Глава 1.

Два года. Целых два года, а я всё ещё просыпаюсь и на секунду забываю, что отца нет. Эта секунда — лучшее, что случается со мной за день. Мозг ещё не включился полностью, сознание висит в тёплой пустоте между сном и явью, и я слышу, как на кухне звякает кружка, а из мастерской доносится привычный перестук шестерён. Отец уже встал. Отец уже работает. Всё нормально. А потом реальность врезается под дых, как каменная плита. Никто не гремит кружкой. Никто не стучит шестерёнками. Я один в пустой квартире над часовым магазином «Хронос», и мне девятнадцать лет, и у меня нет ни гроша за душой, и долг арендодателю Гриббу за этот месяц — сорок монет, из которых у меня есть ровно тридцать семь. Тридцать семь монет. Я лежу на узкой кровати, уставившись в потолок. На нём — старое водяное пятно, похожее на карту какого-то далёкого континента. Когда мне было десять, я придумал страну, которую это пятно изображало. Называлась она Таррания, и жили там разумные кроты, которые строили города из корней деревьев. Я рассказывал отцу свои фантазии за ужином, и он слушал так серьёзно, будто я читал лекцию в академии. Сейчас я почти не фантазирую. Воображение — роскошь, которую я не могу себе позволить. Вместо этого я считаю. За квартиру и мастерскую — двадцать монет в месяц. Грибб, сука, дерёт втридорога, потому что знает: дешевле не найти. Всё вокруг принадлежит или ему, или таким, как он. Еда — если питаться овсяной кашей без масла и хлебом с заплесневелыми краями (которые я срезаю и не жалуюсь) — выходит около восьми монет. Масло для механизмов, смазка, новые пружины — ещё пять-шесть, в зависимости от того, что сломалось на этой неделе. Остальное уходит на налоги, на свечи и на редкие часы, когда я позволяю себе купить кусок мяса размером со спичечный коробок. Сегодня третье число. Сегодня Грибб придёт за деньгами. И у меня нет трёх монет. Я сажусь на кровати. Она скрипит — я уже три года собираюсь её смазать, но всё как-то не доходят руки. Комната залита серым утренним светом, который просачивается сквозь единственное окно с треснутым стеклом. За окном — та же самая картина, что и всегда: мокрая мостовая, грязный туман, пара редких прохожих, спешащих на фабрики. Серебряный Орлеан. Город на поверхности. Город для простых людей, у которых нет денег спуститься вниз, в Золотой Орлеан, где воздух пахнет не гарью и машинным маслом, а духами и свежей выпечкой. Я никогда там не был. И вряд ли побываю. Одеваюсь быстро по привычке — не глядя. Потёртая кожаная жилетка, серая рубашка из такой грубой ткани, что ею можно наждак чистить, штаны с заплаткой на левом колене. Ботинки я проверяю каждый раз, прежде чем надеть: подошва держится на честном слове и на медных гвоздиках, которые я сам вбил. Если развалятся — новых мне не купить. На поясе — отвёртка-шестигранник. Отцовская. Он всегда носил её на левом боку, я — на правом. Металл уже потемнел, ручка стёрта до блеска ладонями, которых больше нет. Иногда я ловлю себя на том, что глажу её большим пальцем, когда нервничаю. Сейчас как раз такой момент. Спускаюсь в мастерскую по деревянной лестнице, которая скрипит на каждой пятой ступеньке. Ступеньки я знаю наизусть — могу пройти с закрытыми глазами и не оступиться. Отец говорил, что в этом есть какая-то метафора о жизни, но я так и не понял какая. Мастерская встречает меня запахом масла, старого дерева и металла. И ещё одним запахом — тем, который не выветрился за два года. Запах озона и горелой меди. Запах той ночи. На полу до сих пор остаётся чёрный круг. Я мог бы его заколотить досками. Мог бы