Часть 2

Исчезновение детектива Пака не вызвало мгновенного скандала. В управлении привыкли к его запоям и внезапным отгулам после тяжелых дел. Но для Юн Чону это время стало периодом «созревания». Теперь он знал: настоящий страх не в криках. Настоящий страх — это тишина, в которой слышно, как бьется чужое сердце. --- Этюд в белых тонах В новой квартире Чону установил массивное зеркало в прихожей. Оно было его алтарем. Каждый вечер, возвращаясь домой, он смотрел в него, ожидая, когда за его плечом проступит высокий силуэт. — Ты сегодня медлил, — раздался бархатный голос. Мунджо сидел в кресле, вертя в пальцах тонкий скальпель. Его присутствие в комнате ощущалось как падение атмосферного давления — уши закладывало, а воздух становился густым. — Я не медлил. Я выбирал, — ответил Чону, снимая пиджак. — Детектив Пак был слишком... шумным. Его энергия была грязной. Мне нужно что-то более чистое. Мунджо поднялся, подошел к Чону со спины и положил руки ему на предплечья. Его пальцы были ледяными, но Чону не вздрогнул. — Чистота — это скучно, дорогой. Искусство рождается из конфликта. Помнишь, как ты ненавидел меня? Эта ненависть была самым прекрасным, что я когда-либо видел. Она была ярче любого света. Чону повернулся к нему. Теперь они стояли лицом к лицу. — Теперь я тебя не ненавижу. Что дальше? Мунджо улыбнулся, и в его глазах блеснуло нечто древнее и голодное. — Дальше — наследие. Ты должен найти своего «Чону». Того, кого ты перепишешь заново. ...Спустя неделю Чону зашел в небольшое издательство. Он принес рукопись. Свою первую книгу после «Эдема». Она называлась «Незнакомцы», но это был не триллер. Это было подробное, почти анатомическое исследование того, как ломается человеческая психика. Его встретил молодой ассистент редактора — парень по имени Минхо. У него были чистые, еще не испорченные Сеулом глаза и манера испуганно вздрагивать от резких звуков. — Господин Юн, ваша рукопись... она пугает, — прошептал Минхо, не смея поднять взгляд. — Откуда вы так хорошо знаете, что чувствует человек, когда... когда за ним наблюдают? Чону наклонился к парню. Запах стерильности, исходящий от Чону, заставил Минхо затаить дыхание. — Потому что я очень внимательный слушатель, Минхо-ши, — мягко произнес Чону. — Хотите, я научу вас слушать так же? У вас очень... интересная форма челюсти. Вы часто стискиваете зубы, когда нервничаете? Минхо замер. Ему показалось, что в этот момент из-за спины господина Юна на него посмотрели еще одни глаза — темные, глубокие, полные обещания невыносимой боли и божественного откровения. Вечером того же дня, когда Чону выходил из офиса, его окликнули. — Юн Чону? — у входа стояла женщина в строгом пальто. Детектив Кан, напарница пропавшего Пака. Она не курила, как её коллега, и в её взгляде не было отчаяния. В нем была холодная, расчетливая сталь. — Мы нашли машину детектива Пака. В двух кварталах отсюда. Чону остановился. Он почувствовал, как Мунджо внутри него радостно оскалился. — Какое совпадение, — улыбнулся Чону, и эта улыбка была настолько безупречной, что Кан невольно отступила на шаг. — Надеюсь, с ним всё в порядке? Сеул — опасное место для тех, кто ходит в одиночку. — Мы найдем его, Чону-ши. Живым или мертвым, — Кан смотрела прямо ему в зрачки. — Пак оставил мне сообщение перед тем, как исчез. Он написал только одно слово. «Стоматолог». Вы ведь не знаете, что бы это могло значить? Чону поправил браслет на запястье — тот самый, из зубов, скрытый под манжетом дорогой рубашки. — Понятия не имею, детектив. Но если у вас заболит зуб... я могу порекомендовать отличное место. Правда, оттуда еще никто не возвращался прежним. Он развернулся и пошел прочь, чувствуя на своей спине взгляд детектива Кан и одобряющее прикосновение Мунджо к своему плечу. Игра вышла на новый уровень. Теперь на доске были и новая жертва, и новый охотник. А ад... ад просто расширял свои границы, занимая этаж за этажом в этом бесконечном городе. Здесь нет места школьной романтике — здесь царит эстетика разложения, стерильный холод и безумие, ставшее новой нормой. Сеул за окном новой студии Чону казался бесконечным