это от Люциуса Малфоя, адресованное ей, своей невестке… Она развернулась и пошла прочь, не желая сталкиваться с Драко сейчас. Он сам пришёл к ней на следующий вечер. Вошёл без стука — впервые за три недели переступил порог её спальни, — и она сразу поняла: что-то случилось. Лицо бледное, глаза воспалённые, под ними тени. Рубашка помята. — Нам нужно поговорить, — сказал он, закрывая дверь. — О, правда? — Гермиона отложила книгу и встала с кресла. Внутри всё кипело: двадцать один день молчания, подслушанный разговор, это чёртово «Грейнджер» требовало выхода. — Нам нужно поговорить? А ты уверен, что тебе это удобно, Малфой? Может, у тебя ещё дела? Может, ещё три недели помолчим? Драко поморщился, как от удара. — Я заслужил это, — сказал он тихо. — Но дай мне сказать. — Дать тебе сказать?! — Она шагнула к нему, сжимая кулаки. — Ты исчез на три недели! Три недели я ходила по этому дому как привидение, гадая, что я сделала не так! Ты не смотрел на меня, ты не разговаривал со мной, ты снова начал называть меня Грейнджер, как будто ничего не было! Как будто Новый год мне приснился! А теперь ты являешься и говоришь «нам нужно поговорить»? — Гермиона… — Ах, теперь «Гермиона»! — Она горько рассмеялась. — Очень удобно! Когда ты прячешься — я Грейнджер. Когда тебе что-то нужно — я Гермиона. Ты не определился, Малфой? Или это такая тактика? Драко стоял, привалившись плечом к дверному косяку, и молча смотрел на неё. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд оставался твёрдым — смертельно уставшим. — Ты закончила? — спросил он, когда она замолчала, переводя дыхание. — Нет! Я даже не начинала! — Она ткнула пальцем в его сторону. — Ты думаешь, можешь просто прийти и сказать «нам нужно поговорить», и я растаю? После трёх недель игнорирования? После того, как ты снова превратился в ледяного ублюдка, которым был в октябре? — Я не превращался. — Ты не смотрел на меня! Ты уходил на рассвете и возвращался за полночь! Ты хоть представляешь, каково это — сидеть в этом мавзолее одной и гадать, что я сделала не так?! — Ты ничего не сделала не так. — Его голос стал ниже, напряжённее. — Дело не в тебе. — О, конечно! — Она всплеснула руками. — Классика! «Дело не в тебе, дело во мне». Ты серьёзно, Малфой? Ты пришёл с этой банальностью? — Я пришёл, потому что… — Он осёкся, сжал челюсти так, что желваки заходили, и отвёл взгляд. — Потому что я трус. Потому что я не знал, как тебе сказать. И потому что каждую ночь, когда я не приходил, я лежал в своей проклятой спальне и ненавидел себя за это. — Замечательно! — Она скрестила руки на груди. — Ты ненавидел себя. Мне от этого должно стать легче? — Мне не нужно, чтобы тебе стало легче! — Его голос внезапно взлетел — впервые за весь разговор. — Мне нужно, чтобы ты выслушала! Но ты же не можешь! Ты всегда должна быть правой, Грейнджер! Ты всегда должна всё контролировать! — Я не… — Ты! Ты с твоими аргументами, с твоей безупречной логикой! Ты думаешь, что если что-то нельзя объяснить — этого не существует? Ты думаешь, я исчез на три недели, потому что мне было весело?! Гермиона замерла. Такого Драко она ещё не видела. Он не был холоден — он был в бешенстве. Его глаза метали молнии, пальцы сжимались в кулаки, а грудь тяжело вздымалась. Она видела , как дрожали его руки, как срывался голос. — Тогда объясни, — сказала она тише. — Объясни, что происходит. Потому что я правда не понимаю. Драко закрыл глаза, сделал глубокий вдох. Когда он заговорил снова, его голос был глухим и ровным — голос человека, который долго репетировал эту речь. — После Нового года отец вызвал меня в подземелья. — Он открыл глаза и посмотрел на неё. — Там есть зал, о котором ты не знаешь. Зал Рода. Там хранятся артефакты, гобелены, записи о каждом Малфое за восемь столетий. И там есть… механизм. Древний. Он отслеживает магическую силу рода, её прирост и убыль. Отец показал мне цифры. Наш брак не дал результата. — Какого результата? — нахмурилась Гермиона. — Наследника. — Он выплюнул это слово, как ругательство. — Контракт требует зачатия. Не немедленного — у нас есть год, — но магия рода отслеживает потенциал. И по этим чёртовым цифрам выходит, что потенциал падает. Медленно, но падает. Если тенденция сохранится, через десять месяцев магия Малфоев угаснет. Не только моя — вся. Отец, мать, все, кто носит это имя. Гермиона переваривала услышанное. Магическая математика, родовая арифметика — она читала о таком в архивах Отдела тайн, но никогда не думала, что столкнётся лично. — Это не значит, что мы обязаны… — начала она. — Я знаю! — перебил он. — Я знаю, что это не значит. Я сказал отцу то же самое. Сказал, что это наше дело. Что мы не племенной скот. Что я скорее позволю магии угаснуть, чем… Он осёкся, но Гермиона ухватилась за его слова. — Чем что? Чем изнасилуешь меня? — Да! — Он почти выкрикнул это. — Да, Грейнджер! Я не хочу, чтобы ты думала, будто я с тобой только из-за контракта! Я не хочу, чтобы ты смотрела на меня и видела Люциуса, который советовал мне «использовать зелья»! Я не хочу быть этим человеком! Гермиона застыла. В комнате повисла тишина — тяжёлая, плотная, как вода на глубине. — Ты поэтому исчез, — проговорила она медленно. — Ты боялся, что я подумаю, будто ты… Драко молчал, глядя в пол. — Ты идиот, — сказала она. — Спасибо. — Ты полный, абсолютный идиот, Малфой. — Она шагнула к нему. — Ты три недели прятался от меня, потому что боялся, что я неправильно пойму твои мотивы? Вместо того чтобы просто поговорить? Вместо того чтобы сказать: «Гермиона, мой отец — чудовище, и я в ужасе от того, кем могу стать»? Ты правда