поставить сверху тяжелый верстак. Мог бы вообще засыпать его землёй. Но я этого не сделал. Не знаю почему. Наверное, потому что засыпать чёрный круг — всё равно что закопать отца во второй раз. А я не готов. Круг идеально ровный. Диаметр — в локоть. Края обуглены, но не расползаются. Я много раз водил по ним пальцем — они твёрдые, как камень. В центре круга когда-то лежала шестерёнка. Маленькая, медная, с шестью зубцами и царапиной на одном из них. Я подобрал её тогда, утром. Сунул в карман и держал, пока полицейские задавали свои тупые вопросы. Коронёр сказал «несчастный случай». Сказал «взрыв газовой трубы». Сказал «очень жаль, молодой человек, примите соболезнования». Никто ничего не расследовал. Никому не было дела до старого часовщика с улицы Тупиков Шестерён. А я остался с шестерёнкой в кармане и словом «БЕГИ», выцарапанным на верстаке. У меня ушёл месяц, чтобы стереть эту надпись. Я драил верстак песком, скоблил ножом, мазал маслом. Всё бесполезно. Под определённым углом света буквы всё равно проступают — серые, глубокие, будто выжженные изнутри. Я не убежал. Может, потому, что бежать было некуда. Может, потому, что я упрямый дурак. А может, потому, что часть меня хотела узнать правду. Восемнадцать месяцев я искал. Расспрашивал соседей, старых клиентов отца, даже пытался подмазать одного чиновника в участке. Ничего. Глухая стена. Каждый раз, когда я подходил слишком близко к чему-то, дверь захлопывалась перед моим носом. Буквально. Один раз меня вышвырнули из таверны на Пьяной улице, когда я задал «не тот вопрос». Второй раз какой-то тип в кожаной кепке проследил за мной до дома и всю ночь простоял под дверью, дыша в щель. Я затаился. И вот уже полгода просто живу. Считаю монеты. Чиню случайные будильники для соседей. И постепенно понимаю, что проигрываю. Магазин приносит копейки. Люди в Серебряном Орлеане не чинят часы — они покупают дешёвые фабричные поделки, которые ломаются через месяц, и выкидывают их, чтобы купить новые. Настоящее мастерство никому не нужно. Старые часовщики вымирают, как динозавры, а я — их последний глупый детёныш, который не понимает, что мир изменился. Сегодня утром, перед тем как открыть ставни, я пересчитываю кассу. Тридцать семь монет. Ровно. Семь медяков, двадцать латунных, десять серебряных. Кладу их в холщовый мешочек, затягиваю шнурок и вешаю на пояс. Грибб придёт около полудня. Я открываю дверь. На улице моросит дождь. Мелкий, противный, какой бывает в Серебряном Орлеане девять месяцев из двенадцати. Мостовая блестит, как спина чёрной рыбы. С крыши соседнего дома капает прямо в лужу, и капли выбивают монотонный ритм. Улица Тупиков Шестерён. Здесь никогда не бывает людно. Днём — несколько старух, таскающих авоськи с рынка. Вечером — пьяницы, ищущие, где бы опрокинуть ещё одну стопку. Ночью — крысы. Я выставляю на витрину самые красивые часы из тех, что остались. Напольные — с кукушкой, которая уже не кукует. Карманные — с эмалевыми циферблатами, на которых треснула краска. Один морской хронометр в медном корпусе — отец гордился им больше всего. Ядра приливов и отливов, лунный календарь, вечный завод. Работает до сих пор. Стоит бешеных денег. Никто его не купит. Сажусь на табурет за прилавком. Достаю из ящика наполовину собранный механизм — заказ от старьёвщика с Угольной улицы, старые настенные часы с боем. Бой сломан, один молоточек заклинило. Работы на час, платят восемь медяков. Я беру пинцет. Вставляю лупу в глазницу — медное кольцо с увеличительным стеклом, которое натирает переносицу, но я привык. Мир увеличивается, шестерёнки