лабиринтом из стекла и бетона. Внутри помещения пахло типографской краской и едва уловимо — антисептиком. Чону стоял у окна, наблюдая, как детектив Кан садится в свою машину на парковке. Она не уедет. Она будет ждать, пока он совершит ошибку. — Она слишком старается, — раздался тихий шепот за спиной. Мунджо сидел на диване, закинув ногу на ногу. Он перелистывал рукопись Чону, ту самую, которую парень принес в издательство. Белые манжеты его рубашки были безупречны, а на губах играла та самая полуулыбка, которая когда-то заставила Чону дрожать от ужаса. Теперь же она вызывала лишь ответную, зеркальную улыбку. — Ошибки совершают люди, Мунджо-я, — ответил Чону, не оборачиваясь. — А я больше не человек. Ты сам так сказал. Мунджо поднялся и медленно подошел к нему. Он положил руки на плечи Чону, и на мгновение в отражении окна их силуэты слились в один. Теперь Чону не выглядел напуганным мальчиком. Его плечи расправились, взгляд стал жестким, а движения — отточенными, почти хирургическими. — Она ищет Пака, — прошептал Мунджо, наклоняясь к самому уху Чону. — Она думает, что найдет его по частям. Но она не понимает, что он уже стал частью чего-то большего. Частью твоего искусства. Мунджо провел тонкими пальцами по шее Чону, нащупывая пульс. Тот был ровным, спокойным. Чону больше не боялся своего «автора». Он стал его продолжением. — Детектив Кан... — Чону наконец повернулся, оказавшись в опасной близости к лицу Мунджо. — У нее очень острый ум. Было бы жалко тратить его на обычное расследование. Мунджо рассмеялся — негромко, гортанно. — Ты хочешь пригласить ее в наш «Эдем»? Чону кивнул. Он протянул руку и аккуратно поправил воротник рубашки Мунджо. В этом жесте было что-то глубоко интимное и в то же время жуткое. Это была не любовь в привычном понимании, а болезненное притяжение двух хищников, запертых в одной клетке. — Я хочу, чтобы она увидела то, что видишь ты, — сказал Чону. — Я хочу препарировать ее уверенность, слой за слоем, пока не останется только голый, первобытный страх. Мунджо притянул Чону к себе за затылок, заставляя его смотреть прямо в свои темные, бездонные глаза. — Ты мой лучший ученик, Чону-я. Иногда мне кажется, что я создал тебя из собственной плоти и крови. Их поцелуй не был нежным. Это был вкус железа и стерильности, столкновение двух бездн. В этом акте было признание их общей природы. Мунджо кусал губы Чону до крови, а тот отвечал с той же яростью, впитывая в себя сущность своего мучителя, своего бога, своего единственного близкого существа. Когда они отстранились, на губах Чону осталась алая капля. Мунджо осторожно стер ее большим пальцем и облизал его. — Сегодня ночью, — произнес Мунджо. — Она придет за тобой. Будь готов. --- Ночь опустилась на город тяжелым саваном. Детектив Кан действительно пришла. Она нашла «студию» Чону в подвале старого здания на окраине. Там не было книг. Там были ряды стоматологических инструментов, ярко горящие лампы и запах, который она уже никогда не забудет. Она увидела Чону. Он сидел в кресле, освещенный холодным светом, и что-то бережно протирал белой тряпкой. — Чону, руки за голову! — крикнула Кан, целясь в него из пистолета. Чону медленно поднял голову. Он улыбался. Но в этой улыбке Кан увидела не молодого писателя, а тень того, кто официально считался мертвым. — Детектив, вы опоздали, — мягко сказал Чону. — Шоу уже началось. В этот момент свет за спиной Кан погас. Она почувствовала холодное дыхание у своего уха и голос, который прозвучал как приговор: — Добро пожаловать в ад, детектив. Мы вас заждались. Кан не успела нажать на курок. Резкий удар, запах хлороформа, и мир погрузился в темноту. Последнее, что она видела перед тем, как окончательно потерять сознание, — это два силуэта, стоящих рядом. Юн Чону и Со Мунджо. Творец и его Шедевр. Они смотрели на нее с одинаковым, пугающим. интересом, как на чистый холст, на котором им только предстоит написать свою самую кровавую и прекрасную картину. Ад больше не был общежитием. Ад был там, где они находились вдвоем. И теперь этот ад расширялся, поглощая каждого, кто осмелился подойти слишком близко.