думаешь, что я бы не поняла? — Я не знаю, что ты можешь понять! — Он поднял голову. — Я сам себя не понимаю! Я всю жизнь был сыном своего отца. Я делал то, что он говорил. Я верил в то, во что он верил. А теперь… — Он запустил пальцы в волосы, взъерошивая их. — Теперь я не знаю, кто я. Я знаю только, что когда он сказал про зелья — я чуть не убил его. Я выхватил палочку, Гермиона. — И что он? — Он… отступил. — Драко горько усмехнулся. — Люциус Малфой отступил. Ты бы видела его лицо. Он смотрел на меня, как на незнакомца. Как на врага. И, наверное, он прав. Я больше не его сын. Я не знаю, чей я. Гермиона слушала его и чувствовала, как гнев медленно уступает место чему-то другому. Не жалости — она знала, что Драко не выносит жалости. Скорее — пониманию. — Ты мой. Муж. По контракту, по магии, по… — она запнулась, — по факту. Мы в этом вместе, Драко. Нравится тебе это или нет. И если у нас проблема — мы решаем её вдвоём. А не прячемся по углам. — Ты не понимаешь, — сказал он тихо. — Дело не только в отце . — Тогда объясни. Драко долго смотрел на неё. Затем достал из кармана сложенный пергамент и протянул ей. — Я получил это сегодня утром. Из Министерства. Гермиона развернула пергамент. Это было официальное уведомление из Отдела магического народонаселения. Сухие строчки сообщали, что «в связи с отсутствием зарегистрированного зачатия в течение первого квартала брачного периода» им назначается «обязательная консультация с медико-магической комиссией», которая «оценит фертильность обоих супругов и при необходимости назначит стимулирующую терапию». — Стимулирующая терапия, — прочитала она вслух. — Что это значит? — Это значит зелья, — ответил Драко глухо. — Те самые, о которых говорил отец. Они могут заставить тело… функционировать, независимо от желания. Гермиона почувствовала, как кровь отливает от лица. — Это незаконно. — Вообще-то законно. Согласно Акту о магическом единении, Министерство имеет право применять «меры по обеспечению выполнения репродуктивных условий контракта». Я проверил. — Но Кингсли… — Кингсли — министр. У него нет права вето на отдельные случаи. Решение принимает комиссия. А в комиссии, — он криво усмехнулся, — заседают люди, которых мой отец знает лично. И которые, без сомнения, с радостью помогут «стимулировать» грязнокровку к зачатию чистокровного наследника. Гермиона опустилась в кресло. Пергамент дрожал в её руках. — Мы можем оспорить, — сказала она, и её голос звучал как-то чуждо, будто со стороны. — Я работаю в Министерстве. Я знаю процедуру апелляции. — Апелляция рассматривается четыре месяца. Через четыре месяца у нас будет ещё одна комиссия, потом ещё одна, и каждая будет принимать всё более жёсткие меры. — Он сел напротив неё, упёр локти в колени. — Я не хочу, чтобы тебя заставляли. Я не хочу, чтобы нас заставляли. Я скорее… — Скорее что? — резко перебила она. — Станешь сквибом? Потеряешь магию? — Да! — Он ударил кулаком по подлокотнику кресла. — Если это цена — да! Лучше быть сквибом, чем… — Чем отцом моего ребёнка? — Она произнесла это тихо, но слова разрезали воздух как лезвие. Драко замер. Его лицо превратилось в маску. — Я не это имел в виду. — А что ты имел в виду? — Я имел в виду, что не хочу, чтобы ты рожала ребёнка из-под палки! Не хочу, чтобы ты смотрела на него и видела насилие! Не хочу, чтобы он рос с чувством, что его не хотели! — А кто сказал, что я его не хочу?! Тишина. Настоящая, оглушительная. Гермиона смотрела на него, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она не планировала говорить это. Она вообще не формулировала эту мысль до сих пор. Но теперь, когда слова прозвучали, она поняла, что это правда. — Я не против ребёнка, — сказала она медленно, словно пробуя слова на вкус. — Я не против семьи. Я против того, чтобы мне приказывали. Чтобы нас загоняли в угол. Чтобы твой отец и Министерство решали за меня, когда и как мне рожать. Это — моё тело. Моя жизнь. Мой выбор. — Она подняла на него глаза. — И твой. Драко смотрел на неё так, будто видел впервые. — Ты серьёзно? — Его голос сел почти до шёпота. — Ты действительно… — Я не знаю! — Она вскочила, не в силах усидеть на месте. — Я не знаю, готова ли я прямо сейчас! Но мысль о том, что у нас мог бы быть ребёнок — когда-нибудь, по нашему решению, — эта мысль не вызывает у меня ужаса. А мысль о том, что Министерство может заставить меня, — вызывает. Он встал и подошёл к ней. Остановился в шаге, не решаясь приблизиться. — Я не дам им, — сказал он. — Я найду способ. — Какой? Ты сам сказал — апелляция займёт четыре месяца. Комиссию не обойти. — Я не знаю. — Он опустил голову. — Но я найду. Обещаю. Гермиона смотрела на него — на его осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами, на сжатые кулаки, — и чувствовала, как последние остатки гнева уходят, сменяясь усталостью. И нежностью. Странной, неожиданной нежностью к этому измученному человеку, который был готов отказаться от магии, чтобы не причинять ей боль. — Мы найдём, — поправила она. Он поднял голову. — Ты невыносима, Грейнджер, — сказал он хрипло. — Ты повторяешься. — Потому что это правда. Ты невыносима. Ты споришь со мной, даже когда я пытаюсь тебя защитить. Ты не даёшь мне быть благородным. Ты всё портишь. — У тебя плохо получается быть благородным. Слишком много драмы. — Я Малфой, без нее никуда. Она фыркнула — почти смех. Он шагнул ближе и взял её за руку. Его пальцы, как всегда, были ледяными, но теперь это не пугало. Это было знакомо. Почти родное. — Я пришёл не только из-за письма, — сказал он тихо. — Я пришёл, потому что не могу больше быть