становятся огромными, и на время я забываю о долгах, о Гриббе, о тридцати семи монетах. В пинцете — крошечная ось. Я завожу её в отверстие на платине. Чуть поворачиваю. Щелчок. Это щелчок, который я люблю больше всего на свете. Не громкий. Не мелодичный. Просто — правильный. Когда деталь встаёт на своё место, мир становится чуточку менее хаотичным. В нём появляется порядок. Всё работает так, как должно. Если бы жизнь можно было починить, как часы, я бы провозился с ней не больше часа. — Фил! Голос с улицы. Я вздрагиваю и чуть не роняю ось. Лупа выпадает из глаза, цепляется за рубашку и повисает на шнурке. У витрины стоит Грибб. Арнольд Грибб, арендодатель, человек пятидесяти с лишним лет с лицом, похожим на кулак. Он невысокий, плотный, с короткими толстыми пальцами, которые пахнут дешёвыми сигарами и чем-то сладковатым — не то лакрицей, не то гнильцой. Одет всегда в один и тот же твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях. Пиджак не по погоде — летом в нём жарко, зимой холодно, но Гриббу наплевать. Грибб из тех людей, которые носят вещи, потому что они есть, а не потому, что подходят. Золотой зуб блеснул в утреннем тумане. — Фил, сынок, — говорит он ласково. Слишком ласково. — Отворяй-ка. Нечего прятаться за стеклом. — Я не прячусь, — отвечаю я. Встаю с табурета. Подхожу к двери, отодвигаю засов. — Доброе утро, мистер Грибб. — Доброе ли? — Он переступает порог, оглядывает мастерскую цепким взглядом. Видит чёрный круг на полу — всегда видит, хоть никогда не спрашивает. — Доброе утро бывает у тех, у кого есть деньги, Фил. А у тебя есть деньги? Я снимаю с пояса мешочек. Развязываю шнурок. Высыпаю монеты на прилавок — они раскатываются по дереву с жалобным звоном. — Тридцать семь, — говорю я. И добавляю, чувствуя, как земля уходит из-под ног: — Тридцати семи не хватает до сорока. Я отдам в пятницу. У меня заказ на восемь медяков, ещё один — на пятнадцать, если успею до... Грибб поднимает руку. Он не кричит. Он вообще редко кричит. Он просто смотрит — так, что хочется провалиться сквозь землю. — Фил, — говорит он медленно, как глупому ребёнку. — Мы договаривались. Третье число каждого месяца. Сорок монет. Не тридцать семь. Не тридцать девять. Сорок. Ты понимаешь слово «договор»? — Понимаю, — тихо отвечаю я. — Я тебя слушаю уже два года, — продолжает Грибб. — Два года я смотрю сквозь пальцы на твои «отдам в пятницу». Два года я не поднимаю арендную плату, хотя мог бы. Знаешь, сколько сейчас стоят такие квадраты в этом районе? Тридцать пять монет в месяц, Фил. Тридцать пять. А я беру с тебя двадцать. Двадцать, мать его, монет. И что я вижу вместо благодарности? Я молчу. — Тупое, голодное лицо, — говорит Грибб. — Грязную витрину. Гору поломанного хлама, который никто не купит. И тридцать семь монет, когда должен сорок. Он сгребает монеты со стола. Все до одной. Мешочек забирает тоже — хороший холщовый мешочек, мать его, отдельно денег стоит. — Ты теперь должен мне три монеты за этот месяц, — говорит он. — Плюс аренда за следующий — двадцать. Итого двадцать три монеты к третьему числу следующего месяца. А ещё я поднимаю тебе плату. Теперь двадцать пять в месяц. Понял? — Понял, — говорю я. Голос звучит ровно. Слишком ровно. — Не понял ты, — усмехается Грибб. — Но поймёшь. Скоро. — Он поворачивается к выходу, но у двери останавливается. Оглядывается через плечо. — Если через месяц не будет денег — я вышвырну тебя на улицу, Фил. Вместе с этим твоим… — он кивает на чёрный круг, — …с этим твоим мусором. Дверь хлопает. Звенит колокольчик. И я остаюсь один среди сотен мёртвых