один. Эти три недели были… Я не спал, Гермиона. Я лежал и думал о том, что ты — в тридцати метрах от меня, за тремя стенами, и я не имею права к тебе прийти, потому что всё, что я могу тебе дать, — это проблемы. Отец, Министерство, этот проклятый контракт… Я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня. — А я уже страдаю, — ответила она. — Из-за того, что тебя нет рядом. Это не легче. Он закрыл глаза и прижался лбом к её лбу. — Что нам делать? — прошептал он. — Не знаю. — Она прикрыла глаза, вдыхая его запах — сандал, мята, что-то ещё, ставшее знакомым. — Но мы что-нибудь придумаем. Я — мозг, ты — сарказм. Сработаемся. — Это не смешно. — А я не шучу. Я серьёзно. Мы решали проблемы посложнее. Ты выжил при Волдеморте. Я выжила при Беллатрисе. Министерскую комиссию мы как-нибудь переживём. Драко отстранился и посмотрел на неё долгим взглядом. — Что? — Ты веришь в меня. Несмотря ни на что. — Кто-то же должен. Он наклонился и поцеловал её — не так, как на Новый год, не с обещанием, а с отчаянием. С мольбой. С вопросом, на который у неё пока не было ответа. Через три дня после их разговора Гермиона проснулась с отчетливым чувством, что что-то не так. Тело казалось чужим: грудь потяжелела и болезненно реагировала на прикосновение ткани, привычный запах утреннего кофе, который эльфы подавали ровно в семь, вызвал приступ дурноты, едва она открыла глаза. Она полежала несколько минут, прислушиваясь к себе, а затем медленно, словно боясь спугнуть мысль, начала считать дни. Последнее кровотечение было в середине декабря. Сейчас — конец января. Шесть недель. Гермиона села на постели. Сердце колотилось где-то в горле. — Нет, — сказала она вслух пустой комнате. — Этого не может быть. Мы предохранялись. Но она знала — противозачаточное зелье не даёт полной гарантии. Она читала инструкцию. Девяносто восемь процентов эффективности — это значит, что два процента остаются. Два процента — это не ноль. Она опустила руку на живот, ещё плоский, ничем не выдающий своей тайны, и замерла. Не может быть. Просто задержка. Стресс, недосып, нервное истощение — удивительно, что цикл вообще не сбился раньше. Она повторяла это себе всё утро. Одеваясь — механически, не глядя в зеркало. Завтракая — вернее, пытаясь позавтракать: от одного вида яичницы желудок скрутило спазмом, и она ограничилась сухим тостом. Спускаясь к аппарационной точке, чтобы трансгрессировать в Министерство. Работа не помогла. Она сидела над отчётом о нестабильных временных петлях в Шотландском нагорье, но строчки расплывались. Каждый резкий запах — а в Отделе тайн их хватало: реактивы, старая бумага, чьи-то духи — отдавался в висках тупой болью. В обеденный перерыв она попыталась выпить чай и едва добежала до туалета. Выйдя из кабинки, она умылась холодной водой и посмотрела на себя в зеркало. Бледная. Под глазами — тени. Зрачки расширены. — Ты знаешь, — сказала она своему отражению. — Ты знаешь, и ты просто боишься проверить. Она вернулась в лабораторию, заперла дверь и достала из ящика стола диагностический набор — компактный футляр с пробирками и реактивами, который она хранила на случай полевых исследований. Руки дрожали, когда она капала кровь из пальца на индикаторную пластинку. Заклинание активации сорвалось с губ почти беззвучно. Пластинка помедлила секунду — и вспыхнула золотым. Гермиона смотрела на свечение, и мир вокруг сужался до этой маленькой светящейся точки. Золотой — значит «да». Золотой — значит беременность. Золотой — значит, всё, что она планировала, летит к Мерлину под хвост. Она опустилась на стул. В голове было пусто — ни паники, ни радости, только звенящая тишина, как после взрыва. Ребёнок. В ней растёт ребёнок. Ребёнок Драко Малфоя. Наследник, которого требует контракт. Наследник, которого ждёт Люциус. Наследник, который — если бы не принуждение, не Министерство, не этот проклятый Акт — мог бы быть просто ребёнком. Её и Драко. Мы не планировали. Ещё рано. Мы только начали разбираться в себе. Только начали доверять друг другу. Я не готова. Он не готов. Она повторила тест. Снова золотой. Потом ещё раз — с другим реактивом, из другого набора. Тот же результат. Три положительных теста. Ошибки быть не могло. Она просидела в лаборатории до вечера, глядя в стену. Нужно было возвращаться в мэнор — контракт требовал являться до захода солнца, — но мысль о том, чтобы увидеть Драко, сказать ему, увидеть его реакцию… Её мутило уже не от беременности, а от страха. А что, если он не захочет? Что, если он отшатнётся? Что, если он снова исчезнет на три недели — или навсегда? Она тряхнула головой. Это не имело значения. Она не станет прятаться. Она — Гермиона Джин Грейнджер (Малфой, поправил внутренний голос), и она не трусиха. Она аппарировала к воротам мэнора, когда уже смеркалось. Прошла через восточный холл, поднялась по лестнице — и остановилась у двери в библиотеку. Оттуда пробивался свет, и слышался знакомый звук: шорох пергамента, редкие шаги. Драко работал. Гермиона открыла дверь и вошла. Он сидел за столом, заваленным документами — счета поместья, отчёты управляющих, какие-то бумаги из Министерства, — и что-то писал быстрым, размашистым почерком. При звуке открывшейся двери он поднял голову. На нём были очки для чтения — тонкие, в серебряной оправе, — и Гермиона на мгновение замерла: она никогда не видела его в очках. — Ты поздно, — сказал он, откладывая перо. — Я уже начал… Он осёкся, вглядываясь в её лицо. — Что случилось? Гермиона не ответила. Она прошла к столу и остановилась напротив него, сжимая в кармане мантии три золотые пластинки. — Мне нужно тебе кое-что сказать, — произнесла она, и собственный голос показался ей чужим, механическим. — Это важно. Драко снял очки и встал. Его лицо стало серьёзным, собранным — лицо человека, который привык ждать плохих новостей. — Ты меня пугаешь. — Я сама себя пугаю. — Она вынула из кармана пластинки и положила их на стол. Три золотых огонька мерцали в полумраке библиотеки. — Я сделала три теста. Все положительные. Я беременна. Тишина. Такая глубокая, что слышно было, как потрескивают дрова в камине. Драко смотрел на пластинки — не на неё, — и его лицо было совершенно неподвижно. Маска. Та самая маска, которую он носил в первые недели брака, которую она надеялась больше никогда не увидеть. — Ты уверена? — спросил он наконец, и голос был бесцветным. — Три теста. Разные реактивы. Ошибки быть не может. Он медленно опустился обратно в кресло. Не сводя глаз с золотых огоньков, он молчал — секунду, две, десять. — Драко? — Её голос дрогнул. — Скажи что-нибудь. Он поднял на неё взгляд, и она увидела то, чего боялась больше всего. Не злость. Не отторжение. Страх. Чистый, животный страх — тот самый, что был в его глазах, когда он рассказывал о разговоре с Люциусом в подземельях. Страх человека, который уверен, что всё испортит. — Я не готов, — сказал он тихо. — Я не… я не знаю, как быть отцом. Мой собственный отец… — Он сжал челюсти. — Ты знаешь. — Я знаю тебя, Драко. Ты не Люциус. Ты ни разу не сделал мне больно — по-настоящему больно — за все эти месяцы. Ты защищал меня перед ним. Ты подарил мне кулон. Ты был готов потерять магию, чтобы не принуждать меня. — Этого недостаточно! — Он стукнул кулаком по столу, и пластинки подпрыгнули. — Этого мало, чтобы быть отцом! Я не знаю, что делать с ребёнком! Я не знаю, как его воспитывать! Я не знаю, как сделать так, чтобы он не вырос таким же, как я! — Таким же, как ты? — Гермиона схватила его за плечи, заставляя посмотреть ей в глаза. — Драко, ты вырос в доме, где тебя с детства учили ненавидеть. Тебя отправляли убивать. И ты выжил. И ты изменился — и продолжаешь меняться. Наш ребёнок вырастет другим, потому что у него будешь ты — не твой отец. И я. Мы вместе. Он смотрел на неё, и что-то в его лице медленно, неохотно ломалось. Маска трескалась. — Ты правда веришь, — прошептал он. — Ты правда веришь, что я смогу. — Я знаю. — Она взяла его лицо в ладони. — Ты — Драко Малфой. Ты — хорёк, зануда, аристократический сноб и самый невыносимый человек из всех, кого я знаю. И ты будешь хорошим отцом. Потому что ты уже хороший человек. Просто тебе никто этого не говорил. Драко закрыл глаза. Его плечи дрогнули — один раз, коротко, — и она почувствовала, как напряжение уходит из его тела. — Ты невозможная женщина, — сказал он хрипло. — Ты это уже говорил. — Потому что это правда. — Он открыл глаза и посмотрел на неё. — Я боюсь до усрачки. До чёртиков. Я не спал нормально три недели, думая, что всё испорчу, а теперь у нас будет ребёнок, и я… — Он перевёл дыхание. Он обхватил её за талию и притянул к себе, утыкаясь лицом в её живот. Гермиона замерла — этот жест был таким неожиданным, таким интимным, что у неё перехватило дыхание. — Эй, — прошептал он куда-то в ткань её блузки. — Ты там. Я не знаю, слышишь ли ты меня. Но я обещаю: я не буду как мой отец. Я буду лучше. Я клянусь. Слёзы навернулись на глаза Гермионы — она сморгнула их, но одна всё равно скатилась по щеке и упала на его светлые волосы. — Ты уже лучше, — сказала она. — Ты уже. Они сидели так долго — Драко, прижавшийся к её животу, и Гермиона, гладившая его по голове. В камине догорали дрова, за окнами выл ветер, но здесь, в этом маленьком круге света, было тепло. И впервые за весь день ей не было страшно. Позже, когда они лежали в её постели — впервые за три недели он остался на всю ночь, — Драко вдруг усмехнулся в темноте. — Знаешь, что самое ироничное? — Что? — Я боялся, что не смогу тебя защитить от отца и Министерства. А теперь у нас будет ребёнок — и это, чёрт возьми, лучшее алиби. Контракт требует наследника — пожалуйста. Комиссия требует зачатия — вот оно. Отец требует результата — пусть подавится. — Ты серьёзно сейчас превращаешь нашего будущего ребёнка в стратегический актив? Ты невыносим. — Я знаю. Ты тоже. Она засмеялась — тихо, в подушку, — и он обнял её со спины, положив ладонь на ещё плоский живот. — Я рад, — сказал он тихо, уже без шуток. — На самом деле. Я в ужасе, но я рад. — Я тоже. — Мы справимся. — Обязательно. Утро началось с того, что её снова вывернуло наизнанку. Гермиона едва успела добежать до ванной. Драко, разбуженный её резким движением, появился в дверях через несколько секунд — взлохмаченный, с палочкой наизготовку, словно ожидал нападения. — Что? Что случилось? — Ничего, — выдавила она, склоняясь над раковиной. — Просто токсикоз. Доброе утро. — Это нормально? — Он опустил палочку, но в голосе звенела тревога. — Абсолютно. — Она выпрямилась и включила воду. — Тошнота по утрам — классический симптом первого триместра. Я читала. — Ты читала, — повторил он с каким-то странным выражением. — Конечно, ты читала. Ты уже, наверное, прочла все книги по беременности, какие есть в библиотеке. — Только три, — призналась она. — Остальные ждут своей очереди. Он привалился плечом к дверному косяку и покачал головой. Перемены в мэноре начались в тот же день. Гермиона вернулась из Министерства (она решила пока не сообщать Кингсли о беременности — нужно было сначала понять, что они с Драко будут делать дальше) и обнаружила, что её спальня… изменилась. На прикроватном столике стоял графин с имбирным чаем — единственным средством, которое