часов. Я стою, опершись руками о прилавок. Голова пустая. Слышу только собственное дыхание и капли дождя за окном. Двадцать пять монет в месяц. Плюс еда. Плюс масло для механизмов. Плюс налоги. Надо зарабатывать как минимум сорок монет в месяц, чтобы просто не умереть с голоду. Сорок монет. «Хронос» приносит пятнадцать в лучшем случае. Я закрываю глаза. Перед внутренним взором всплывает лицо отца. Спокойное, с мелкими морщинками в уголках глаз. Он сидит в этом же кресле, в этой же мастерской, с лупой в глазу, и говорит: «Знаешь, сынок, человек — это тоже механизм. Только у него нет инструкции». У меня нет инструкции. У меня нет денег. У меня нет ничего, кроме долгов и шестерёнки в кармане, которая греет бок всякий раз, когда я думаю о той ночи. Я опускаю руку в левый карман жилетки. Пальцы находят маленький медный кружок с шестью зубцами. Я глажу царапину на одном из них. — Что мне делать, пап? — шепчу я пустой мастерской. Ответа нет. Бывает только тишина и звон дождя по треснутому стеклу. А потом я слышу шаги. Тяжёлые. Уверенные. Чужие. Шаги человека, который не идёт мимо — он идёт сюда. Колокольчик над дверью звенит, и в мастерскую входит человек в длинном чёрном пальто. Кожаный воротник поднят до ушей. Шляпа с широкими полями надвинута на глаза. На левом мизинце — массивный перст ень с красным камнем. Он останавливается на пороге, не стряхивая дождь с плеч. И говорит: — Ты сын Часовщика? В руке у него трость с набалдашником в форме яблока. Мужчина замирает на пороге. Медленно, очень медленно поднимает трость и ставит её вертикально, опираясь на набалдашник. Яблоко. Медное, искусно выточенное, с выгравированными листьями. Такие вещи не носят простые люди. Такие вещи стоят больше, чем весь мой магазин вместе взятый. Он смотрит на меня из-под полей шляпы. Лица не разглядеть — только подбородок, бледный и гладкий, и уголок рта, чуть приподнятый в усмешке. — Осторожный, — говорит он. Не вопрос. Утверждение. — Это хорошо. Осторожные живут дольше. Он делает шаг в мастерскую. Закрывает за собой дверь — сам, не оглядываясь. Колокольчик звенит второй раз, и этот звон почему-то кажется мне похожим на звук захлопывающейся клетки. — Меня зовут Декстер Рой, — говорит он. — Я здесь не за починкой часов. — Я догадался, — отвечаю я, не двигаясь с места. Табуретка осталась у прилавка. Я столюсь, руки опущены по швам. Левая — в кармане, всё ещё сжимает шестерёнку. — У тебя есть долги, — продолжает Декстер Рой. Он медленно обходит мастерскую, разглядывая полки с часами. Останавливается напротив морского хронометра. Проводит пальцем по медному корпусу — без перчатки. Я замечаю, что на правой руке у него перчатка есть, а левая — голая. И на левом мизинце — перстень. Тёмный металл, красный камень. — Много долгов. Арендодатель Грибб — неприятный тип. Он поднимет тебе плату. Выжмет всё, что можно. А когда нечем будет платить — вышвырнет на улицу и заберёт магазин себе. У него уже есть покупатель, между прочим. Трактирщик с Пьяной улицы хочет открыть здесь закусочную. Я молчу. Откуда он знает про Грибба? Откуда знает про покупателя? Грибб говорил мне об этом только раз, полгода назад, когда я просрочил платёж на неделю. Декстер Рой поворачивается ко мне. Теперь он стоит в двух шагах — слишком близко. Я чувствую запах его пальто: мокрая кожа, озон и что-то сладковатое. Миндаль. — Ты умрёшь, Фил, — говорит он спокойно. — Не сегодня и не завтра. Но в этом городе мальчишке без денег, без семьи и без покровителей не выжить. Ты протянешь ещё полгода, может быть, год. Будешь чинить будильники для