помогало ей от тошноты. Рядом лежала стопка свежих книг по материнской магии и уходу за новорождёнными — с закладками на нужных главах. В камине горел огонь, хотя она не приказывала эльфам разжигать его. А на кровати лежал плед, которого она раньше не видела, — мягкий, шерстяной, связанный вручную. — Тинки, — позвала она. Эльф появился с тихим хлопком. — Хозяйка звала? — Откуда все это? — Она обвела рукой комнату. — Хозяин Драко, — ответил Тинки, нервно теребя край наволочки. — Хозяин Драко был очень настойчив. Он сказал: «Если миссис Малфой хоть в чём-то будет нуждаться — немедленно приходить ». И ещё он сказал проверить все окна в восточном крыле, чтобы нигде не дуло. И убрать из меню сырые продукты, потому что они могут быть опасны. И… — Понятно. — Гермиона подавила улыбку. — Спасибо, Тинки. Можешь идти. Она опустилась в кресло, укуталась в плед и взяла книгу. Имбирный чай приятно согревал горло. Она должна была злиться — он снова пытался всё контролировать, — но вместо этого чувствовала странное тепло. Он заботился. За ужином выяснилось, что перемены коснулись не только её спальни. Стол в малой столовой был сервирован иначе. Никаких сыров, никаких сырых устриц, которыми славилась кухня Малфоев, никаких блюд с голубым сыром или непастеризованными соусами. Вместо этого — лёгкие супы, запечённые овощи, паровая рыба, травяные отвары. Люциус, сидевший во главе стола, смотрел на это меню с выражением брезгливого недоумения. — Это что такое? — осведомился он, брезгливо приподнимая крышку супницы. — Где нормальная еда? — Новая диета, — ответил Драко, не поднимая глаз. — Полезнее для здоровья. — Для чьего здоровья? — Люциус прищурился. — Для всех. Нарцисса, сидевшая напротив Гермионы, перевела взгляд с сына на невестку. Её светлые глаза на мгновение задержались на Гермионе — на её лице, на нетронутой тарелке, на том, как она рассеянно касалась рукой живота. Лёгкая тень пробежала по её лицу. Понимание. Мгновенное, тихое, женское. Но она ничего не сказала. Только едва заметно кивнула — то ли сыну, то ли Гермионе, то ли им обоим, — и вернулась к трапезе. Дни потянулись один за другим, похожие и разные одновременно. Февраль в мэноре был серым и промозглым, но Гермиона почти не выходила — Драко настоял, чтобы она сократила часы в Министерстве. Она сопротивлялась ровно до тех пор, пока однажды утром едва не потеряла сознание прямо в лаборатории, и тогда сдалась. Кингсли, узнав о её положении (она всё-таки сообщила ему конфиденциально), сам предложил перевести её на частичную занятость — «ради здоровья будущего магического гражданина». Формулировка была бюрократической, но в его глазах она прочла искреннее облегчение: хоть одна пара по Акту дала результат без скандала. Драко тем временем превратился в наседку. — Ты ел сегодня? — спрашивала она его, и он отвечал: «Да». А потом Тинки шёпотом докладывал, что хозяин Драко забыл про обед, потому что три часа просидел в библиотеке, изучая родословные книги. — Ты спал? — спрашивала она. И он отвечал: «Да». Но тени под глазами становились всё темнее. Он стал чрезмерно заботливым — и одновременно отстранённым. Он прикасался к ней только для того, чтобы помочь подняться с кресла или поправить плед. Он больше не оставался на ночь, ссылаясь на то, что ей нужен покой. Он не говорил о будущем — только о настоящем: о безопасности, о здоровье, о том, что «нужно подождать и посмотреть». Гермиона узнавала этот паттерн. Он снова прятался в гиперопеке. Это был всё тот же страх, просто упакованный в другую обёртку. И она решила, что хватит. В один из особенно серых февральских дней, когда снег за окном превратился в слякоть, а ветер выл в трубах, она отправилась на поиски Драко. Его не было ни в библиотеке, ни в гостиной, ни в обеденном зале. Тинки, нервно заламывая пальцы, сообщил, что «хозяин Драко в кабинете, но просил не беспокоить». Гермиона проигнорировала последнюю часть. Дверь в кабинет была приоткрыта. Она уже собиралась войти, когда услышала его голос — низкий, напряжённый. Он говорил сам с собой, что было на него совсем не похоже. Или диктовал письмо? Она замерла на пороге. — …не имеешь права, — бормотал он. — Ты не имеешь права вмешиваться. Она — моя жена. Ребёнок — мой. Наш. Ты не приблизишься к ним. Гермиона тихо толкнула дверь и вошла. Драко стоял спиной к ней, склонившись над столом. Перед ним лежал пергамент, исписанный нервным, летящим почерком, зачеркнутыми строками и кляксами. Он не слышал её шагов. — Драко? Он вздрогнул и резко обернулся. Его лицо было бледным, глаза — воспалёнными. Он попытался заслонить пергамент, но Гермиона уже подошла ближе. — Что это? — Ничего. — Это письмо твоему отцу. — Она не спрашивала, она утверждала. — Ты собираешься отправить его? — Нет. — Он выдохнул и провёл рукой по лицу. — Я пишу их уже месяц. Каждый вечер. И ни одного не отправил. — Можно? Он колебался. Потом кивнул. Гермиона взяла пергамент и начала читать. Это было не письмо — это был крик. Яростный, сбивчивый, полный боли. «Ты не тронешь её. Ты не тронешь моего ребёнка. Ты думаешь, я забыл, что ты предлагал — зелья принуждение? Я не ты, отец. Я никогда не буду тобой. И если ты хоть пальцем…» Дальше было зачёркнуто. Она подняла глаза. — Ты пишешь это каждую ночь? — Почти. — Он отвёл взгляд. — Это… помогает. Я не могу сказать ему в лицо — пока не могу. Но я должен это выплеснуть. — Почему ты не говоришь мне? — Что? — Вот это всё. — Она потрясла пергаментом. — Что ты боишься за меня. За ребёнка. Что ты борешься с отцом — один. Я думала, мы решаем всё вместе. — Я не хочу тебя нагружать. У тебя токсикоз, тебе нужен покой, а не мои… — Драко! — Она почти крикнула, и он осёкся. — Я беременна, а не больна! Я могу ходить, говорить, думать, принимать решения! Ты не обязан меня беречь как хрустальную вазу! Ты можешь со мной делиться! — Я не умею, — ответил он глухо. — Я всю жизнь всё носил в себе. Отец говорил, что жалобы — удел слабых. Что Малфой должен держать лицо. Что мы не показываем эмоций. — Твой отец — идиот. — Я знаю, — сказал он с неожиданной усталой усмешкой. — Я знаю, что он идиот. Но я до сих пор слышу его голос у себя в голове. Каждый раз, когда хочу открыться — он говорит: «Ты Малфой. Ты не имеешь права на слабость». Гермиона отложила письмо и взяла его за руки. — Послушай меня. Быть уязвимым — это не слабость. Это доверие. И если ты не можешь пока доверять мне настолько — ладно. Я подожду. Но не отталкивай меня. Я не хочу быть твоей драгоценностью. Я хочу быть твоим партнёром. Драко смотрел на неё долго. Потом его пальцы сжали её ладони — впервые за несколько недель не осторожно, а крепко, почти до боли. — Ты пугаешь меня больше, чем отец, — сказал он. — Ты требуешь от меня того, чему меня никогда не учили. — Я знаю. Но ты учишься. — Ты веришь в меня. — Да. Привыкай. Он притянул её к себе и обнял — молча, спрятав лицо у неё в волосах. Она чувствовала, как часто бьётся его сердце, как дрожат плечи. — Я защищу тебя, — прошептал он. — Обещаю. — Знаю. — Она погладила его по спине. — Но пообещай ещё кое-что. — Что? — Не молчи. Если тебе страшно — скажи. Если тебе больно — скажи. Если ты не знаешь, что делать, — скажи. Мы разберёмся вместе. Разговор с Нарциссой произошёл через два дня. Гермиона спустилась в оранжерею после обеда — ей нужно было подышать, вырваться из четырёх стен, которые давили всё сильнее с каждым днём беременности. Она не ожидала застать там хозяйку дома, но Нарцисса сидела на той же каменной скамье у фонтана, что и в прошлый раз, и так же обрезала засохшие бутоны с серебристых роз. Словно и не уходила. — Вы снова здесь, — произнесла Гермиона, останавливаясь у входа. — Я всегда здесь, — ответила Нарцисса, не оборачиваясь. — Это единственное место в мэноре, которое не пропитано политикой. Гермиона прошла и села на скамью — не рядом, но ближе, чем в прошлый раз. Фонтан журчал, в воздухе пахло влажной землёй и цветами. Она молчала, не зная, как начать. Нарцисса начала сама. — Ты беременна. Это был не вопрос. Гермиона даже не удивилась. — Как вы узнали? — Ты прикасаешься к животу, когда думаешь, что никто не видит. — Нарцисса наконец повернулась к ней, и её светлые глаза были мягкими, но внимательными. — И мой сын сменил меню на всём этаже. Он думает, что действует незаметно. — Мы не хотели говорить пока. — Гермиона помедлила. — Особенно Люциусу. — Разумно. — Нарцисса отложила секатор. — Люциус воспримет это как свою победу. Как доказательство того, что его методы работают. Он не поймёт, что это не имеет к нему отношения. — А вы? Вы понимаете? Нарцисса долго смотрела на неё — так, что Гермионе стало не по себе. В этом взгляде было что-то древнее, родовое, почти магическое. — Когда я была беременна Драко, — сказала она наконец, — я молилась каждую ночь. Я молилась, чтобы мой сын не вырос похожим на отца. Чтобы он не впитал его жестокость, его холодность, его убеждения. — Она сделала паузу. — Я проиграла эту битву. К одиннадцати годам Драко уже повторял слова Люциуса о чистоте крови. К шестнадцати — принял Метку. И я думала, что потеряла его. — Но вы не потеряли, — тихо сказала Гермиона. — Нет. — Нарцисса улыбнулась — впервые за всё время не вежливо, а по-настоящему. — Благодаря тебе. Гермиона покачала головой. — Я ничего не делала. — Ты была собой. Этого оказалось достаточно. — Нарцисса подалась вперёд. — Я видела, как он менялся эти месяцы. Сначала — злился. Потом — начал смотреть на тебя иначе. А потом — стал защищать тебя перед отцом. Ты не знаешь, чего это стоило. Люциус ломал его годами. А ты — ты показала ему, что можно иначе. Что можно быть сильным без жестокости. Что можно любить без условий. Гермиона сглотнула ком в горле. — Я не говорила, что люблю его. — Тебе и не нужно. — Нарцисса накрыла её ладонь своей — прохладной, изящной. — Я вижу. В оранжерее воцарилась тишина, но она не была неловкой. Она была наполнена пониманием . — Я боюсь, — призналась Гермиона. — За ребёнка. За Драко. За то, что Люциус может сделать. — Люциус не тронет тебя, — сказала Нарцисса твёрдо. — Теперь у тебя есть то, чего нет у него. — Что? — Наследник. — Нарцисса посмотрела на её живот. — Род Малфой — древний. Магия рода признаёт наследника ещё до рождения. Люциус знает: если он причинит вред тебе или ребёнку, магия отвернётся от него. Он не рискнёт. — Вы уверены? — Я знаю магию этого дома. — Нарцисса чуть улыбнулась. — И я знаю своего мужа. Он сделает вид, что всё идёт по его плану. Он будет важничать и строить из себя патриарха. Но он не тронет тебя. Гермиона выдохнула — сама не заметила, что задерживала дыхание. — Спасибо. — Не за что. — Нарцисса поднялась, поправила мантию. — Я не смогла защитить своего сына от его отца. Но я смогу защитить внука. Это меньшее, что я могу сделать. Она уже направилась к выходу, когда Гермиона окликнула её. — Нарцисса. Та обернулась. — Вы сказали, что молились, чтобы Драко не вырос похожим на отца. — Гермиона встала. — Ваши молитвы были услышаны. Просто не сразу. Нарцисса ничего не ответила, но в её глазах блеснули слёзы. Она кивнула — коротко, почти незаметно — и вышла, оставив Гермиону одну среди роз. Вечером Драко нашёл её в библиотеке. Она сидела в кресле у камина, с книгой по