старух. Будешь считать каждую монету. А потом сломаешься. Заболеешь. Или просто устанешь. И всё. Он делает паузу. Я слышу, как тикают часы на стене. У меня их шестнадцать настенных, и все показывают разное время. Я давно их не синхронизировал. Каждый идёт в своём ритме — как люди в этом городе. — Я предлагаю тебе другой путь, — говорит Декстер Рой. — Работу. Я сглатываю. Горло сухое, как наждак. — Какую работу? Он улыбается. Я вижу уголок его рта — бледные губы, чуть приподнятые. Улыбка не добрая и не злая. Улыбка человека, который знает ответ на вопрос, который ты ещё не задал. — Я представляю организацию. У неё нет названия, потому что названия привлекают внимание. Мы занимаемся перевозками. Деликатными. Между Серебряным Орлеаном и Золотым. Между поверхностью и подземельем. Между грязью и роскошью. Между теми, у кого ничего нет, и теми, у кого есть всё. — Контрабанда, — говорю я вслух. Не спрашиваю. Констатирую. Декстер Рой пожимает плечами — одним плечом, лениво, как сытый кот. — Называй как хочешь. Люди в Золотом Орлеане хотят то, чего нельзя купить на законных основаниях. Старые механизмы, запрещённые книги, детали, которые Гильдия Инженеров объявила вне закона. А люди на поверхности хотят то, что есть только внизу. Лекарства. Хорошую еду. Иногда — просто надежду. Он достаёт из внутреннего кармана пальто маленькую вещицу и бросает её на прилавок. Это часы. Карманные. Корпус из чернёного серебра — тёмного, почти чёрного, с едва заметными прожилками. Я знаю этот металл. Я видел его только раз в жизни. В руках отца. Той ночью. Сердце пропускает удар. — Открой, — говорит Декстер Рой. Пальцы не слушаются. Я подхожу к прилавку, беру часы. Тяжёлые. Слишком тяжёлые для своего размера. Нажимаю на кнопку — крышка открывается с тихим, едва слышным щелчком. Внутри — не шестерни. Внутри — кольца. Тонкие, почти невесомые, вращающиеся в разных плоскостях. Между ними пульсирует голубоватый свет. Он тёплый. Живой. Я чувствую его кончиками пальцев, хотя это невозможно. — Что это? — шёпотом спрашиваю я. — Часы, которые не должен был видеть никто из живущих, — отвечает Декстер Рой. — Такие, как этот экземпляр, находят глубоко под землёй. В руинах. Их делали не люди, Фил. И они умеют то, что не умеем мы. Он забирает часы у меня из рук. Закрывает крышку. Прячет обратно в карман. — Твой отец держал в руках такие же, — добавляет он. — За две недели до смерти. Он получил заказ на ремонт от одного клиента. Очень богатого клиента. Из Золотого Орлеана. Я чувствую, как земля уходит из-под ног. — Ты знаешь, как он умер? Вопрос срывается с губ раньше, чем я успеваю его обдумать. Декстер Рой смотрит на меня долго. Так долго, что я успеваю сосчитать все удары своего сердца — двадцать три. — Я знаю, кто его убил, — говорит он наконец. — И я знаю, почему. Тишина. Дождь за окном усилился — теперь он барабанит по стеклу, как тысяч пальцами по крышке гроба. — Но эта информация не бесплатна, — продолжает Декстер Рой. — И небезопасна. Если я скажу тебе правду сегодня, ты будешь мёртв к закату. Как и я. Как любой, кто встанет между теми, кто охотится за этими часами. Он делает шаг к двери. — Я даю тебе три дня, Фил. Обдумай моё предложение. Работа на нас — нечестная, небезопасная и часто грязная. Но она платит. И она даёт тебе то, чего у тебя сейчас нет. — Что именно? — спрашиваю я. Голос хриплый, чужой. Декстер Рой открывает дверь. В мастерскую врывается ветер — сырой, холодный, пахнущий гарью и речной водой. — Шанс, — говорит он. — Настоящий шанс. Не выжить. А жить. Он уходит. Колокольчик звенит в третий раз.