материнской магии на коленях, и рассеянно гладила живот. Он остановился в дверях и несколько мгновений просто смотрел на неё. — Ты говорила с матерью, — сказал он наконец. — Да. Она знает. О беременности. Она отложила книгу и пересела к нему на подлокотник кресла. Он обнял её за талию — всё ещё осторожно, но уже без того напряжения, что было неделю назад. — Ты как то сказал «магия считает меня Малфой», — произнесла она. — А ты сам? Что ты считаешь? Драко поднял на неё взгляд. В каминном свете его глаза казались почти серебряными. — Я считаю, что ты — самая невероятная женщина, которую я встречал. И что я не заслуживаю тебя. И что я всё равно никому тебя не отдам. — Он сделал паузу. — Этого достаточно? — Для начала — да. Он притянул её ближе и поцеловал в висок. Март пришёл в Уилтшир сырой и ветреный. Снег в парке почти стаял, обнажив чёрную, пропитанную влагой землю, и только в тенистых низинах ещё белели островки зимнего покрова. В мэноре, однако, стояла духота — не физическая, а какая-то метафизическая, пропитавшая старые стены, как сырость. Напряжение, копившееся месяцами, достигло точки кипения. Драко изменился. Не сразу, не вдруг — постепенно, по мере того как её живот округлялся, становясь заметным под тканью платьев. Он перестал прятаться в кабинете, перестал писать неотправляемые письма, перестал уходить в ледяное молчание. Вместо этого он стал тенью Гермионы — неизменно предупредительный, заботливый. Он был рядом физически, он отдавал распоряжения эльфам, он следил за её питанием и режимом дня, но каждый раз, когда она пыталась заговорить о будущем — о ребёнке, о том, что будет после родов, о контракте, об истекающем годе, — он находил предлог уйти. Документы поместья. Встреча с управляющим. Письмо из Министерства, требующее немедленного ответа. Гермиона не была дурой. Она видела, что он что-то задумал. Разгадка пришла на исходе первой недели марта, когда она, мучимая бессонницей, спустилась в библиотеку за книгой и увидела свет в его кабинете. Дверь снова была приоткрыта — он в последнее время стал забывать о конспирации. Она подошла ближе и заглянула в щель. Драко сидел за столом, заваленным пергаментами. Не черновиками писем — юридическими документами. Она узнала формат: прошения в Визенгамот. Толстые тома законов, которые он, должно быть, взял из её же библиотеки, были раскрыты на страницах о бракоразводных процессах и правах наследования. Она отшатнулась от двери. Сердце бухнуло где-то в горле. Аннулирование. Он готовит аннулирование. Она не стала врываться. Не стала кричать. Вместо этого она вернулась в спальню, легла в постель и пролежала без сна до рассвета, глядя в потолок и прокручивая в голове всё, что произошло за последние недели. Его заботу. Его нежность. Его слова: «я никому тебя не отдам». И параллельно — эти документы. Ходатайства об аннулировании. Она не знала, что думать. Она знала только, что утром они поговорят. Утро наступило серое и пасмурное. Гермиона дождалась, пока Драко закончит завтрак — он ел теперь вместе с ней, без Люциуса и Нарциссы, которые уехали на неделю в Лондон по каким-то делам, — и когда он уже собирался уходить, сказала: — Сядь. Нам нужно поговорить. Драко замер. Он узнал этот тон — спокойный, ровный, предвещающий бурю. — О чём? — спросил он, возвращаясь за стол. — О документах в твоём кабинете. Он закрыл глаза. На его лице отразилась сложная гамма эмоций: досада, усталость, смирение. Когда он открыл глаза, они были холодны. — Я собирался сказать тебе. Позже. Когда всё будет готово. — Готово к чему? — Контракт, — сказал он, и каждое слово падало как камень. — Он истекает через шесть месяцев. Условие выполнено — наследник зачат. После родов мы можем подать на аннулирование задним числом. Я уже консультировался с юристами. Это возможно. Нужно только согласие обеих сторон и… определённая сумма. У моего отца достаточно денег, чтобы убедить Министерство. Гермиона слушала его, и внутри у неё всё леденело. — То есть, — произнесла она медленно, — ты хочешь заплатить Министерству, чтобы они аннулировали наш брак. Ты хочешь откупиться. — Я хочу дать тебе свободу. — Он подался вперёд, и в его голосе зазвенела сталь. — Ты этого заслуживаешь. Ты не должна быть привязана ко мне контрактом. Ты не должна жить в этом доме с человеком, которого тебе навязали. Ребёнок будет устроен — у него будут права наследника, имя, состояние. А ты сможешь уйти. Вернуться к своей жизни. К своей работе. К друзьям. — Уйти? — повторила она. Слово прозвучало как пощёчина. — Да. — И ты думаешь, я этого хочу? Он замолчал. Она видела, как ходят желваки на его скулах. — Я думаю, — произнёс он наконец, — что ты заслуживаешь большего, чем принудительный брак с бывшим Пожирателем Смерти в доме, где тебя пытали. Я думаю, что я — не тот человек, которого ты бы выбрала, если бы у тебя был выбор. И я не хочу, чтобы через десять лет ты проснулась и поняла, что потратила жизнь на того, кого тебе навязали. Гермиона встала. Её трясло — но не от холода. — Значит, ты всё решил за меня? — Голос был тихим, но полным ярости. — Ты решил, что я хочу? Что я заслуживаю? Ты, который провёл последние недели, заботясь обо мне, защищая меня, шепча мне в живот обещания нашему ребёнку, — ты теперь говоришь мне, что я могу уйти? Как будто это услуга? Как будто ты делаешь мне одолжение?! — Я делаю то, что правильно! — Он встал тоже, и его голос взлетел. — Я даю тебе выбор, которого у тебя не было! Я не хочу быть твоей клеткой, Гермиона! Я не хочу быть твоим Люциусом! Лучше отпустить тебя сейчас, чем ждать, пока ты возненавидишь меня! — Ты идиот! — Она схватила со стола салфетку и швырнула ему в грудь. Это было глупо, по-детски, но ярость требовала выхода. — Ты полный, абсолютный, клинический идиот, Драко Малфой! Ты думаешь, что даёшь мне выбор? Ты отнимаешь его! Ты снова решаешь за меня! Ты не спрашиваешь, чего я хочу, — ты решаешь, и ты называешь это благородством! — А чего ты хочешь? — крикнул он. — Чего ты хочешь, Гермиона?! Ты хочешь жить со мной? Ты хочешь растить со мной ребёнка? Ты хочешь называть этот проклятый мавзолей домом? Ты хочешь сидеть за одним столом с моим отцом до конца жизни? Скажи мне — чего ты хочешь?! — Тебя! — выкрикнула она, и слово повисло в воздухе, звенящее, обнажённое. — Тебя, идиот! Я хочу тебя! Не контракт, не наследника, не свободу, не деньги твоего отца! Я. Хочу. Тебя! Тишина. Оглушительная. Абсолютная. Драко стоял, застыв, и смотрел на неё. Его лицо — всегда такое контролируемое, всегда в маске — сейчас было открыто. И на нём читалось недоверие. Потрясение. Надежда, которую он не смел впустить. — Ты не можешь этого хотеть, — сказал он наконец, и голос его сорвался почти до шёпота. — Ты не можешь хотеть меня. После всего, что я сделал. После всего, что сделала моя семья. — А ты спроси меня! — Она шагнула к нему, сжимая кулаки. — Спроси меня, а не решай за меня! Ты трус, Драко! Ты боишься, что я отвечу «нет», и поэтому убегаешь раньше, чем я успею сказать «да»! — Я не трус! — Трус! Ты прячешься за бумажками, за юристами, за деньгами отца, потому что так легче, чем просто спросить: «Гермиона, ты останешься со мной?»! Ты боишься услышать ответ, поэтому ты придумал этот план — благородный, красивый, — чтобы я ушла, а ты мог сказать себе: «Я сделал правильно»! Драко стоял, тяжело дыша, и его глаза — серые, бушующие — были полны боли. — А если я спрошу, — произнёс он хрипло, — и ты скажешь «нет»? — Тогда это будет моё решение! — Она схватила его за ворот рубашки, почти как тогда, в Париже. — Моё, понимаешь? Не твоё, не Министерства, не Люциуса! Моё! Я имею право выбирать, и я выбираю — остаться! — Ты выбираешь остаться, — повторил он, и это был не вопрос. Он словно пробовал эти слова на вкус, не веря им. — Да. — Она отпустила его ворот и упёрлась ладонями в его грудь. — Я остаюсь. Не ради контракта или ребёнка. Ради тебя. И если ты ещё раз попытаешься решить за меня — я прокляну тебя так, что твои юристы не помогут. Драко смотрел на неё — долго, молча, — и в его глазах что-то менялось. Страх уступал место чему-то другому. Чему-то, похожему на облегчение. На благодарность. На любовь. — Я люблю тебя, — сказал он. Теперь настала очередь Гермионы замереть. — Что? — Я люблю тебя, — повторил он. — Я понял это в Париже, когда тот французский ублюдок оскорбил тебя, и я был готов убить его. Я понял это на Новый год, когда ты загадывала желание. Я понял это, когда ты сказала, что беременна, и я испугался до чёртиков — не потому, что не хотел, а потому что хотел слишком сильно. — Он перевёл дыхание. — Я люблю тебя, Гермиона Джин Грейнджер. И это, блядь, самое страшное, что со мной случалось. Слёзы жгли ей глаза. Она сморгнула, но они всё равно потекли. — Ты идиот, — прошептала она. — Ты полный, абсолютный идиот. — Ты это уже говорила. Она схватила его за рубашку и поцеловала — зло, отчаянно, мокро от слёз. Он ответил, обхватывая её лицо ладонями, и в этом поцелуе было всё: страх, ярость, облегчение, надежда. — Я тоже тебя люблю, — выдохнула она, отрываясь. — Ты, наверное, единственный человек, которого я люблю, несмотря на то что он идиот. Драко рассмеялся — коротко, хрипло, будто сам не верил, что смеётся. — Это самое романтичное признание, которое я получал. — Заткнись и поцелуй меня ещё раз. Он подчинился.И впился поцелуем в ее губы. — Значит, никакого аннулирования? — спросила Гермиона, когда дыхание выровнялось. — Никакого. — Он поцеловал её в макушку. — Ты застряла со мной. Навсегда. — Звучит как угроза. — Это обещание. Она улыбнулась, закрывая глаза. Его рука лежала на её животе, и где-то там, глубоко внутри, теплилась крошечная жизнь — их общая. Утром их разбудили бабочки. Они ворвались в спальню сквозь приоткрытое окно — десятки, сотни серебристых бабочек-патронусов, оставляющих за собой светящийся след. Они кружили под потолком, складываясь в слова: «Приглашаем на крещение будущего наследника рода Малфой. Церемония состоится после рождения. Присутствие крёстных родителей обязательно. Гарри Дж. Поттер и Джиневра Уизли подтверждают согласие». Гермиона рассмеялась. — Гарри не теряет времени. — Поттер всегда был навязчивым, — проворчал Драко, но без злости. Он потянулся к тумбочке и достал оттуда бархатную коробочку. — Это тебе. Гермиона открыла. Внутри лежало кольцо — массивное, старинное, с крупным изумрудом в окружении бриллиантов. Она видела точно такое на руке Нарциссы. — Это кольцо моей бабушки, — сказал Драко тихо. — Она была единственной в роду, кто никогда не смотрел на магглов как на грязь. Она говорила, что магия — в душе, а не в крови. — Он помедлил. — Я хочу, чтобы ты носила его. Как знак того, что ты — Малфой. По моему выбору. Гермиона посмотрела на кольцо, потом на него. — Ты делаешь мне предложение? Мы уже женаты, вообще-то. — Я делаю тебе предложение по-настоящему. Только ты и я. Ты согласна быть моей женой? Не по принуждению — по собственному выбору. Она надела кольцо. Оно село идеально — словно ждало её. — Да, — сказала она. — Да, Драко Малфой. Я согласна. Бабочки-патронусы всё кружили под потолком, а за окном занимался рассвет — первый по-настоящему весенний, тёплый, пахнущий талой водой и пробуждающейся землёй.